A- A A+


На главную

К странице книги: Дашкова Полина. Точка невозврата.



Полина Дашкова

Точка невозврата

Лешенька


«Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Богом». (Св. апостол Павел, Первое послание к Коринфянам) 

Хирург В.Л., как обещал, позвонил мне в девять утра и сказал: «Ваш больной очнулся, настроение бодрое, улыбается, передает вам привет. Отдыхайте, постарайтесь выспаться». Я пролепетала слова благодарности и впервые за десять суток крепко уснула. Операция длилась восемь часов, но прошла благополучно. Наркоз «мой больной» перенес легко. Пока он в реанимации, к нему все равно не пустят, так что сегодня в клинику ехать не нужно. Я закрыла глаза и увидела «моего больного» совершенно здоровым. В институтской аудитории он сидел через ряд от меня, впереди, и вертелся, чувствовал мой взгляд. Я спрашивала себя: ну что ты на него уставилась? Он вовсе не в твоем вкусе. У тебя есть мужественный взрослый жених, а этот – мальчишка, ребенок. Он повернулся, поправил очки, сверкнул на меня глазом. Щеки его пылали. Я равнодушно подумала: ну вот, зачем мальчику такие роскошные золотые волосы, голубые глаза, нежный девичий румянец? Ему следовало бы родиться девочкой. Наверное, от него будут рождаться очень красивые девочки.

Просвеченная солнцем аудитория, пляска пылинок внутри толстых пологих световых столбов, быстрый поворот золотой лохматой головы, розовый абрис щеки, коричневая дужка очков, большие круглые заплаты на локтях изношенного свитера, – все это уже тогда, почти тридцать лет назад, стало воспоминанием, причем не моим, а нашим с ним общим. И две наши девочки, и долгие годы неразлучной жизни уже существовали в прошлом или в будущем. Не важно.

Наши поезда, самолеты, вертолеты, бесчисленные города, леса, моря, океаны, в которых он упорно учил меня плавать, – все вдруг взметнулось со дна моей души, закрутилось мгновенным радужным вихрем и улеглось на место, притаилось, оставив легкий озоновый запах.

В наше первое лето в тамбуре поезда Тюмень–Тобольск он спел мне песню «С одесского кичмана сбежали два уркана». Кажется, именно тогда мы впервые поцеловались. В Тобольске в гостинице нас поселили в разных номерах: его – в мужском, меня – в женском. Мы решили – как вернемся в Москву, срочно обзаведемся штампами в паспортах, чтобы впредь это безобразие не повторялось.

Мы терпеть не могли ритуалов. Сбежали с собственной свадьбы. После регистрации всего пару часов посидели за столом и отправились на вокзал, сели в поезд, укатили в далекий южный город. Уже взрослые, мы тихо удирали с разных торжественных мероприятий, с фильмов, концертов и спектаклей, которые нам не нравились. Мы были легки на подъем, бесконечно много ходили пешком по Москве, Питеру, Нью-Йорку, Парижу, Венеции, Праге. Мы забредали в глубь непроходимой тайги под Ханты Мансийском и видели медведя-людоеда. Мы встречали Новый год в студенческом забастовочном штабе в Братиславе в радостные дни «бархатной революции». Мы купались в Атлантическом океане на Брайтон-Бич, носились на мотоцикле по горному серпантину греческих островов, спускались в сталактитовые пещеры, летали на парашюте, привязанном к катеру, над Средиземным морем.

Я давно догадывалась, что прошлое – хорошо забытое будущее, а всякое новое знание есть воспоминание. Потом мне это подтвердили люди, весьма осведомленные – Платон, Блаженный Августин, Альберт Эйнштейн. Пространство не трехмерно, а время не линейно. Пространство может искривляться, время то и дело меняет темп и движется в разных направлениях. Прошлое живет в памяти, будущее – в воображении. Разница невелика.

Почти сразу после звонка хирурга я открыла глаза и вскочила. Нечто серое, размером не больше теннисного мяча, пронеслось надо мной. Странный шорох, сухой, пульсирующий, и дрожь воздуха – вот все, что я успела запомнить. Это был воробей. Он влетел в открытое окно спальни, ударился о зеркало, прочертил быстрые зигзаги под потолком, словно оставил какие-то ритуальные знаки, и вылетел прочь.

Я не верю приметам. Зачем они нужны? Мне и так уж все сказали врачи. Опухоль четвертой степени, метастазы. Впрочем, врачам я тоже не верю.

«Мой больной» лежал в проводах и трубках, как компьютер, к которому много всего подсоединили. Мой Лешенька смотрел на меня, улыбался и рассказывал, что в операционной и в реанимации потрясающе интересно. Похоже на путешествие в будущее или на голливудскую фантастику. Ему нельзя было ни пить, ни есть, но это мешало ему значительно меньше, чем невозможность жестикулировать. Рассказывая о чем-то, Лешенька размахивал руками так, что сшибал свои очки. Они бились, ломались, терялись, в конце концов он перестал их носить, и зрение его как-то само собой выправилось. Он водил машину по московским пробкам, по десяткам незнакомых городов, читал при тусклом свете самый мелкий шрифт, монтировал свои фильмы и отлично обходился без очков просто потому, что ему надоело каждый раз заказывать новые.

Я с самого начала попросила врачей не сообщать моему мужу подробности диагноза, размер опухоли, количество метастазов, и о воробье, залетевшем в спальню, я, разумеется, не сказала ни слова. Лешенька, в отличие от меня, верил врачам и приметам. Я убеждала его, что врачи вылечат, и придумывала приметы, которые это подтверждали. Я знала, что его болезнь они лечить не умеют, но верила, что он выздоровеет, просто потому, что ему надоест болеть.

Хирург С.Ю., который оперировал Лешеньку, зашел в палату, осмотрел его, весело поболтал с ним, потом увел меня в ординаторскую и очень подробно рассказал, какие органы и насколько сильно поражены метастазами.

«Там не осталось живого места. Этот вид опухолевых клеток самый агрессивный. Они растут очень быстро. Если вам нужно поплакать, не сдерживайтесь. Лучше здесь, чем там у него, в палате».

Я ответила, что плакать предпочитаю в одиночестве, дома в ванной. И вообще не собираюсь сдаваться.

«Хорошо», – сказал хирург и принялся рассказывать мне чудесные истории о том, как выживали самые безнадежные онкологические больные вопреки всем медицинским прогнозам.

После операции Лешенька поднялся на ноги удивительно скоро. Мы ходили по маленькой палате, со штативом капельницы, нам не хватало рук, чтобы держать все дополнительные склянки и пакеты, которыми он был обвешан. Но количество их с каждым днем убывало. Мы гуляли по коридору, наконец вышли в больничный парк.

Стояла волшебная золотая осень, теплая, сухая. Под ногами шуршали кленовые листья. Над головой сияло чистое, без единого облака, небо. Я говорила, что через год мы непременно приедем сюда, в Измайлово, и будем вспоминать эти наши послеоперационные прогулки, больницу, хирургов В.Л. и С.Ю. Они отлично сделали свое дело, спасибо им.

«С.Ю. я вспоминать не буду, – сердито проворчал Лешенька, – он к тебе откровенно клеится. Ты с ним часа два болтала в ординаторской».

Впервые за долгую жизнь я обрадовалась, что Лешенька меня ревнует. Раньше это пугало и раздражало. Он ревновал меня ко всему на свете, не только к людям, но и к вещам. Я должна была всегда носить колечки и сережки, которые он мне дарил, пить кофе из чашек, которые он для меня покупал, подробно рассказывать ему обо всех своих выступлениях, встречах с читателями, поездках, прочитанных книгах. Если какой-нибудь фильм или спектакль я смотрела без него, он обижался совершенно по-детски. Он ревновал меня даже к моим вымышленным героям. «Ты рядом, но тебя как будто нет, ты думаешь только о них, я слышу, как они там у тебя в голове ходят, разговаривают, кашляют, смеются и плачут».

Когда мы ждали первого ребенка, он вдруг заявил: «Ты будешь любить его больше, чем меня, и как же мне тогда жить?» Я решила, что он шутит. Но нет, это оказалось вполне серьезно. И дурацкая детская присказка «Вот я стану старый, толстый, лысый, и ты меня разлюбишь» тоже была вовсе не шуткой.

Во время одной из наших прогулок по больничному парку он сказал: «Мы жили слишком счастливо. Теперь за это приходится расплачиваться».

Я спросила: «С кем расплачиваться?» Он ответил: «Не знаю».

Хорошо заживали швы. Поднимался гемоглобин и лейкоциты. Были чистые легкие и здоровое сердце. Химиотерапевт сказал мне, что надежды нет, но есть шанс: молодой возраст и сильный резерв организма. В любом случае, такого больного нельзя оставлять без лечения. В отличие от хирургов, этот доктор мне не понравился. Азарт и амбиции никак не вязались с его трагической специальностью. Про себя я назвала его «доктор А.А.».

У нас не осталось ни времени, ни выбора. Когда обнаружили опухоль, она была такая огромная, что без операции Лешенька мог погибнуть в течение нескольких суток от кишечной непроходимости. Операция спровоцировала бурный рост метастазов, а их и так уж было полно. Следовало срочно начинать курс химиотерапии.

У медсестры, которая вкатила в палату штатив с капельницами, были так густо накрашены ресницы, что светло-серые глаза казались белыми. В большой банке покачивалась прозрачная, совершенно безобидная на вид жидкость. Лешенька старательно сжимал и разжимал кулак, чтобы вздулись вены.

За мгновение до того, как в вену вошла игла, я шагнула к сестре, отстранила ее профессиональную руку, обняла Лешеньку и прошептала:

– Пойдем отсюда.

– Конечно, Малышонок, поехали домой, – ответил он и принялся искать в тумбочке коробку конфет, чтобы подсластить недоумение белоглазой сестры.

Мы вышли в золотое осеннее утро. Мы сбежали. Я видела, как два силуэта, его и мой, растворились в солнечном свете на повороте аллеи больничного парка. Мы продолжали существовать, но в другом измерении. Пространство искривилось, вернее, скривилось в страдальческой гримасе. Все, что происходило здесь и сейчас, не могло быть реальностью, потому что здесь и сейчас присутствовала смерть, а в реальности ее нет. Как положено фантому, она окружает себя разнообразными ритуалами. Ритуалы завораживают.

Игла вошла в Лешенькину вену. Прозрачная жидкость потекла по трубке. Я не шевельнулась, не сказала ни слова. Я поступила разумно. Мой муж лежал в одной из лучших московских клиник, проходил курс интенсивной химиотерапии. Он был образцовым пациентом, смиренным, терпеливым и доверчивым. Я была образцовой женой пациента. Свежие овощные соки, супчики в термосах – для него. Конверты с крупными купюрами – для врачей. Шоколадные наборы и мелкие купюры без конвертов – для сестер.

После второго курса размеры и количество метастазов увеличились еще больше. Доктор А.А. сказал, что это значительно ухудшает прогноз, однако третий курс необходим, поскольку такого больного нельзя оставлять без лечения. Это не гуманно.

Перед третьим курсом нам дали короткую передышку. Невозможно было представить, что с того страшного дня, когда обнаружили опухоль, прошло всего лишь два месяца. За такой короткий срок мой муж не похудел – он растаял, от него ничего не осталось, как будто плоть его до костей обглодали пираньи. Вместо лица образовалась желто-серая маска скорби, словно злая колдунья превратила Лешеньку в кого-то другого. Мне хотелось стянуть маску и потихоньку сжечь, как сжег Иван-царевич лягушачью шкурку своей заколдованной суженой.

Мы все – он, дети, я – чувствовали себя персонажами жуткой сказки. Наши жесты, реплики, диалоги, монологи подчинялись законам какой-то чужой и, кажется, очень древней драматургии.

Я пыталась поймать ускользающий взгляд доктора А.А., спрашивала, уверен ли он, что третья химия нужна, если от первых двух стало только хуже? Он возмутился. Оставлять такого больного без медицинской помощи негуманно, бесчеловечно. Я подумала, что вот, появилось новое выразительное словечко в ритуальном течении наших с А.А. диалогов. Бесчеловечно.

Кроме доктора А.А. были, разумеется, другие. Пожилой светила, лучший специалист по Лешенькиному диагнозу, заявил, что лечат моего мужа неправильно. Они его убивают. Он так и сказал, вернее, воскликнул и добавил уже спокойно, сочувственно: этот вид опухолевых клеток не поддается воздействию химии. Печень вся в метастазах, она не справляется с химическим ядом и разрушается еще стремительней. Все яды остаются в организме. Я спросила: что же делать? Он ответил: срочно перекладывать из той клиники в нашу, в реанимацию, дома держать нельзя, до третьей химии он просто не доживет.

Я соединила его по телефону с доктором А.А. После пятиминутной беседы светило назвал А.А. игроком и мальчишкой. Между ними произошел неприятный конфликт. Потом, в очередном диалоге со мной, А.А. назвал светилу отсталым ретроградом и напомнил мне о шансе, который дает нам резерв молодого организма. Для шутки это было слишком жестоко.

Две недели Лешенька оставался дома. Он почти не мог есть, с трудом передвигался, но нам удавалось гулять и даже ходить в ближайшее кафе. По утрам он старательно делал гимнастику, пил свежие соки, травяные чаи, аккуратно принимал разные чудодейственные биодобавки. Баночками и коробочками была уставлена вся кухня. Я закупала эти пилюли в огромном количестве. Продавцы-консультанты твердили, что нужно увеличивать дозы, звонили и предупреждали, что в следующем месяце не будет поставок препарата, настоятельно советовали закупить сразу на полгода вперед, ибо лечение нельзя прерывать, рассказывали страшные истории, как кто-то пожалел денег, а потом уж было поздно.

Их голоса звучали сочувственно, ласково. К некоторым мы даже ездили, и Лешенька проходил всякие интересные альтернативные диагностики. Ему щупали пульс, заглядывали в глаза, к нему подсоединяли какие-то устройства, и на экране компьютера возникали разноцветные органы, испещренные загадочными знаками. Он слушал комментарии и советы очень серьезно, завел специальный блокнот, записывал туда расписание приема пилюль.

Я была благодарна продавцам-консультантам больше, чем дипломированным докторам. Доктора уже похоронили моего мужа. Продавцы консультанты обещали, что он выживет. Но главное – их пилюли были безвредны, в отличие от химии.

Лешенька беспрекословно верил и тем, и другим, твердил, что третий курс непременно поможет и отказываться нельзя ни в коем случае. Я не спорила. Доктор А.А. стал для него непререкаемым авторитетом. Почти каждый вечер, закрывшись в кабинете с телефоном, я тихо умоляла доктора хотя бы продлить передышку. А.А. сурово объяснял мне, что о передышке не может быть и речи. Даже думать об этом бесчеловечно. Пока остается шанс, нужно бороться.

О сильном резерве молодого организма доктор больше не упоминал. От организма ничего не осталось, все его системы разладились, всякое естественное отправление превратилось в пытку. Лешенька мужественно терпел, он готов был терпеть все, лишь бы выздороветь.

Я советовалась с разными специалистами, как облегчить очередное страдание. Гематологи, урологи, проктологи, эндокринологи, терапевты говорили примерно одно и то же. Нужны такие-то процедуры и такие-то лекарства, но ничего этого нельзя. У процедур и лекарств есть побочные эффекты, которые сразу убьют моего мужа.

Каждый специалист считал своим долгом напомнить: «Вы же понимаете, он обречен». Каждый давал подробное научное объяснение пытки. Из объяснения следовало, что причиной страданий была не болезнь, а химиотерапия. Но все равно необходимо продолжать, проводить третий курс. Иных способов лечения медицина пока не придумала. Да, третий курс не поможет. Вообще ничего не поможет. Все бесполезно.

Доктора искренне удивлялись, когда я просила не произносить этого при Лешеньке. Он же взрослый человек, неужели сам не понимает?

Нет. Он не понимал. Он старательно, изо всех сил лечился. Я на ходу училась смягчать боль и облегчать невыносимые симптомы при помощи всяких народных домашних средств, травяных отваров, настоек, мазей. Лешенька был уверен, что через пару месяцев начнет съемку очередного фильма, полетит в Краков, потом в Нью-Йорк. Осталось потерпеть немного, вот пройдем третью химию, отдохнем и станем жить дальше. Само слово «химия» звучало так, словно речь шла о школьном предмете. Надо хорошо подготовиться и сдать экзамен на «отлично».

Опять мы отправились по ненавистному маршруту, к девяти утра, натощак. Больничный парк облетел, стало холодно, моросил мелкий ноябрьский дождь. В Москве началась эпидемия гриппа. В клинике объявили карантин. Доктор А.А. милостиво распорядился, чтобы охрана пропускала меня в любое время, каждый день. Перед началом курса Лешеньке влили все необходимое, чтобы поднять до приемлемой нормы показатели крови.

Я спрашивала доктора, абсолютно ли он уверен, что поступает правильно? У нас осталось совсем мало времени, болезнь сама по себе мучительна, однако она все-таки милосердней лечения. Об этом говорят дипломированные врачи, это черным по белому написано во всех учебниках и справочниках.

Доктор обиделся: «Почему вы так плохо обо мне думаете? Неужели я кажусь вам таким легкомысленным и амбициозным человеком? Или вы считаете, что я иду на это ради денег? Нет! Я верю, у нас есть шанс остановить рост метастазов. Курс будет самый интенсивный, по новейшей методике».

Мне стало неловко, что я обидела благородного доктора, который искренне хочет нам помочь. Я попросила прощения. Слово «шанс» само по себе звучало волшебно. Никто из дипломированных докторов не давал нам ни единого шанса. Только А.А.

У Лешеньки почернели и скрутились спиральками вены обеих рук. Но белоглазая сестра была мастерицей своего дела, она всегда находила местечко, куда ввести иглу. В маленькой палате стояла невыносимая духота, но окно открывать не разрешалось из опасения простудить больного. Лешенька не мог спать от духоты и от боли. Боль никак не была связана с метастазами. Болели руки, изуродованные тромбофлебитом. Болел кишечник, сожженный интенсивным курсом. Болела кожа, она слезала клочьями и кровоточила.

«Я больше не могу, я хочу домой», – говорил Лешенька.

«Нельзя прерывать курс, ни в коем случае», – объяснял А.А.

«Если Леша вечером не берет трубку, мне страшно, что он уже в реанимации и я его больше никогда не увижу», – жаловалась я доктору.

«Успокойтесь, – снисходительно улыбнулся доктор, – в нашем отделении нет реанимации. Когда станет совсем плохо, мы его вам отдадим».

В подземном туннеле, соединявшем больничные корпуса, я часто встречала странное существо. Шарик на ножках. Совершенно круглая, раздутая женщина прогуливалась по туннелю. Лысую голову прикрывала косынка в цветочек. Лицо было бледно-серое, отечное, без бровей и ресниц, но с темными усами и бородкой. Я знала, что для посторонних глаз мой Лешенька, истощенный, желтый, выглядит не менее чудовищно. Мой муж, и эта незнакомая женщина, и другие обитатели отделения химиотерапии напоминали персонажей с полотен Босха.

Волоча по кафельному туннелю сумку с термосами, бутылками, банками, я вдруг отчетливо поняла: невозможно вылечить человека, так уродуя и унижая живую плоть. Конечно, это другая реальность, подмена, имитация реальности.

Я входила в маленькую душную палату, целовала желто-серую маску, натягивала чистые шерстяные носки на распухшие ледяные ноги. Приходилось разрезать резинки носков, иначе они не налезали. Лешенька был такой холодный, что у меня стыли губы и пальцы. Я поднимала его и упрямо повторяла про себя: «Все равно спасу, вытащу, отмолю». Мы чистили зубы, умывались. Нас неотлучно сопровождал штатив капельницы. Каждая ложка каши, каждый глоток овощного сока становились нашей победой. Если не было тошноты после еды, мы считали себя триумфаторами.

Рано утром в день выписки Лешенька позвонил и сказал: «Меня не отпускают. Слишком плохие анализы. Забери меня отсюда, я больше не могу».

Через час я была в клинике. Через три часа мне все-таки отдали моего мужа, но с условием, что мы будем регулярно вызывать на дом медсестру, сдавать анализ крови, отправлять результаты доктору А.А. по электронной почте и через десять дней вернемся на четвертую химию.

Когда мы вышли за ворота клиники, я знала совершенно точно: больше мы сюда не вернемся. В пасмурном ноябрьском свете не так заметна была страшная желтизна. Шапка, шарф, воротник куртки делали его облик почти прежним, в машине мы болтали о чем-то, что не имело отношения к болезни, к больнице, и стало казаться, что мы сбежали, ускользнули, возвращаемся в свой мир. Все страшное закончилось, мы живы, теперь нужно только выздороветь.

Мне было удивительно легко поверить в это. Тяжесть и абсолютную безнадежность диагноза я скрывала не только от Лешеньки, но и от наших детей, от близких друзей, от знакомых, вообще от всех, кого это волновало. Себе самой я врала точно так же, как другим, иначе я бы не выдержала.

Дома каждая минута была подчинена строгому расписанию приема пилюль, отваров, настоек. Опять мы делали гимнастику, гуляли, ходили в ближайшее кафе. Лешенька просматривал отснятый материал своего нового фильма.

Уже через несколько дней ушла боль, перестала слезать кожа, появился аппетит, невероятно улучшились показатели крови. Я аккуратно отправляла результаты анализов доктору А.А. Он ждал нас на четвертую химию.

У нас была давняя привычка рассказывать друг другу свои сны. Лешеньке снилось, что он участвует в каких-то соревнованиях. Добежит и выздоровеет. Попадет в цель и выздоровеет. Перепрыгнет препятствие и выздоровеет. Сны почему-то всегда прерывались в самый важный момент. Он не успевал узнать, удалось ли добежать, попасть в цель, перепрыгнуть препятствие.

Я спала урывками, вскакивала при малейшем шуме, боялась, что он встанет и упадет, что начнется тошнота и он захлебнется. Мне снился один и тот же кошмар. Гигантская розовая свиноматка в черном кружевном белье восседает на глинистом холме. Существа, отдаленно похожие на людей, маленькие, серенькие, иссохшие, ползут вверх, скользят по глине, тянут руки. Свиноматка спокойно и деловито сжирает каждого, кто приближается к ней. Они не замечают этого, она кажется им божеством, такая розовая, мягкая, величественная. Они упрямо ползут, оттесняют друг друга, покрываются слоями глины. Среди них мой Лешенька. Я пытаюсь остановить его, но не могу. Свиноматка смотрит на меня сверху вниз, надменно и насмешливо. У нее маленькие, водянистые глазки, густо обведенные бирюзовыми тенями. На голове пышный белокурый парик.

Я не рассказывала Лешеньке этот сон, придумывала для него другие сны, смешные, яркие, счастливые. Самой себе я повторяла: «Свиноматка – образ опухоли. На самом деле ее нет. Опухоль вырезали. Что же это?»

Я не чувствовала усталости, но однажды с удивлением обнаружила, что с меня сваливаются джинсы и обручальное кольцо соскальзывает с пальца.

«Ты не спишь, не ешь, только мной занимаешься, из-за меня не можешь работать. Тебе скоро это надоест», – говорил Лешенька.

Я терялась, не знала, что ответить. Мне становилось страшно, когда он так говорил. Я чувствовала рядом с нами постоянное чужое присутствие. Нечто ледяное, зловонное, наглое влезло в нашу жизнь. Уже не во сне, наяву, я видела свиное рыло, водянистые глазки. Оно никак не походило на общепринятый образ смерти, на скелет с косой. Оно было свиноподобным человеком или человекообразной свиньей, вполне упитанной, весомой, зримой. Оно копало огород, выращивало овощи и смотрело сериалы по телевизору. Оно распространяло вокруг себя удушливый зловонный дым обыденности, смертной скуки, прогорклого сала, водочного перегара, повседневного унылого предательства, тошных домашних склок, тлена, окончательного вечного небытия.

У того, кто подышит этим дымом, возникают галлюцинации. Потустороннее свиное хрюканье воспринимается как собственный внутренний голос, который твердит: никто никого не любит, все друг другу врут и завидуют. Жри, пей, ни в чем себе не отказывай. Кто смел, тот и съел, кто не успел, тот опоздал, за все надо платить. Ты состаришься, сдохнешь, тебя съедят черви, и ничего не останется.

Нужен очень сильный духовный иммунитет, чтобы не обмануться, не принять злобный бред за абсолютную истину. У кого-то сильный иммунитет, у кого-то слабый. Не знаю, с чем это связано.

Небытие умеет создавать свою реальность. Она кажется вполне убедительной. Серые денечки, бессонница и ночные кошмары. Одиночество. Неизлечимые болезни, катастрофы, несчастные случаи. Все бессмысленно и безнадежно. От всех прочих многообразных реальностей эта отличается лишь тем, что в ней нельзя жить.

«Я стану старым, толстым, лысым, ты меня разлюбишь. Мы жили слишком счастливо, теперь приходится за это расплачиваться. Из-за меня ты не можешь работать, тебе скоро надоест».  

Задолго до опухоли в нем, здоровом, красивом, талантливом, стало что-то происходить, меняться, незаметно, глубоко внутри. Чуть-чуть потускнел взгляд, потяжелела походка, сжались губы, появилась какая-то сумрачная тревога, настороженность, панический страх старости, отвращение к своему телу, недоверие ко мне, к детям, к самому себе. Он делал великолепные фильмы и уныло спрашивал: «Кому это нужно?» Какие-то телевизионные продюсеры, знатоки общественных вкусов и рейтингов говорили ему, что это скучно, и он верил. Множество обычных живых людей восхищались фильмами, он не то чтобы не верил, а просто не слышал. Дети и я повторяли, что он самый талантливый, красивый, любимый. Не слышал.

Еще до опухоли он незаметно для нас и для самого себя ускользнул в иллюзорную реальность и заблудился там. Я была уверена, что выберется. В незнакомых и самых запутанных местностях он всегда находил дорогу, даже без карты.

Природа рака до сих пор остается загадкой. Во всех тканях организма каждый день появляются безумные, произвольно делящиеся клетки. Но есть сложная, мудрая система защиты внутри организма. Пока она работает, безумные клетки не опасны. Но если система защиты блокируется, они неудержимо размножаются, образуют опухоль. Она вырабатывает особый белок, который вызывает рост сосудов, и притягивает к себе все соки организма, по кровеносному руслу распространяет свое безумие на всю систему. Так возникают метастазы.

Опухолевые клетки живут только ради самих себя. Им все безразлично. Их цель – жрать, делиться, создавать свои бесчисленные копии. Их суть – абсолютный, ледяной эгоизм. У них нет индивидуальности и клеточной памяти. Это дает им возможность выживать, когда гибнут их мирные разумные собратья. Развитие раковой опухоли происходит в точном соответствии с теорией Дарвина. Естественный отбор. Выживают сильнейшие.

Методы лечения под стать болезни, также жестоки и загадочны. Средневековые врачи лечили рак мазями и пилюлями из человеческих испражнений. До сих пор это практикуется в так называемой альтернативной медицине.

Дипломированные онкологи, оснащенные современной сложнейшей техникой, действуют жестко и решительно. Жгут рентгеном, травят гормонами и химией. Уничтожать опухолевые клетки таким способом все равно что бомбить город, в котором повысилась преступность, вместе со всеми домами и жителями. Понятно, что у бандитов больше шансов отсидеться в убежищах, чем у обычных законопослушных граждан. Выживает сильнейший, жаднейший, хитрейший. Вот логика иллюзорной реальности.

Я прочитала море разнообразных текстов о раке. Я читала и думала: «Все это весьма любопытно, поучительно, однако при чем здесь мой Лешенька? Он так старательно, терпеливо лечится, выполняет предписания врачей и продавцов-консультантов, готов лечь и на четвертую химию, если на этом будет настаивать доктор А.А.».

Улучшение оказалось последней короткой передышкой. Желтуха нарастала вместе со слабостью и постоянной мучительной тошнотой. Когда пришел результат очередного анализа крови, мне пришлось закрыться в ванной, чтобы выплакаться хоть немножко, иначе слезы бы задушили меня.

Позвонил разгневанный А.А. «Почему вы не присылаете мне результаты анализов?» Я спросила: «Зачем?» Он ответил: «Ну, мне же интересно. При такой локализации метастазов химиотерапию стали применять совсем недавно, я хочу понаблюдать динамику». Я сказала: «Бог вам судья», – и повесила трубку.

Лешенька уже не мог ходить самостоятельно, но смириться с этим не желал, вставал, шел, падал. Я поднимала. С каждым разом это было все трудней. Он говорил: «Не сумеешь. Надорвешься». Я молилась про себя, а вслух повторяла: «Ничего, ты легкий, мы поднимемся, что бы ни случилось, мы все равно поднимемся».

Я перестала звонить врачам, мне надоело слышать, что мой муж обречен, остались считаные дни и ничего нельзя сделать.

«Позвони всем врачам, спроси, почему я так слабею!» – требовал Лешенька.

Однажды мне все-таки пришлось вызвать «скорую». Отказали почки. Опять я услышала те же опостылевшие речи. Мне предложили госпитализировать его. Я спросила: зачем, если все равно ничего сделать нельзя? Мне ответили: вы не справитесь, это невозможно, у вас тут дети.

Они уехали. Я заварила петрушку в молоке, еще какие-то травки. Утром почки заработали.

Однажды ночью я проснулась и обнаружила, что Лешенька не дышит. Я стала целовать его и просить: «Дыши, дыши, вернись, пожалуйста».

Он вернулся, открыл глаза, испуганно забормотал: «Малышонок, что это было? Где я был? Ничего не понимаю, не помню. Не отдавай меня туда, там очень страшно».

Это повторялось часто, по несколько раз в сутки. Но мы все равно поднимались, умывались, одевались, даже делали некое подобие утренней гимнастики и завтракали за столом.

Я давно уж не выходила из дома, но близился Новый год. Я отправилась в торговый центр и купила Лешеньке легчайшую, очень теплую куртку на гагачьем пуху, с лисьим воротником. Дети нарядили елку. Впервые за многие годы не было никаких гостей, только телефонные звонки с осторожными поздравлениями и пожеланиями, чтобы все плохое осталось в уходящем году.

Когда забили куранты, мы чокнулись свежим морковным соком. Лешенька сидел за столом, рассматривал свою куртку, гладил лисий воротник, но примерить не сумел. Каждое движение давалось ему с огромным трудом.

Мы уложили его. Больше он не вставал. Его нельзя было оставить одного ни на мгновение, он сразу переставал дышать. Мы с детьми по очереди возвращали его, он открывал глаза и опять был с нами, дышал, разговаривал, жил.

Первого января пришел священник, Лешенька исповедался и причастился. Второго января я вызвала врача, разумного милосердного терапевта, просто чтобы послушал сердце, измерил давление, что-нибудь посоветовал.

Стрелка тонометра плавно прошла по кругу, не останавливаясь. Врач попробовал еще, и еще раз, молча, выразительно взглянул на меня. Потом, наедине, сообщил: давления нет, сердцебиения нет. Только мозг живет. Я спросила, сколько у нас осталось времени. Он ответил: нисколько. Это может случиться в любую минуту.

Когда врач уехал, Лешенька мрачно произнес: «Объясни мне, что значит вся эта суета? Ты решила отдать меня в больницу? Ты устала и больше не можешь?»

В дверном проеме замаячило знакомое свиное рыло. Водянистые глазки надменно щурились. Свиноматка стояла в прихожей у зеркала, поправляла златокудрый парик, подмазывала веки бирюзовыми тенями.

Я помолилась про себя, а вслух объяснила Лешеньке, что никуда не собираюсь его отдавать и совершенно не устала, он моя радость, мое солнышко, самый любимый, красивый, талантливый и что бы ни случилось, мы поднимемся.

Свиноматка насмешливо хрюкнула и исчезла. Лешенька попросил, чтобы я наклонилась к нему, обнял меня, долго не отпускал, потом вспомнил, что пора принимать очередную порцию биодобавок.

Ничего у него не болело, но он икал и не мог удобно улечься. Мы с детьми выстраивали разные конструкции из подушек, то было слишком высоко, то слишком низко. Мы ставили его любимые фильмы, включали музыку, по очереди читали ему вслух «Повести Белкина». Дети соскребали снег с карниза. Ему нравилось сжимать в кулаке снежок.

Давно настала ночь, мы дышали вместе, возились с подушками, по очереди растирали ледяные распухшие ноги, тонкие, как веточки, руки. Лешенька говорил: «Сделай что-нибудь, чтобы я мог продышаться, у тебя же все получалось, мы до сих пор справлялись, сейчас сделай что нибудь».

Врач оставил мне набор препаратов, которые снимают судорожную икоту, поддерживают кровообращение и работу сердца, проинструктировал, что, когда и в какой дозировке вводить, но предупредил, что все это в принципе бесполезно. И реанимацию вызывать не нужно.

Я делала инъекции в бедро. Лешенька сказал, что я научилась отлично колоть, он совершенно ничего не чувствует. Стоило мне на секунду выйти из комнаты, дети кричали: «Мама, он не дышит!»

Я неслась назад, и мы начинали дышать. Я знала, это не может продолжаться бесконечно. Дети совершенно измучены, у меня кружится голова и подгибаются коленки от слабости. Я спросила: «Господи, что мы делаем?»

И тут же получила простой, ясный ответ. Мы собираем его в дорогу. Наша любовь и нежность – вот все, что он может взять с собой. Это багаж особого рода. Чем его больше, тем легче путь.

Звук его дыхания изменился, появились булькающие хрипы. Лешенька попросил: «Уберите дым, вся комната в дыму».

Свиноматка нагло, по-хозяйски, расхаживала по квартире. Она принарядилась, бесформенный торс был обтянут кофтой с розами и люрексом.

«Помолись, Малышонок», – спокойно произнес Лешенька.

Я и так уж молилась. Вслед за мной и за детьми он повторял слова молитвы. Дым рассеялся, остался только в углу, под потолком. Свиноматка зависла там же, жадно зыркала на нас подведенными глазками, насмешливо похрюкивала.

Инъекции не помогали. Хрипы звучали все громче, слышать их было невыносимо. Лешенька попросил вызвать реанимацию. «Мне очень плохо. Ты не справляешься, нужна профессиональная медицинская помощь».

Они приехали очень быстро. В груди у него клокотало, не прекращалась икота. Они сказали, что это агония. Я попросила вколоть что-нибудь, чтобы как-то облегчить. «Вы уже вкололи все, что можно», – сказал доктор, разглядывая ампулы на столике у дивана.

Детей и меня вывели из комнаты, закрыли дверь. Один доктор остался с Лешенькой, второй поил нас успокоительными микстурами. В четыре утра они открыли дверь и разрешили зайти.

Передо нами было спокойное, чистое Лешенькино лицо. Я подумала: вот и прошла эта проклятая желтуха. Нет больше страшной чужой маски, нет никакой свиноматки, дым рассеялся окончательно.

С того дня, когда обнаружили опухоль, прошло меньше четырех месяцев, но казалось, прошли долгие годы. Впервые за этот бесконечный срок я позволила себе заплакать при нем, рядом с ним. Слезы оказались жгучими, как кислота. Они выжигали глаза. Я почти ослепла, внешний мир виделся смутно, словно сквозь перевернутый запотевший бинокль.

Примерно через сутки, когда мне удалось уснуть, я почувствовала легкое сухое прикосновение его губ, услышала испуганный шепот:

– Малышонок, объясни, что происходит? Они все говорят, что я умер. Это правда?

– Неправда.

– Тогда почему ты и дети постоянно плачете?

– Ты очень тяжело болел. Но тебе лучше забыть это.

– Я болел и умер.

– Ты не умер. Смерти нет хотя бы потому, что я люблю тебя, так же сильно, как любила.

– А тело? Я не могу на него смотреть, мне страшно.

– И не смотри. Зачем? Это всего лишь тело. Вроде старой изношенной одежды.

– Где же я? Что мне теперь делать?

– Не знаю. Ты всегда лучше меня ориентировался в пространстве и находил дорогу. Сейчас ты здесь, со мной, с детьми, потом полетишь куда захочешь. Ты свободен. Ты продолжаешь мыслить и чувствовать, уже самостоятельно, без помощи мозга и органов чувств.

– Ты в этом абсолютно уверена?

– Я люблю тебя, значит, ты существуешь. Невозможно любить то, чего нет.

Ее величество пробка


В центре Москвы, на стоянке торгового центра, у закрытых ворот, стоял новенький белоснежный «Лексус». Водитель несколько раз просигналил, но ворота не открылись. Тогда он вылез из машины и направился к будке охранников. Коренастый, гладкий, молодой, в мешковатых джинсах и алом пуховике, он шел и орал. Крик перекрывал все прочие звуки, гудки других машин, ожидавших выезда вслед за его «Лексусом», музыку из салонов, рев проспекта.

Один из охранников мужественно вышел навстречу орущему алому пуховику. Содержание крика понять было непросто, поскольку никаких слов, кроме матерных, пуховик не употреблял. Смысл сводился примерно к следующему: если ворота не откроешь сию минуту, убью, порву на части, закатаю в бетон, и вообще, трам-пам-пам, уничтожу все живое, что встретится на пути.

Достаточно было мельком взглянуть в лицо хозяину «Лексуса», чтобы понять: свои обещания он выполнит, возможно, не сейчас, но когда-нибудь непременно выполнит.

Минуты три охранник терпеливо слушал, наконец, дождавшись короткой паузы, мирно произнес:

– Еще двадцать рублей с вас.

Пуховик, передохнув секунду, опять завопил. Он не хотел платить двадцать рублей. Он считал, что это несправедливо, поскольку его «Лексус» простоял тут сорок пять минут, а не час.

Очередь к воротам росла. Гудки звучали все громче, но они не могли заглушить крика. К перечню предполагаемых жертв прибавились близкие родственники охранника, прежде всего его мама. Охранник любил свою маму. Ее честь и ее жизнь стоили, безусловно, дороже двадцати рублей. Он нажал кнопку, и ворота открылись. Красный пуховик побежал к своей машине, хлопнул дверцей так, словно красавец «Лексус» был тоже виноват перед ним, нажал на газ и ринулся вперед.

Охранник сплюнул, вернулся в теплую будку, взял газету, ручку, зевнул и обратился к своему напарнику:

– Насекомое, вредитель культурных растений. Семь букв.

– Гусеница, – ответил напарник.

На проспекте «Лексус» застрял в пробке. Рядом с ним, почти вплотную, встал старый «Форд», такой потрепанный и грязный, что нельзя было определить цвет и разглядеть номерные знаки. Машина дрожала как в лихорадке. Салон мог вместить не более пяти человек, но в него набилось семеро. Самому старшему восемнадцать. Он сидел за рулем и трясся в ритме музыки «техно». Остальные тоже тряслись. Четырем мальчикам и трем девочкам безумно хотелось танцевать. Они наелись таких таблеток, от которых тело пляшет само по себе, не уставая, как угодно долго, а мозги отключаются и все вокруг кажется смешным. Дядька в белом «Лексусе» в красном пуховике дико смешной. Дед в зеленой «шестерке» слева еще смешней. Он низко опустил голову. Он спал за рулем.

Стадо машин застыло. Кто-то нервно сигналил, кто-то ждал, разговаривал по телефону, пил, ел, читал, слушал новости.

Пробка сдвинулась на пару метров. «Форд» и «Лексус» проехали вперед, а «шестерка» осталась стоять. Старик за рулем не шелохнулся, никак не отреагировал на сердитые гудки позади него. Впрочем, скоро гудки стихли. Стадо машин опять встало, и никто не заметил короткой паузы в движении, маленького сбоя в общем однообразном ритме.

Мальчик на водительском сиденье «Форда» икал от смеха. Теперь вместо «шестерки» слева от него стояла синяя «Тойота» и гудела. Многие водители начинали сигналить, но мужчина за рулем «Тойоты» особенно упорствовал. Давил и давил на кнопку, при этом голова его была повернута назад, рот быстро двигался.

Мальчик в «Форде» не слышал, что говорил этот мужчина, даже гудки едва пробивались сквозь бешеные волны «техно». Но выражение лица водителя «Тойоты» казалось невозможно смешным. Еще смешней была женщина на заднем сиденье. Живот, как гора, глаза выпучены, рот открыт. Мужчина что-то говорил ей, сигналил, хватался за свой мобильник, дергался, как будто тоже наелся таблеток и слушал «техно».

Пробка опять сдвинулась на несколько метров. Мальчик нажал на газ. Ему и его друзьям было так хорошо, так весело, что казалось, колеса сейчас оторвутся от грязной мостовой и машина взлетит как вертолет. Вместо этого «Форд» врезался в бампер желтого «Опеля». Удар получился несильный, мальчика лишь слегка тряхнуло, грохот «техно» стих. На самом деле просто закончился диск, но встряска и внезапная тишина подействовали странным образом. Что-то сместилось в затуманенной голове. Мальчик был совершенно уверен, что машина взлетит и будет плавно, свободно парить над пробкой, над проспектом, над сумеречным городом, танцевать, не уставая, как угодно долго. Но этого не случилось по вине водителя желтого «Опеля». Совсем не смешной, мерзкий «Опель», коварный злобный враг, нарочно встал на пути и не дает разогнаться.

Гримаса смеха превратилась в гримасу ярости. Мальчик выскочил из машины, подошел к «Опелю» и, ни слова не говоря, врезал кулаком в кожаной перчатке по стеклу со стороны водительского сиденья.

Пробка между тем стала редеть. Первым из стада вырвался белый «Лексус». Человек в красном пуховике молчал и смотрел прямо перед собой. Губы его были плотно сжаты, но в голове продолжал звучать все тот же вопль. Человек орал про себя и думал матом. Ненависть к охранникам, которые требовали лишние двадцать рублей, не успела угаснуть в нем, а уже вспыхнула ненависть к пробке, к машинам вокруг него, к толпе пешеходов, медленно ползущей перед ним, ко всем вместе и к каждому в отдельности. Ко всему живому, что возникало на его пути.

Зеленая «шестерка» стояла на том же месте. Вокруг сигналили машины, сердито визжали тормоза. Из кармана куртки старика звучала мелодия мобильного, детский голос в десятый раз пел одно и то же: «От улыбки хмурый день светлей».

Синяя «Тойота» проехала совсем немного, свернула в тихий переулок. Женщина на заднем сиденье тяжело дышала, вскрикивала и повторяла:

– Ой, мамочки! Нет! Не могу, не могу больше!

Водитель говорил по телефону через микрофон:

– Что? Что мне делать? Да, сейчас! Подождите, ничего не слышу! Нет! Ничего не вижу!

Он действительно ничего не видел и не слышал. Уже стемнело. Женщина на заднем сиденье громко кричала.

– Прежде всего зажгите свет в салоне, – объясняла в телефонных наушниках диспетчер «скорой». – Так. Ну, посмотрите, что там у нее?

– Там все мокро вокруг и что-то круглое вылезло! Нет! Опять спряталось! Скоро вы приедете?

– Бригада к вам выехала, но стоит в пробке. Мы с вами давайте-ка успокоимся, папаша.

– А! Оно опять лезет, это круглое. Что мне делать?

– Слушайте меня внимательно, папаша, и делайте то, что я говорю. Сейчас будем рожать.

Осколки стекла могли бы поранить лицо водителю «Опеля», но он успел отпрянуть. Мальчик, не дожидаясь, пока водитель придет в себя после шока, кинулся прочь, к своему «Форду». Пару метров он не пробежал, а как будто пролетел по воздуху, вскочил за руль, не обращая внимания на возгласы протрезвевших приятелей, визг испуганных девиц, помчался вперед, свернул в какой-то двор, оттуда на тихую улицу и дальше, вперед, до ближайшей пробки.

К зеленой «шестерке» подъехала машина ГИБДД. Вышел молодой капитан, постучал в стекло со стороны водителя, заглянул в салон, нерешительно тронул ручку, но дверь была заблокирована. Телефон в кармане старика молчал, то ли звонить перестали, то ли кончилась батарейка. Легкая тень пробежала по лицу капитана, сам собой вырвался слабый печальный вздох.

Старику стало жаль капитана, жаль спасателей, которым придется взламывать дверцы его старой колымаги, жаль жену, детей, внуков и это, еще теплое, тело в колымаге, на водительском сиденье, с головой, упавшей на руль, с беспомощно повисшими руками. Да, тело тоже было жаль, хотя старик точно знал – телу теперь уж все равно, ничегошеньки оно не чувствует.

Стемнело. Огромный город не мог вместить столько машин, столько людей и в часы пик замирал, как будто хотел отдышаться. Останавливалось время. Мерцали разноцветные огни. Светящиеся, переливающиеся миллионами огней трассы, между ними громады домов, огни в окнах, ровные жемчужные цепочки фонарей.

Старик смотрел и удивлялся, почему никогда прежде не замечал этой удивительной красоты. Сверху не видно было уличной грязи, не пахло выхлопными газами и бензином, таяли резкие звуки сигнальных гудков, тревожный вой сирен, нервный рык моторов. Из всей бесконечной разноголосицы музыки, радионовостей, телефонных звонков и разговоров старик слышал единственный голос, отчаянный, горький и счастливый. Первый крик новорожденного ребенка.

В салоне «Тойоты» горел свет. Возле машины собралось несколько любопытных прохожих. Заглядывали в окна. Мокрое красное личико младенца обиженно морщилось. Еще пульсировал синеватый канатик пуповины. Всех интересовало, кто родился – мальчик или девочка.

Балет


Лет с трех я упорно пыталась преодолеть закон земного притяжения. Я влезала на книжный шкаф и смело бросалась вниз, стараясь долететь до дивана. Я размахивала руками, каркала и чирикала. Я считала, что эти звуки – тайные заклинания, которые произносят птицы, чтобы удержаться в воздухе.

Диван стоял далеко, у противоположной стены. Долететь до него мне не удалось ни разу. Но я не сдавалась. Я хотела немножко полетать, я верила, что смогу, мне это постоянно снилось.

В шесть лет бабушка впервые повела меня в музыкальный театр на «Лебединое озеро». Я знала, что балет – это когда только танцуют и ничего не говорят. Танец сводился для меня к чинной «полечке» и тяжеловесному гопаку на утреннике в детском саду, и я заранее с тоской представляла себе, как в театре на сцене взрослые мужчины и женщины три часа будут перебирать ногами, подскакивать и приседать.

Был мрачный дождливый день, серые улицы, давка в троллейбусе, толпа в театральном гардеробе. Следовало непременно снять сапоги и надеть лаковые красные туфли, которые я ненавидела. Нас толкали, один мой сапог упал и тут же был затоптан толпой. Бабушка нервничала и злилась. Я едва сдерживала слезы. Сапог найти не удалось, раздался третий звонок, строгие старушки в синих костюмах закричали: «Быстрее! Вы опоздаете!»

В зале погас свет. В темноте, извиняясь, задевая чужие колени, мы добрались наконец до своих мест. Из ямы под сценой звучала музыка, нежная, но довольно скучная. Я почти каждый день слышала ее по радио. Передо мной, в проемах между затылками, не было ничего, кроме занавеса. Я думала о своем сапоге. Бабушка грозным шепотом требовала, чтобы я перестала ерзать. Я уже готова была тихо сползти с кресла, спрятаться под ним и немного поспать, потому что мои сны были куда интересней этого унылого зала с его тяжелым занавесом и музыкой из ямы.

Но тут занавес открылся. Сначала я испугалась, что действительно уснула и бабушка будет меня ругать, ибо спать в театре неприлично. На всякий случай я ущипнула себя и потерла глаза. То, что происходило на сцене, было похоже на один из лучших моих снов, только там я сама летала, а здесь это делали другие.

Таинственный, невозможный мир, о котором я всегда знала, но никому не говорила, существовал на самом деле, я видела, как сказочные существа легко парят в воздухе, кружатся, рассказывают красивую историю не словами, а руками, ногами, телом. Я сразу полюбила музыку из ямы, потому, что именно она помогала обычным живым людям стать невесомыми.

Спектакль кончился, под гром аплодисментов танцовщики выходили на поклоны. Я пробралась ближе к сцене, увидела, как они тяжело дышат, какие они потные и счастливые, как сильно у них накрашены глаза.

По дороге домой, шлепая по лужам в благополучно найденном сапоге, я поклялась бабушке, что больше никогда не буду прыгать со шкафа.

В хореографической студии приходилось часами, день за днем, месяц за месяцем, приседать и поднимать ноги у станка. Партерный эксерсис, классический эксерсис, растяжки, когда на тебя, растянутую в прямом шпагате, сложенную вдвое, садится верхом кто-нибудь потяжелей. Мышцы гудят, и кажется, что сейчас лопнут от невозможного напряжения, а потом опять к станку, и снова бесконечные плие, батманы, окрики: «Тяни носок! Держи спину! Следи за коленом! Ногу выше!»

Я так уставала, что мне больше не снились сны. Каждое утро я повторяла про себя старинную балетную поговорку: «Если ты проснулся и у тебя ничего не болит, значит, ты просто умер». Наконец мне это надоело. Я поняла, что не получаю никакого удовольствия, выполняя вместе со всеми по команде батманы тандю, фондю и фраппе, разучивая танцы, которые придумал кто-то другой.

Много лет я сочиняю свои истории и знаю, что словами могу выразить значительно больше, чем движениями рук, ног, тела. Иногда мозги у меня гудят, как натруженные балетные мышцы. В таких случаях помогает рок-н-ролл.

У меня осталась неплохая растяжка и прыгучесть. Недавно на популярном телевизионном шоу мне пришлось станцевать канкан. Меня переодели в подобающий костюм. Вместе со мной скакали три профессиональные танцовщицы. В финале надо было с прыжка опуститься на шпагат. Я сделала это, и пока звучали аплодисменты, я была так счастлива, как будто сумела долететь от шкафа до дивана.

Как я снималась в кино


Свой первый гонорар я заработала за то, чего делать не умела и не хотела. Я снялась в кино.

Началось все с собаки. Ее звали Гелла. Это была моя первая собственная собака, черный доберман-пинчер. Она отгрызала каблуки у нарядных маминых туфель и сумела квадратную коридорную тумбочку сделать круглой, аккуратно обкусав углы.

К началу моей короткой актерской карьеры мне было десять лет, Гелле шесть месяцев. Стояла весна, все таяло. После прогулки собаку следовало мыть. Я налила в ванную немного теплой воды, добавила в воду почти всю бутылку средства «бадузан» и умудрилась посадить туда собаку. «Бадузан» пах сосной и давал обильную пену. Гелле это не нравилось, она фыркала и брыкалась. Я держала ее за ошейник, намыливала губкой, поливала душем. И в этот момент раздался звонок в дверь.

– Сиди. Я сейчас, – сказала я собаке и побежала открывать.

На пороге стояла мамина подруга. Я знала ее всю жизнь, она часто приходила к нам в гости, ничего необычного в ее визите не было, но из за ее плеча выглянул некто, и я застыла с открытым ртом.

Сначала я решила, что это галлюцинация. Маленькая, лысая, обаятельная галлюцинация в замшевой куртке. Детское божество. Ролан Антонович Быков.

Моего секундного замешательства хватило Гелле, чтобы выпрыгнуть из ванной и встретить гостей. Паркет в коридоре, новый белоснежный плащ маминой подруги, замшевая куртка божества – все покрылось хлопьями бадузановой пены и размокшей грязью с Гелкиных лап.

Мне трудно вспомнить, что было дальше. Кажется, я поила их чаем и, как умела, развлекала до прихода родителей.

Через неделю к моей школе подъехал автобус, на котором было написано: «Мосфильм». Помощник режиссера заглянула в класс и попросила, чтобы меня отпустили на съемку к Быкову.

Снимался фильм «Телеграмма». Пробы давно прошли, все лучшие детские роли были распределены. Гример долго крутила мою стриженую голову и размышляла вслух: не надеть ли парик, а то не поймешь, это девочка или мальчик.

Парик не надели, только слегка подрумянили щеки и отвели в какую-то комнату, где было много детей разного возраста.

В ожидании съемки мы разбегались по павильонам, костюмерным, гримерным. Взмыленные администраторы носились и загоняли нас обратно, но мы опять разбегались. Сильное впечатление на меня произвели два водяных, они вместе с бабой ягой ели сосиски в буфете, и живой медведь. Его вели по коридору на поводке, в собачьем наморднике.

Я должна была сниматься в сцене, где герои фильма приходят в школу, в физкультурный зал. Там одновременно занимаются баскетболисты, гимнастки и репетирует драмкружок. Роль у меня была со словами. Целых четыре слова: «Третий звонок» и «субчик-супчик». Я сидела на гимнастическом козле и все это произносила. «Третий звонок» – это был мой личный текст. А «субчик-супчик» повторяли хором все дети, которые играли репетицию школьного драмкружка.

Съемочных дней было, кажется, десять. Каждый раз волшебный мосфильмовский автобус подъезжал к моей школе, помощник режиссера заходила в класс и на глазах у всех забирала меня с урока. Мой авторитет в классе возрос до космических высот.

Однажды из-за меня прервали съемку. В тот момент, когда у меня лучше всего получилось сказать «Третий звонок», в павильоне раздался вопль: «Стоп!» У меня были другие носки, не те, что вчера. Волшебный автобус повез меня домой. Помощник режиссера вытряхнула на пол содержимое корзины с грязным бельем, выбрала из дюжины пар именно те, вчерашние, и заставила надеть. Я забыла, какие на них были полоски, а она помнила.

На премьеру «Телеграммы» в Дом кино мне разрешили привести человек пять друзей. Мы напряженно ждали сцену в физкультурном зале.

Наверное, секунды две в кадре, на заднем плане, был виден тощий черненький мальчик, сидящий на гимнастическом козле. Слова «Третий звонок» прозвучали, но как-то отдельно. Когда все хором повторяли «субчик-супчик», меня в кадре уже не было.

На свой гонорар я купила красивую лампу, похожую на старинный газовый фонарь, теплые тапочки для прабабушки, резиновую игрушку с пищалкой для Геллы и очень много мороженого.

Брюки дев.



На фоне убогого ширпотреба семидесятых школьная форма казалась шедевром дизайнерского искусства. Коричневое платье и черный фартук выглядели не так уродливо и даже по своему стильно. Наверное, потому, что сохранились почти неизменными с дореволюционных, гимназических времен.

Форма моего детства отличалась удивительным разнообразием. Было два варианта платьев. Прямое, как мешок, и отрезное, с юбкой в складку. Бретели фартуков с крылышками и без. Крылышки, в свою очередь, могли быть обычными и плиссированными. Впрочем, плиссированные крылышки считались дефицитом. К платью полагалось пришивать белый воротничок и манжеты, тоже разнообразные, простые и кружевные. Выглядело это вполне симпатично, во всяком случае, лучше, чем любая другая одежда, доступная ребенку из средней советской семьи.

Я помню душный ужас «Детского мира». Пудовые пальто в серую елочку, на ватине. Войлочные черные ботинки. Их называли «прощай молодость» и выпускали всех размеров, от самого маленького, детского, до самого большого, мужского. Унылая фланель платьев цвета хаки в красных и желтых цветочках. Хлопчатобумажные колготки, темно-коричневые и мышиные. Коленки вытягивались и отвисали. Верхняя часть была широкой, как у кавалерийских галифе. Такой фасон объяснялся тем, что хорошая девочка непременно наденет под них теплые панталоны, или, как говорила моя бабушка, «трико».

Сей уважаемый предмет туалета остался в далеком прошлом, когда колготок никто еще не знал, а носили чулки на подвязках. Но почему-то детские колготки продолжали выпускать в виде галифе вплоть до конца восьмидесятых.

«Трико» я, к счастью, никогда не носила. Зато у меня была другая беда. Рейтузы. Без них ребенка зимой из дома не выпускали. Обычно я шла пешком вниз с девятого этажа, где-нибудь между пятым и шестым рейтузы быстро снимала и запихивала за батарею на лестничной площадке. А на обратном пути надевала, и никто ничего не знал.

Мой друг одноклассник Дрюня поступал так же. Его заставляли носить рейтузы под школьные брюки. Застегивались брюки на пуговицы, Дрюня спешил, пуговицы отлетали, и долго скрывать тайну своих лестничных переодеваний он не мог. Находчивая Дрюнина бабушка в качестве альтернативы предложила ему кальсоны, голубые, белые и сиреневые, на выбор. Но для Дрюни это было еще хуже, чем рейтузы. В итоге пришли к компромиссу в виде «треников». По сути, те же кальсоны, но из тонкого трикотажа, темно-синего или черного цвета.

Кстати, именно «треники» были в моем детстве чуть ли не единственным вариантом брюк, доступных девочке. Довольно долго советская швейная промышленность никаких женских брюк вообще не производила, по очень серьезным идеологическим соображениям.

Но вдруг появилось нечто невероятное. Называлось оно «брюки дев.». Из жесткого тугого эластика василькового цвета какая-то храбрая умница догадалась сшить несметное количество штанов с простроченными выпуклыми стрелками и даже с легким намеком на модный клеш.

На самых разных фигурах, независимо от размера, это загадочное изделие сидело одинаково. Резинка пояса оказывалась высоко, у подмышек, штанины едва достигали щиколоток. Сзади и спереди жесткий эластик вздувался двумя объемными упругими пузырями.

Где она теперь, та изначальная «дева», для которой произвели и размножили в десятках тысяч экземпляров эту красоту? Существовала ли она в реальности или была лишь эфемерным плодом воображения талантливых советских модельеров?

«Брюки дев.» висели бесконечными васильковыми рядами на вешалках в «Детском мире», в магазине «Пионер» на ул. Горького. Они вполне прилично выглядели на детях-манекенах в витринах. Наверное, их как-то ловко подкалывали сзади. Но клянусь – никогда ни на одной живой девочке я их не видела.

Моими первыми полноценными брюками были джинсы. Они достались мне чудом, благодаря Дрюне. Кто-то из его родственников привез ему настоящий американский «Левайс», но ошибся с размером. Упитанному Дрюне они оказались безнадежно малы. Дрюнина бабушка хотела распороть, сделать по бокам вставки, вроде широких лампасов. Однако рука не поднялась испортить импортную вещь, и джинсы были великодушно отданы мне.

Они сидели на мне идеально, как будто там, за океаном, в ином, волшебном и свободном мире, их сшили специально для меня. Я носила их с папиным офицерским ремнем из грубой коричневой кожи. У меня была ужасная привычка повсюду раскидывать свои скомканные вещи, но джинсы я аккуратно складывала возле кровати, на стуле, и даже ночью иногда просыпалась, чтобы погладить их, как котенка. На улице я смотрелась во все витрины. Я не ходила, а летала, мне хотелось прыгать и петь.

Когда они стали мне коротки, я обрезала штанины, сделала шорты и еще довольно долго щеголяла в них летом на даче, пока они окончательно не истлели и не канули в небытие.

С тех пор прошло много лет. Я успела сносить и забыть уйму разных вещей, среди них были очень красивые, элегантные, уютные, идеально сидящие, милые, добрые, способные поднять настроение, согреть, выручить и морально поддержать в трудную минуту. Однако ни одну из этих вещей я не любила так нежно и преданно, ни одна не дарила мне такого острого яркого счастья.

Наверное, те джинсы стоило сохранить, как хранят младенческие чепчики и подвенечные платья, чтобы иногда доставать из сундука, вздыхать, задумчиво улыбаться.

Впрочем, сундука у меня нет, а джинсы, которые я носила с девяти до одиннадцати лет, ничем не отличались от миллионов других джинсов. И дело вовсе не в них, а в загадочном васильковом изделии под названием «брюки дев.».

Точка невозврата


«Точка невозврата – в ядерной физике – тот момент реакции, когда уже невозможно вернуть ее в другую стадию и невозможно остановить. Секунда – и взрыв».  (Из энциклопедии)

Когда вышел второй том «Источника счастья», на встрече с читателями в книжном магазине ко мне подошла старушка и тихо, на ухо, спросила:

– Деточка, вас кошмары не мучают? Вожди не снятся?

Я ответила:

– Мучают. Снятся.

– И что вы делаете?

– Молюсь.

– Правильно. – Старушка кивнула и исчезла в толпе.

Вожди мне действительно снились, и сны с их участием были кошмарны. Не помню, кому из советских поэтов принадлежит строчка: «И я сегодня думаю о Ленине, как он когда-то думал обо мне». Вот примерно это со мной происходило на протяжении долгих лет жизни.

В детском саду висело и стояло по меньшей мере штук десять его изображений. Круглолицый ребенок, такой аккуратный и строгий, что невозможно представить, как «он тоже бегал в валенках по горке ледяной». Юноша в косоворотке, весь куда-то вдаль устремленный. Лысый дядька с бородкой, с маленькими недобрыми глазками. Кроме портретов были еще белый бюст в кабинете заведующей и статуя на клумбе во дворе, в тусклой серебрянке, с большой башкой и недоразвитыми ручонками, правая вытянута вперед, указывает направление к Рижскому вокзалу, левая спрятана в карман.

Вроде бы я знала его с младенчества, но наше первое знакомство состоялось, когда на детсадовском утреннике 7 ноября меня обязали громко произнести: мы внучата Ильича. Я подумала, что моим родным дедушкам, Леше и Васе, будет обидно, если я назову себя чьей-то чужой внучкой. Я очень любила своих дедушек, мне вовсе не хотелось их обижать. К тому же врать нехорошо. Но что-то заставило меня это сделать. Я послушно произнесла свою часть речевки, сначала на репетиции, потом на утреннике. Мне было стыдно. Я соврала, впервые в жизни. И ничего не произошло. Все хлопали в ладоши.

Вот так мы с ним познакомились. В память об этом знаменательном событии даже сохранилась фотография. Под огромным его портретом строй нарядных детей с шариками в руках. Все дети, как положено на праздничном утреннике, веселые, только я, третья слева, пришибленная всеобщим ликованием и собственным гнусным враньем, напряженная и озадаченная.

Да, он меня уже тогда озадачил. Мне захотелось узнать – кто он такой? Любопытство мое разгоралось еще больше оттого, что я чувствовала невозможность, немыслимость прямого вопроса: кто такой Владимир Ильич Ленин? Он повсюду: во дворах и на площадях, на деньгах и в газетах. О нем пели песни, показывали фильмы, писали книжки.

Я рано научилась читать. Меня многое интересовало, например дельфины, шаровая молния и космические «черные дыры». Я нашла кучу информации о них и читала с удовольствием. Ленин меня тоже интересовал, но читать, говорить и даже думать о нем было невозможно. Во первых, нестерпимо скучно, во-вторых, всякий раз у меня возникало чувство подмены, надувательства. Я понимала – авторы врут, так же, как врала я на утреннике в детском саду, называя себя и других детей средней группы «внучатами Ильича». Да, они врут так же, но только значительно многословней и уверенней.

В десять лет я совершила преступление. У меня имелось оружие. Пластмассовая трубка, сделанная из корпуса шариковой ручки. Через нее удобно было плевать в цель комочками жеваной бумаги. В сообщники я выбрала Дрюню, моего лучшего друга. Мы дежурили после уроков, мыли пол в классе и заодно упражнялись в стрельбе. Мишенью стал портрет Ленина. Жеваная бумага не оставляла следов на стекле. Мы с Дрюней соревновались, у кого больше получится попаданий в кончик носа, в центр лба, в узел галстука. Мы так возбужденно спорили, что чуть не подрались. Наверное, наша энергичная возня вызвала сотрясение пола и стен, иначе как объяснить внезапный разрыв шнура и падение портрета на пол?

Стекло разбилось. Мы застыли у доски, я с веником, Дрюня со шваброй. Сквозь осколки глядели на нас снизу вверх маленькие сощуренные глазки. Что в них было? Обида? Упрек? Злорадство? Со страху мы могли вообразить что угодно. Он расскажет нашей классной и всему педсовету, как мы плевали ему в лицо жеваной бумагой. Или ночью сойдет с пьедестала мраморная статуя, украшающая школьный вестибюль, и явится к кому-нибудь из нас домой. Мы как раз недавно прочитали «Маленькие трагедии» Пушкина. А тут еще песня Александра Галича «Когда в городе гаснут праздники, когда грешники спят и праведники, государственные запасники покидают тихонько памятники».

Мы с Дрюней были детьми начитанными и впечатлительными. Песни запрещенного Галича звучали и в его, и в моем доме. Мы ясно представили себе, как мраморный вестибюльный Ленин с гордо поднятой головой, с вытянутой вперед и вниз правой рукой медленно зашагает по ночной улице Горького, и запертые двери его не остановят. Дрюня заявил дрожащим шепотом, что мой дом ближе, чем его. Это было малодушно и вовсе не по-мужски. Я ответила: зато я живу на девятом этаже, а ты на четвертом. Мы горячо заспорили, влезет ли статуя в лифт или станет подниматься по лестнице. В этот момент вошла классная и спокойно заметила, что шнурок давно следовало поменять, портрет, дескать, держался на соплях и хорошо, что грохнулся не на чью-то голову.

Преступление осталось латентным. Осколки смели, над доской повесили новый портрет, на крепком шнурке. Статуя по сей день стоит в школьном вестибюле, ни ко мне, ни к Дрюне домой так и не явилась.

Наши квартиры были своего рода убежищем, личным пространством, малогабаритным, но свободным от Ленина. Ни портретов, ни бюстов, ни книг. Стоило выйти во внешний мир, и великий вождь в своих бесчисленных воплощениях сразу вставал на пути.

Годам к пятнадцати он мне порядком надоел. Его оказалось слишком много в моей маленькой жизни. Помимо портретов, бюстов, статуй, денег, газет, изречений, он обильно присутствовал в школьной программе в виде текстов, не только на русском, но и на английском языке. Приходилось учить наизусть стихи о нем, на уроках пения петь о нем песни, после уроков в обязательном порядке смотреть о нем фильмы, документальные и художественные.

Он заполнял собой огромные куски пространства и времени, но выглядел менее убедительно, чем Кощей Бессмертный или Баба Яга. И в отличие от сказочных персонажей он был нестерпимо скучен. От него веяло смертельной скукой. Его образ был безнадежно мертв. Я стала подозревать, что такой человек вообще никогда не жил на свете.

Сомнения в реальности его существования только усиливались оттого, что все вокруг с поразительным упорством пыталось убедить, будто он не просто человек и не просто живой, а «самый человечный человек» и «живее всех живых».

Мумию в мавзолее я увидела лет в восемнадцать. На Всесоюзном совещании молодых писателей я была старостой семинара поэзии. Посещение знаменитой усыпальницы входило в культурную программу для участников совещания, гостей из союзных республик. Мне пришлось сопровождать группу.

Труп выглядел еще менее убедительно, чем бюсты, статуи и портреты. Мне показалось, что лицо и руки отлиты из папье-маше, а волоски у висков подрисованы простым карандашом. Представить себе земной путь этой маленькой некрасивой куклы я не могла. И еще труднее было вообразить, каким образом эта кукла умудрилась организовать такое грандиозное событие – Великую Октябрьскую социалистическую революцию (ВОСР)?



В жизни каждого советского учащегося ВОСР происходила минимум дважды – в восьмом и в десятом классе. У тех, кто получил высшее образование, ВОСР случалась четыре раза. Чем больше я узнавала, тем меньше понимала. ВОСР притягивала меня, как притягивает то, чего боишься.

Да, я боялась ее, Великую Октябрьскую социалистическую. Боялась так сильно и серьезно, словно это событие что-то значило для меня лично. Смертный ужас, чувство абсолютной беззащитности, сиротства, насилия и физической гибели – вот чем она для меня была.

Прабабушки, бабушки, дедушки скупо делились воспоминаниями. Бабушке Липе в семнадцатом было семь. Для нее ВОСР началась так: «Мы сидим, обедаем. Вдруг жуткий грохот, топот, крики. Распахивается дверь, вваливаются какие-то пьяные люди, упирают в нас штыки, кричат: буржуи, встать! Мы встаем. Они хватают со стола скатерть, вместе со всем, что на ней, с тарелками, супницей, соусниками. Связывают скатерть в огромный узел и убегают. Мама, папа, брат Даня, гувернантка немка, няня, горничные – все стоят и молчат. Тишина чудовищная, но недолгая. Опять грохот и крики. Опять влетают со штыками, хватают стулья и убегают. Я спросила папу: что это такое? Он ответил: это революция, Липонька».

Прабабушка Лена к семнадцатому успела закончить Бестужевские курсы и Сорбонну. О ВОСР предпочитала молчать. Иногда что-нибудь прорывалось случайно. Железная дорога, поезд, станция. Пассажиры выходят, чтобы набрать кипятку. В станционном буфете сутолока, никто не решается подойти к баку с кипятком. У бака сидит нечто невообразимое. Серая шевелящаяся масса. Облако, состоящее из миллионов вшей. Внутри, под слоями насекомых, человека не видно. Так и поехали дальше, без кипятку, до следующей станции.

Впрочем, это уже было году в восемнадцатом, в Гражданскую войну. Война почему-то меня пугала не так, как ВОСР. Мой личный ужас сосредоточился именно в конце октября 1917-го. Там блуждали в ночном ледяном воздухе сгустки мрака, огромные тени, и воняло от них перегаром, грязными портянками, махорочным дымом. Этот смрад оказался для меня спасительным. Я задохнулась насмерть за мгновение до того, как они напали. Они терзали тело, в ярости своей не замечая, что нет дыхания. Все, что происходило потом, я наблюдала уже со стороны, из какого-то иного, безопасного времени и пространства, вплоть до грозовой июльской полуночи 1960-го, когда пришлось опять вынырнуть в здешнюю неуютную реальность.

Мама говорит, что, родившись, я посмотрела на нее весьма сердито и орала отчаянно. Вряд ли я сразу сумела сориентироваться во времени, но место не могла не узнать. Роддом № 6 находился в центре Москвы, на Третьей Мещанской улице. Где-то неподалеку, в Капельском, Банном или Больничном переулке меня зверски прикончили смутной октябрьской ночью 1917-го.

Я не помню подробностей, не могу и не хочу помнить. Иногда мне встречаются существа, очень похожие на тех давних моих знакомцев. В толпе мы мгновенно узнаем друг друга. Я больше не боюсь их, я смотрю на них с благодарностью. Милые твари, понимают ли они, какую огромную услугу мне оказали? Мне жутко не хотелось жить в России в период с семнадцатого по пятьдесят третий. Мои древние, сугубо контрреволюционные гены так противились этому, что существа, убившие меня, ни в чем не виноваты. Я виновата, только я. Струсила и пропустила то, что должна была узнать вовсе не как сторонний наблюдатель, а пережить как беззащитный очевидец, испытать на собственной тонкой шкурке. Вероятно, именно этим объясняется мое жгучее любопытство к эпохе великих свершений и к вождям великой эпохи.

Меня всегда завораживали таинственные хитросплетения причинно-следственных связей. Мизерность причин и грандиозность следствий. В октябре 1917-го безвестный маленький лысый эмигрант, лидер кучки экстремистов, при посредничестве немцев вернулся из долгой эмиграции и захватил власть в России. За год его правления от огромной мощной богатой державы ничего не осталось. Стояли заводы и фабрики, не ходили поезда, хлеб не сеяли, у крестьян отнимали последние запасы.

С одной стороны – наглая авантюра, ловкая жульническая сделка, с другой – искалеченные души и судьбы миллионов живых людей, разграбленная, униженная страна.

Вроде бы все прошло. От уголовной пошлятины ленинско-сталинского большевизма остался лишь пыльный хлам плакатов, портретов, газет. Стоит ли рыться в этой исторической помойке, пачкать руки, дышать смрадом? Что там можно найти? Конечно, сохранились архивы, но что они скажут, если целая армия профессионалов год за годом, день за днем занималась расчисткой и фальсификацией документов великой эпохи? Протоколы и приказы печатались на специальной бумаге, которая истлевала сама, лет через пять-семь. Свидетельства очевидцев вроде Бонч-Бруевича тоже истлевали сами, поскольку мемуары переписывались авторами каждые пять-семь лет, в соответствии с очередной линией партии, таким образом, что одни и те же события в каждой последующей версии менялись до неузнаваемости.

Я не знаю, где кончается придуманный сюжет и начинается жизнь. Вопрос этот для меня мучителен. Никогда не сумею на него ответить, но постоянно ищу ответ. Иногда мне кажется, что разница именно в конечности. Всякий сюжет имеет свой финал. Жизнь бесконечна. Короткий отрезок физического существования, от рождения до смерти, может стать увлекательным сюжетом. Для моего замысла средняя длина отрезка оказалась недостаточна. Я замыслила большой роман о ВОСР и ее последствиях. Мне понадобился герой-очевидец. Герой не только в литературном, но и в человеческом смысле. Мне нужен был человек, который в отличие от меня не струсит, переживет, доживет, все запомнит и сумеет рассказать. У него другие гены и шкурка потолще моей.

Решить проблему со средней длиной отрезка можно было лишь одним способом: отыскать рецепт эликсира молодости. Я занялась этим со свойственной мне дотошностью, впрочем, в начале пути я надеялась, что изобретать самостоятельно ничего не придется. За четыре тысячелетия упорных и самоотверженных поисков лекарства от старости и смерти кто-нибудь что-нибудь нашел, пусть непригодное для практического применения, но хотя бы из разряда возможного, вероятного. Цель моя была бескорыстна, я не собиралась омолаживаться, эликсир требовался всего лишь моему персонажу.

Сразу возникли вопросы. Я что, намерена создать героя-алхимика? А вдруг вместо героя у меня получится гомункул, искусственный человек?



Есть несколько версий происхождения термина «алхимия». От латинского «humus» – земля, от китайского «ким» – золото. От египетского «кеми» – «черная земля». Арабское «ал» позволяет перевести термин как «философская химия». Первоначально «кеми» обозначало тайную науку жрецов Египта. Основатель ее античный бог Гермес. Греки считали его богом торговли и плутовства, проводником душ в подземном царстве. Позже к его имени прибавилось определение «Трисмегист», то есть «Триждывеличайший» (эпитет вполне сгодился бы для Ленина). Главный труд Гермеса Триждывеличайшего, «Изумрудная скрижаль», высечен алмазной палочкой на изумрудном диске. Диск с текстом нашли солдаты Александра Великого в Великой пирамиде в Гизе, а пирамида эта является усыпальницей Гермеса.  

«Вот что есть истина, совершенная истина, и ничего, кроме истины: внизу все такое же, как и вверху, а вверху все такое же, как и внизу. Одного уже этого знания достаточно, чтобы творить чудеса. И поскольку все вещи существуют в Едином и проистекают из Него, это Единое, которое есть Первопричина, порождает все вещи в соответствии с их природой. 

Солнце – Его отец, Луна – Его мать, Земля – Его кормилица и защитница, а ветер лелеет Его в своем чреве. Единое есть Отец всех вещей, в нем заключена вечная Воля. Здесь на земле Его сила и власть пребывают в безраздельном единстве. Землю подобает отделять от огня, утонченное от плотного, но только осторожно и с великим терпением. Единое же возвышается с земли до небес и опускается с небес на землю. Оно таит в себе силу вещей небесных и силу вещей земных. Чрез это Единое вся слава мира сего станет твоею, а все неведение покинет тебя. 

Это сила, могущественнее которой быть не может, потому, что Она проникает в тайны и рассеивает неведение. Ею был создан этот мир. Она свершает великие чудеса, ключ к которым содержится в этих словах. 

Именуют меня Гермес Трисмегист, ибо я постиг три основных принципа философии Вселенной. 

В словах моих содержится итог всей солнечной работы».  

Прочитав это, я подумала: «Боже, какая пафосная чушь!» В комментариях утверждалось, что «Скрижаль» содержит квинтэссенцию всей мудрости мира. Мне тут же вспомнилось: «Коммунизм – это молодость мира» и «Учение Маркса всесильно потому, что оно верно». Ассоциация с марксизмом-ленинизмом была настолько очевидной, что я устыдилась своего пренебрежения к тексту Триждывеличайшего.

За многие века накопилась огромная библиотека комментариев к «Скрижали». У меня хватило терпения прочитать некоторые из них, они показались мне еще туманней самого текста. Мне ужасно хотелось узнать, что разумел Трисмегист под понятием «Единое»? Не надеясь отыскать внятного ответа у комментаторов, я положилась на собственные скромные возможности.

Утверждение «Чрез это Единое вся слава мира сего станет твоею...»  показалось мне знакомым. Нет, не утверждение, предложение, причем деловое, так сказать, коммерческое. Не случайно для древних греков Гермес был богом торговли и плутовства. Значительно позже, в самом начале нашей эры, а именно в 33 году от Рождества Христова, в Иудейской пустыне прозвучало весьма похожее предложение: «Тебе дам власть над всеми царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее. Итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое» (Евангелие от Луки, гл. 4, ст. 6, 7).  

На гравюре Доре «Дьявол искушает Иисуса» дьявол – мужчина атлетического сложения с рожками и большими, остроугольными, перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями. Вряд ли стоит напоминать, что это, второе по счету, предложение было отвергнуто Христом, как и два других. Любопытно, что первое заключалось в превращении камня в хлеб. То есть, по сути, рогатый предлагал Христу заняться тем, что алхимики именуют трансмутацией, преображением вещества. А третье, последнее, прозвучавшее в Иерусалиме, на крыле храма, сводилось к уговорам броситься вниз. Это уже была не пустыня – внизу, под стенами храма, толпился народ, публика, жадная до чудес.

«...если Ты Сын Божий, бросься отсюда вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедует о Тебе сохранить Тебя, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею» (Евангелие от Луки, гл. 4, ст. 9–11). 

Вот было бы чудо из чудес! Это выглядело бы куда эффектнее исцелений, возни с прокаженными, параличными, слепыми, бесноватыми. Это сработало бы убедительней проповедей, повысило бы статус проповедника, придало бы каждому его слову тяжесть непререкаемую. Все бы мгновенно поверили, слушали бы затаив дыхание. И никаких унижений, побоев, распятия, крестных мук. Пальцем никто бы не посмел тронуть.

Если бы утверждение, будто «внизу все такое же, как и вверху, а вверху все такое же, как и внизу»,  являлось истиной,  Сын Божий поступил бы именно так, как предлагал ему искуситель. Он бы насильно заставил толпу верить, чтобы никто никогда не посмел усомниться в Его беспредельном могуществе и абсолютной власти.

Демонстративное площадное чудо это насилие. Оно исключает свободу выбора и возможность веры. Это то, что «внизу».  Триждывеличайший не только бог плутовства, но еще и проводник душ в подземном царстве, в преисподней, «внизу».

«Одного уже этого знания достаточно, чтобы творить чудеса».  

На самом деле обнаружение «Изумрудной скрижали» солдатами Александра Великого в пирамиде Гизы всего лишь легенда. Когда и кем написан этот текст, неизвестно, впервые он упомянут как исторический документ в каталоге личной библиотеки Альберта Великого, жившего в ХIII веке нашей эры. О чем в нем идет речь, понять может только посвященный, глубоко посвященный, очень глубоко посвященный в то, что «внизу».

Семь веков «Скрижаль», переведенная на десятки языков, цитируется разными авторами как квинтэссенция «всей мудрости мира». Все, пишущие о «Скрижали», твердят, что она оказала и продолжает оказывать невероятное влияние на человеческие умы, на ход истории, на развитие науки и культуры, на европейскую цивилизацию. Так и хочется уточнить: вот эта подделка? Эта писулька? Именно ее вы имеете в виду? Отлично знаю, что услышу в ответ снисходительное: вам не дано понять глубокий смысл «Скрижали», вы не посвящены, вы мыслите обывательски.

Ну, ладно, мыслю, как умею. Ничего с собой поделать не могу, меня настолько завораживают хитросплетения причинно-следственных связей, несоответствие мизерности причин и грандиозности следствий, что я забываю об изначальной цели своих поисков, о философском камне, эликсире молодости.

Между тем будущий мой персонаж начал потихоньку предъявлять свои права. Я так много думала о нем, что он, еще не сочиненный, возомнил себя уже существующим.

Однажды теплым июньским вечером на даче я включила компьютер, посмотрела на закатное облако, тонкое, ровно изогнутое, оно переливалось от алого к лиловому, через желтизну и было похоже на недорисованную радугу. Я поняла, что придется подарить герою это облако, вместе с луной, которая тем ранним вечером тоже осталась недорисованной и выглядела как маленькое прозрачное круглое облако.

На соседнем участке наконец выключили газонокосилку, в тишине я услышала первое дыхание моего героя и подумала, что пора дать ему имя. Потом проступил влажный шелест кузнечиков. Герою этот звук показался торопливым, настырным, похожим на тиканье старого механического будильника. Герой нервничал, спешил проснуться, очнуться, он был жутко энергичный, деятельный, его мучило любопытство, у него затекали конечности от неподвижности.

Я сидела посреди лужайки, за старым подгнившим столом из неотесанных досок. Черные доски намокли от росы. Сладко дымилась зеленая противокомариная спиралька, но комары все равно кусали нещадно. Пора было идти в дом вместе с компьютером. На краю стола стояло блюдце с водой, оставшейся после утреннего дождя, в ней плавал маленький бледный березовый лист. Начинать роман сейчас было все равно что отправляться в плавание на этом листочке по блюдцу.

Герой возник в дверном проеме веранды, спустился с крыльца и прошел мимо, не замечая меня. Он был одет тепло, по-зимнему, и нес на руках ребенка, завернутого в тулуп. Он шагал по лужайке к бревенчатому мостику над канавой, и мокрая от росы трава скрипела под его ногами, как снежный наст.

Я замерзла, у меня зубы стучали от холода. Я увидела, как он застыл на краю мостика уже один, услышала, как свистит ветер. На самом деле он стоял на старом пирсе, перед ним простирался ледяной Финский залив. По льду залива мчался буер. В метельной мгле терялись очертания паруса. Меня обожгло нестерпимой тоской. Я не могла понять, что происходит, но чувствовала, как больно ему, не существующему. Несколько минут назад он передал сонного ребенка с рук на руки туда, в буер и попрощался навсегда с женщиной, которую любил всю жизнь. Ребенок ее сын. Она бежит из России к мужу. Все в спешке, в страхе, он сам устроил побег, иначе она бы погибла.

Я еще понятия не имела, что это одна из финальных сцен третьей части романа, что дело происходит зимой 1922-го, но сквозь меня уже проходили волны жуткой боли моего героя, ледяной пустоты, разрывающей его сердце. Он никогда ее не увидит. Нет, я не желала ему этого и в тот вечер не написала ни строчки. Вечер был такой чудесный, теплый, тихий. Я подумала, что, может быть, все обойдется, она останется с ним или он сбежит с ней. Он любит ее так сильно, что никакая ВОСР, никакие вожди не могут их разлучить. У человека всегда остается выбор. И что на свете важнее любви?



Начало романа, еще задолго до первой строчки, обозначено для меня отчетливой примесью не то чтобы чужих, но несвойственных мне чувств. Не могу похвастать, что знаю себя достаточно хорошо, но мне всегда хватает точности слуха, чтобы отличать собственные внутренние мелодии от тех, что звучат извне. Мои мелодии минорны. Печальное адажио. Никаких аллегро и скерцо, никаких дуэтов, тем более оркестров. Только соло. Невозможность дуэтов объясняется вовсе не количеством пережитых предательств, а лишь особенностью профессии. Тишайшее грустное соло не заглушает внешних звуков, позволяет уловить и расслышать музыкальные темы персонажей, какой-нибудь развеселый мотивчик, бесшабашную смешную песенку, надрывную исповедальность романса, истерику кабацких всхлипов, гипертоническую пульсацию парадного марша или океанский плеск симфонического оркестра.

Внутреннее эхо других жизней столь навязчиво, что приходится проживать эти жизни вместе со своей собственной или вместо нее, распутывать невидимую пряжу, на ощупь отыскивать узлы и кончики нитей, спряденных древними мойрами.

Три старушенции, богини судьбы, дочери Зевса и Фемиды, ни на миг не оставляют своего рукоделия. Мойрами их назвали греки, но мне больше нравится римское «парки». За работой они бесконечно ворчат, напевают, бормочут, ссорятся. Звуки вплетаются в волокно.

Добродушная умница Клото упрямо прядет нить. Шелк нежен и прочен, но из-за тонкости слишком легко путается. Мягкая шерсть остается вялой, рыхлой и непрочной, а жесткая груба и колет руки. Чаще других идут в работу лен и хлопок, они просты, прочны, однако узор из них уныл и однообразен. Нервная злющая Лахесис затягивает петли, туго завязывает узлы. Хладнокровная рассудительная Атропос обрезает нить, иногда ножом, иногда рвет зубами. Из трех сестер Атропос больше всего похожа на мать Фемиду. Ее нельзя перехитрить, но можно убедить в справедливости отсрочки.

Эликсир молодости казался мне серьезным доводом. Я продолжила поиски и обратилась к древним китайцам.

В отличие от египтян и греков, они не верили в бессмертие души и духа, изо всех сил цеплялись за физическое существование. Китайская алхимия целиком посвящена поискам разных способов сохранения материальной телесной оболочки, если не навсегда, то хотя бы на максимально долгий срок, и не в виде мумии, а в виде живого человека. Китайские бессмертные «небожители» обитали в различных областях физического мира, высоко в горах или на далеких островах. В IV–V веках до нашей эры цари посылали туда своих медиков, чтобы они нашли там «бессмертных» и узнали у них рецепт волшебного снадобья. Цель китайской алхимии была сформулирована в алхимическом трактате II века нашей эры.

Чтобы не состариться и не умереть, достаточно исполнить ритуал и принять снадобье.

«Золото надо приготовить так, чтобы, съев его, человек мог достигнуть вечной жизни и сделаться бессмертным». 

Золотой сок, золотая киноварь. Нет, я не видела возможности воспользоваться этими таинственными средствами. За разъяснениями я попыталась обратиться к лунному зайцу. Он снился мне иногда. Он был персонажем древней китайской легенды. Будда страдал от голода, зайцу стало жаль его, он бросился в огонь, чтобы изжариться и накормить собой Будду. Но Будда был вегетарианец, жареного зайца не съел, в награду за самопожертвование отправил его на луну. С тех пор заяц обитает там, толчет в агатовой ступке снадобья, которые входят в состав эликсира бессмертия. Тычинки и стебель лотоса, цветы хризантемы. Где их взять, если это вовсе не земные, а лунные лотос и хризантема?

Однажды утром, после очередного сна с участием лунного зайца, я открыла наугад книгу о Древнем Китае и наткнулась на фразу: «Знающий не говорит, говорящий не знает ».

Это изрек Лао-цзы, первый философ китайского даосизма. Он жил в VI веке до н.э., встречался с молодым Конфуцием. Они друг другу не понравились. Старый философ обвинил молодого в чрезмерных амбициях. Молодой назвал старого драконом. Имя Лао-цзы носит главный трактат даосизма «Настоящая классическая книга совершенной добродетели простоты и пустоты».  Я подумала, что не худо бы когда-нибудь ее прочитать, на время попрощалась с древними китайцами и обратилась к европейскому Средневековью.

Люди Средневековья редко улыбались, часто плакали и не проводили границ между верой и суеверием. Святую воду разбрызгивали по полям в качестве удобрения. Из воска церковных свечей лепили амулеты, оберегающие от чумы, молнии, утопления. Бумажки с молитвами закладывали под крышу как средство от грабежа и пожара.

Твердая, четко оформленная вера в бессмертие духа сочеталась с вязким, текучим томлением по поводу тленности плоти. Претензии к собственному телу и к телесности как таковой приводили к умерщвлению плоти в жесточайшей аскезе или в безудержном разврате, что по сути одно и то же: самоистребление. Монахи-аскеты занимались алхимией, пытались получить золото из ртути и свинца, наделить бессмертием тленную грешную плоть и создать гомункула, сотворить человека, то есть поспорить с Господом, в которого верили, и саму возможность спора с Ним искренне считали смертным грехом.

Мне довелось познакомиться с разными загадочными личностями, будто бы преуспевшими в поисках эликсира. Первым из них оказался тот самый Альберт Великий (1200–1280), монах-доминиканец, епископ, профессор Сорбонны, учитель Фомы Аквинского. Канонизирован Католической церковью. Папским указом от 1941 года признан святым, покровителем всех изучающих естественные науки. Помимо обширного богословского и философского наследия, оставил для потомков трактат «Об алхимии». Исследователи считают это произведение одним из самых ясных и понятных. Впрочем, исследователи предупреждают, что профан все равно ничего не поймет. Алхимики пользовались шифром, языком символов. Они знали рецепт изготовления философского камня, но тщательно его скрывали.

Непосвященный может свихнуться, пытаясь пробиться сквозь дебри древней тайнописи. Но у посвященного шансов свихнуться еще больше. К тому же он рискует в процессе «Великого делания» отравиться парами ртути или изобрести порох, как это случилось со знаменитым монахом-францисканцем Роджером Бэконом, автором трактата «Зеркало алхимии». Хотя есть версия, что порох изобрели задолго до него его коллеги древние китайцы.

Арнольд из Виллановы, Николя Фламель, Василий Валентин оставили после себя шлейфы легенд и кое-какие тексты. В них вроде бы приводятся рецепты изготовления философского камня, иногда довольно подробные. Запасайся серой, ртутью, свинцом, мышьяком и нечеловеческим терпением. Уединяйся в лаборатории, разводи огонь и дерзай. Только учти, нет никакой гарантии, что авторы текстов действительно вышеназванные великие адепты, а не какие-то безымянные проходимцы; что рецептура точна и смесь в тигле не взорвется от медленного подогрева. И вообще, не исключено, что имеются в виду вовсе не материальные составляющие, а неосязаемые и незримые духовные субстанции, заключенные внутри самого алхимика.

Вместо лунного зайца мне стали сниться ртутные бульдоги и свинцовые свиньи. Сюжет о философском камне оставался совершенно темен для меня. О какой-либо ясности не могло быть и речи.

«Если вам кажется, что вы что-то поняли, что текст и сюжет вам ясен, вы заблуждаетесь, вы имеете дело с ложью и надувательством. Только когда вы совсем перестанете что-либо понимать, вы приблизитесь к настоящей тайне и подлинному пониманию».  

Это замечание, приписываемое Евгению Филалету, немного меня утешило. Филалет был английским адептом XVII века. Он родился в 1612 году. Он показался мне привлекательней остальных. Он имел два существенных преимущества. Первое – вопросительный знак вместо даты смерти. Второе – его фундаментальный труд «Открытые врата в палаты короля» был в течение двадцати лет настольной книгой Исаака Ньютона. Экземпляр, испещренный пометками Ньютона, до сих пор хранится в Британском музее.

Есть определенное лукавство в том, что алхимическая составляющая присутствует в биографиях многих весьма серьезных и авторитетных ученых, чья научная репутация никогда не подвергалась сомнению. Ньютон, Лавуазье, Резерфорд вряд ли увлеклись бы тайнами «Великого делания», если бы алхимия была полнейшей ерундой, историческим мошенничеством и бредом горстки сумасшедших.

В личной библиотеке Ньютона хранилось около сотни книг по алхимии. По свидетельству Стекеля, одного из ранних биографов ученого, Ньютон написал сочинение, объясняющее принципы таинственного алхимического искусства на основании экспериментальных и математических доказательств. Он очень ценил это свое сочинение, однако оно сгорело в его лаборатории от случайного огня.

Впрочем, случайный огонь вспыхнул вполне своевременно, именно тогда, когда Ньютон получил должность директора Монетного двора. Просвещенная публика XVII века считала алхимию магией и лженаукой. Смутный слушок о том, что директор Монетного двора увлекается средневековым колдовством и ставит эксперименты по «превращению медных фартингов в золотые гинеи», сулил серьезные неприятности.

В этом смысле весьма красноречиво выглядит фрагмент из частного письма Ньютона по поводу статьи британского физика и химика Роберта Бойля «Экспериментальное рассуждение о нагревании ртути с золотом».

«Способ, коим ртуть пропитывается, может быть похищен... Сообщение этого способа принесет огромный вред миру... Поэтому я не хотел бы ничего, кроме того, чтобы великая мудрость благородного автора задержала его в молчании до тех пор, пока он не разрешит, каковы могут быть следствия этого дела, своим ли собственным опытом, или по суждению других, полностью понимающих, что он говорит, то есть истинных философов-герметиков». 

Я, разумеется, не читала статьи Бойля, ничего не понимаю в проблеме трансмутации металлов, хотя знающие люди утверждают, что именно тут прячется рациональное зерно древней «лженауки». Меня поразило не так содержание письма Ньютона, как серьезность интонации.

Ньютон был гений, гению свойственно предвидение. Он сам догадался, что возможно манипулировать веществом, превращать одно в другое? Или доверял опыту многих поколений адептов? В начале XX века физикам стало ясно, что трансмутация металлов – дело вполне реальное, правда, дорогостоящее. Добывать золото на приисках дешевле и проще. Но никто из истинных философов-герметиков и не собирался ставить лабораторное производство золота на поток. Они десятилетиями корпели над своими ретортами, чтобы создать несколько граммов драгоценного металла, и получение этих граммов являлось лишь промежуточным этапом «великого делания».

В ХХ веке Карл Густав Юнг в своем известном труде «Психология алхимии» сделал любопытный вывод, что для алхимика главное – освобождение божества, которое затерялось и заснуло в материи.

«Лишь во вторую очередь он надеется получить от преобразованной субстанции некую выгоду для себя в виде панацеи, способной влиять на несовершенные тела и неблагородные «больные» металлы». Его внимание направлено не на собственное спасение благодаря Божьей милости, а на освобождение Бога от мрака материи... 

Алхимики пришли к весьма ценной идее: Бог в материи. Таким образом, с высочайшим трепетом углубляясь в исследование материи, они положили начало развитию подлинной химии, с одной стороны, и более позднего философского материализма – с другой, со всеми психологическими последствиями резкого изменения картины мира». 

Что из алхимии выросли химия и медицина, ни у кого не вызывает сомнений. Но вывод Юнга о философском материализме показался мне парадоксальным и неожиданным. Адепты были по определению людьми верующими, среди них много монахов. Альберт Великий и Фома Аквинский – доминиканцы, Роджер Бэкон – францисканец, Василий Валентин – бенедиктинец. Сам тезис «Бог в материи», безусловно, предполагает наличие, а не отсутствие Бога. Но поиск Его в металлах и прочих субстанциях путем научного эксперимента занятие странное, особенно для монахов. Впрочем, тут важен не результат, а сам поиск.

Кроме пороха, алхимики изобрели технологию изготовления минеральных красок, стекла, эмали, соли, кислот, щелочей, искусственных лекарств. Некоторые их снадобья успешно используются сегодняшней медициной, однако среди них нет эликсира молодости. Его нет и, вероятно, никогда не будет. Порох есть. Минеральные краски, стекло, кислоты – есть. Наличие философского материализма, грозного идолища ВОСР, Великой французской и всех прочих революций отрицать невозможно. Существа разной степени человекоподобия, големы и гомункулы, встречаются в сегодняшней высокотехнологичной повседневности довольно часто.

За полтора века до Ньютона великий врач и алхимик Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, известный под псевдонимом Парацельс, в своем серьезнейшем трактате «О природе вещей» приводит рецепт создания гомункула:

«Плотно запечатанную бутыль со спермой поместить в лошадиный навоз. Примерно за сорок дней в сосуде образуется легкий пар, и постепенно возникают человеческие формы. Маленькое создание шевелится, говорит. Мы называем такое существо гомункулом, его можно вырастить и воспитать как любого другого ребенка». 

Я представила себе человека, который нацеживает бутыль спермы (собственной?) и кладет ее в лошадиный навоз. Специалисты утверждают, что в алхимических трактатах сперма – продукт воображения. Ничего не надо понимать буквально. Если так, то почему не допустить, что конский навоз тоже продукт воображения, и бутыль, и сам алхимик, и гомункул, который образуется внутри бутыли?

Когда в моем личном воображении промелькнул этот образный ряд, я поняла, что Парацельс просто пошутил. Шутка по своей смачности и грубости напомнила мне некоторые «полезные советы» современника Парацельса, Франсуа Рабле, вроде подробного перечня предметов, коими удобно подтирать зад. Бархатная полумаска придворной дамы, кошка, шалфей, укроп, скатерть, портьера, цыпленок, выдра и т.д. Кстати, автор «Гаргантюа» был не только великим писателем, но неплохим врачом, заложил основы патанатомии, не пренебрегал астрологией и алхимией.

Врач Парацельс, когда бывал трезв, утверждал, что универсального лекарства не существует, то есть, по сути, отрицал возможность создания философского камня (панацеи), и сифилис лечил при помощи реальной, а не символической ртути. Он был алхимиком-революционером и врачом-революционером. Его декларации изумительны.

«Вы, врачи всего мира, итальянцы, французы, греки, сарматы, арабы, евреи – все должны следовать за мной. Если вы не пристанете чистосердечно к моему знамени, то не стоите даже быть местом испражнения для собак». 

Так закончил он свою последнюю лекцию в Базельском университете. Очень похоже на «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!».  Впрочем, в отличие от товарища Маркса, который точно не шутил, Парацельс мог опять пошутить, как с рецептом выращивания гомункула. А вполне серьезная формула Маркса «Идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней»  удивительно напоминает рецептуру Парацельса. 

Если бы Маркс был алхимиком, он бы, вероятно,  предложил своим ученикам и последователям следующий способ:

«Плотно запечатанную человеческую голову с пересаженным в нее материальным поместите не обязательно в лошадиный навоз, можно просто в теплое место. Вскоре внутри сосуда образуется легкий пар, это есть не что иное, как идеальное, преобразованное в человеческой голове из материального, пересаженного в нее». 

А может, Маркс и правда был алхимиком, просто от нас, профанов, это скрыли по идеологическим соображениям?

Призраки, как известно, являются существами идеальными, а не материальным, и логично предположить, что призрак коммунизма, бродивший по Европе, был выращен подобным образом в собственной лохматой и бородатой голове Маркса. Субстанция волос и бороды вполне могла способствовать поддержанию нужной температуры внутри сосуда и заменить конский навоз, чтобы выросло «маленькое создание», которое до сих пор шевелится, говорит и ходит по Европе.

Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм любил выпить и многие свои лекции читал пьяненький, за что в конце концов был изгнан из университета. В знак протеста перед зданием университета он сжег произведения Гиппократа, Галена и Авиценны.

Я так живо представляю себе его нелепую фигурку (рост ок. 150 см, широкие женские бедра, узкие тощие плечи). Скандалист-изгнанник навсегда покидает Базель, идет, пошатываясь, размахивая руками, одетый по своему обыкновению в лохмотья, а за ним следует толпа восторженных учеников, верящих, что он умеет выращивать гомункулов и знает тайну философского камня.

Я терпеть не могу революционеров, но этот маленький бродяга мне симпатичен. Парацельс не только шлялся по Европе, напивался до безобразия, орал перед толпой, грязно ругался, скандалил и жег книги. Он лечил сифилитиков и прокаженных, лечил бесплатно и не боялся заразиться. Он был отличным хирургом и отцом гомеопатии. А что касается его алхимических упражнений, так в его время границы между алхимией и химией еще никто не прочертил. Парацельс изобретал разные снадобья, чтобы помогать больным, облегчать страдания. Именно он, Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст, подсказал мне, что в древней герметической науке не все так чудовищно серьезно, как кажется одинокому перепуганному профану. Кое-что всего лишь шутки, впрочем, иногда весьма злые, издевательские, чреватые трагическими последствиями для тех, кто лишен чувства юмора. Бог Гермес великий плут, а стало быть, и насмешник.

Уже понимая, что у знаменитых и анонимных адептов искать ответов на мучивший меня вопрос бесполезно, я продолжала поиски без всякого энтузиазма. Ртутные ванны мошенника Калиостро и политические фокусы бессмертного Сен-Жермена окончательно развеяли мои иллюзии. Я убедилась, что адепты герметической науки никаких своих секретов ни за что не откроют. Да собственно, они и не обещали и не обязаны открывать.

«Философы поклялись этого никогда не называть людям и не записывать этого ни в какую книгу. Ибо Бог хочет, чтобы это оставалось неоткрытым, ибо Он сам считает это слишком ценным и дорогим. Только когда Ему угодно, Он сообщает это Своей Божьей милостью. Или не сообщает», –  так высказался один из алхимиков и даже имени своего не оставил любопытным профанам.

Пришлось обратиться к адептам науки позитивистской, эмпирической, которая принимает во внимание лишь то, что можно увидеть, пощупать и воспроизвести опытным путем. Такая наука завораживает своим авторитетом, надежностью, окончательностью и безапелляционностью суждений. Она умеет отвечать на все вопросы, включая те, на которые у нее нет ответов. Все, что она не может объяснить, она объявляет несуществующим. Никаких тебе лунных зайцев, тайного огня и философского камня. Вместо всего этого – вытяжки из щенячьих семенников, инъекции из клеток эмбрионов крупного рогатого скота, пересадка свиных гипофизов.



Герой так и остался стоять на пирсе в Финском заливе. Буер давно исчез, его пассажиры благополучно сбежали из большевистской России, сошли на финский берег. Каждому из них я придумала биографию, имя, характер, судьбу. Их внутренние мелодии звучали во мне вполне отчетливо, но никто из них не годился на роль очевидца, способного раскрыть тайную механику мучивших меня событий. Сбежавшие, уцелевшие жили своей жизнью. А единственный возможный очевидец все еще оставался моей собственной печальной тенью.

Я пыталась поговорить с ним, объяснить, что невозможно изобрести средство, способное продлить жизнь. Предлагала разные, более или менее интересные рецепты.

«Всякий, кто хочет продлить свою жизнь, должен обтираться два или три раза в неделю сердцевиной коричневого дерева. Каждый вечер перед отходом ко сну следует прикладывать к голове припарку из восточного шафрана, лепестков роз, экстракта сандалового дерева, алоэ и янтаря, растворенных в розовом масле с добавлением небольшого количества воска. Утром же припарку следует снимать с головы и аккуратно класть в закрытый свинцовый ларец до следующего вечера». 

Этот рецепт я обнаружила в очередном исследовании очередного специалиста по алхимии. Его предлагал аноним француз из галантного века. По эффективности он ничем не уступал коровьим эмбрионам и щенячьим семенным железам, но был изящен, ароматен, в стиле своего века, и совершенно безопасен.

Герой мрачно молчал и не смотрел в мою сторону. Проходили дни, недели, мои тетрадки и черновиковые файлы в компьютере разбухали от набросков, замыслов, пунктирных характеров и сюжетных линий. Я никак не могла начать роман. Писала несколько абзацев и уничтожала, писала и уничтожала.

Во время одиноких прогулок по летней Москве я нашла на Второй Тверской-Ямской подходящий дом, мой любимый московский модерн начала ХХ века, выбрала ряд окон на четвертом этаже и довольно ясно представила себе квартиру, в которой предстоит жить моим героям в 1916-м, когда начнется действие романа.

Из глубины памяти всплывали мельчайшие подробности быта. Золотистый вечерний свет настольной лампы, сонная тяжесть штор, кремовый, с кружевными мережками, шелк скатерти. Мягкую длинную бахрому так приятно было заплетать в косички, забравшись под стол и воображая, что это грива моего собственного маленького пони. В просторной ванной комнате круглые сутки танцевал синий огонь газовой горелки, пахло фиалковым мылом. Когда наполняли ванную, овальную чугунную громадину на птичьих когтистых лапах, молочный кафель покрывался теплой испариной, потело зеркало над раковиной. Я рисовала на нем лунного зайца с агатовой ступкой. Во тьме грядущей ВОСР каждая мелочь, каждая безделушка отбрасывала особенный, драгоценный отблеск последнего прощания.

Персонажи скользили по комнатам медленно и беззвучно, повисали в воздухе, не касаясь дубового паркета, легко проникали внутрь зеркал и возвращались оттуда, ничуть не уплотнившись. Чувство их присутствия было достоверней, чем само присутствие. Мне хотелось, чтобы они начали двигаться уверенней. Я пыталась понять, что такое движение? Сумма неподвижных положений или сумма исчезновений и появлений? Но вопрос этот древний, как алхимия, и ответа на него до сих пор не существует. Персонажи то исчезали, теряя очертания, то застывали в фотографических позах, и тогда был виден пустой силуэт, словно из группового снимка аккуратно вырезали чье-то изображение.

Герой-очевидец все не уходил со своего пирса. Его фигура была реальней и отчетливей других, но он не желал участвовать в событиях, а без него история никак не начиналась.

Я скатилась до молодильных яблочек, живой и мертвой воды, котлов с кипящим молоком. Последнее, что осталось в моем жалком арсенале, – мазь госпожи Зои-царицы (Византия; 978–1050).

«Берутся финики давленые, слива сочная, мягкий изюм, мягкий инжир или сушеные смоквы. Луковицы лилии, сварив с медом, искроши, а затем соедини со всем, упомянутым ранее. Все это одинаково измельчив, добавь мирру и пользуйся приготовленной мазью». 

И тут он наконец соизволил обратить на меня внимание, сойти со своего пирса, переместиться в Москву. Однажды глубокой ночью он возник у меня в кабинете, просто соткался из воздуха и мягко опустился на диван. В тишине зазвучал его голос, довольно низкий и хриплый:

– Эта госпожа-царица Зоя отравила кучу своих мужей и родственников.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, опомнившись после первого шока.

– Всякое знание есть воспоминание, – ответил он и, снисходительно улыбнувшись, добавил: – Перечитай Платона.

Я наконец увидела его лицо. Оно оказалось жутко старым. Тонкая высохшая кожа так плотно обтягивала скулы и лоб, что было больно смотреть. Под глазами тяжелые лиловатые мешки. Ни бровей, ни ресниц. На голове черная бархатная шапочка. Судя по тому, как он сидел, ноги его были парализованы. Мне стало неловко, что я обратилась к нему на «ты», я спохватилась, что не знаю ни имени, ни отчества, ни фамилии, и тут же ляпнула наугад:

– Федор Федорович, здравствуйте.

– Привет. – Он вяло кивнул и поправил шапочку.

Я облегченно вздохнула. Имя-отчество не вызвало у него никакого протеста. Осталось только придумать фамилию.

– Агапкин, – спокойно представился он, – мать была прачкой, пила страшно. Отец неизвестен. Дворник, трактирный половой – не важно. В любом случае гены другие, шкурка потолще твоей. Тебя интересует мой головной убор? Это калетка – ритуальная шапочка Мастера масонской ложи.

Я смотрела на него и не могла произнести ни слова. Мне хотелось спросить, сколько ему лет. Когда я увидела его впервые, он показался мне совсем молодым, а теперь был невероятно стар. Из этого следовало, что все мои изыскания – напрасный труд. Федор Федорович Агапкин ветхий старик, но даже если ему за девяносто, он все равно не может быть очевидцем. Во время ВОСР он был младенцем, вряд ли что-нибудь помнит и сумеет рассказать.

– Сто шестнадцать, – сообщил он, – я все отлично помню и сумею рассказать. Только будь добра, не удирай, как тогда, в октябре семнадцатого.

Я почувствовала, что краснею. Мне стало стыдно. Я знала, что с ним притворяться не стоит, но все-таки осторожно заметила:

– Меня прикончили, я не виновата.

– Ладно, – он махнул высохшей невесомой рукой, – поговорим об этом после, когда напишешь свой роман.

– А я напишу его?

– Куда ты денешься? – Он ткнул пальцем мне в лоб. – У тебя все вот тут.

Затаив дыхание, я ждала, что он продолжит, уточнит, объяснит, но он прикрыл глаза и засопел. Голова склонилась, рот приоткрылся, блеснул голубоватый фарфор вставной челюсти. Федор Федорович Агапкин преспокойно уснул в моем кабинете на диване, и мне оставалось только накрыть пледом его безжизненные ноги. Когда я наклонилась к нему, он, не открывая глаз, шлепнул себя ладонью по коленке и пробормотал сквозь долгий зевок:

– В третьей книге я должен встать и пойти, иначе ничего не получится.

Утром никакого Агапкина в моем кабинете не оказалось. На диване валялся обложкой вверх увесистый том «Оксфордской медицинской энциклопедии». Он был открыт на букве «E», и первое слово, которое мне попалось, было «epiphysis» – анатомическое название шишковидной железы.

Эта маленькая железка обитает в геометрическом центре головного мозга, на дне третьего желудочка. По форме напоминает еловую шишку. Шишковидная железа известна 4 тысячи лет. Индийские йоги считали, что эпифиз, весящий всего 0,1 грамма, является органом ясновидения, «третьим глазом». У некоторых позвоночных он имеет форму и строение глаза, и у всех, вплоть до человека, он чувствителен к свету. Тело в виде сосновой шишки изображалось в тех местах египетских папирусов, где говорилось о вступлении вновь прибывших душ в судный зал Осириса. Французский философ Рене Декарт в ХVII веке описывал эпифиз человека как вместилище души.

Эпифиз выделяет гормон мелатонин. В шестидесятые-семидесятые годы XX века в Америке было высказано предположение, что эпифиз управляет возрастом, что маленькая железка и есть те самые биологические часы, ход которых определяет старение, жизнь, смерть. Америка пережила мелатониновый бум. Гормон продавали в аптеках всем желающим. Желающих нашлось много. Никто не омолодился, последствия оказались ужасны, как всегда бывает, когда человек объедается таблетками.

Это вовсе не опровергло теорию биологических часов, но в очередной раз напомнило об одном из главных недугов позитивистской науки – о печальном несоответствии знания и понимания.

«У тебя все тут ».

Агапкин, когда ткнул мне пальцем в лоб, имел в виду не только будущий роман, но и pineal gland, epiphysis, третий глаз.



«Человек, пытающийся выйти за пределы своей личности, неминуемо возвращается к самому себе. И наоборот, пытаясь проникнуть внутрь своего существа, неизбежно устремляется мыслью в широкую перспективу».  

Парацельс изрек это в трезвом состоянии. Спьяну вряд ли такое скажешь. Возможно, именно это и есть тот единственный крошечный шажок на пути поиска панацеи, который удалось сделать пламенному бродяге Бомбасту. В определенном смысле это смыкается с идеей Платона о том, что всякое знание есть воспоминание.

Продолжительность жизни зависит не от внешних манипуляций с разными веществами, не от магических действий, приема таблеток, инъекций, пересадки органов, а от чего-то внутри самого человека. Известно, что из всех существующих во Вселенной структур самой таинственной и непознаваемой является человеческий мозг. И вполне логично предположить, что именно в центре мозга скрыто нечто, влияющее на длину отрезка, на промежуток между приходом в этот мир и уходом из него.

Маленькая железка сидит в совершенно темном месте, однако различает не только внешнее, но и внутреннее соотношение света и тьмы. Дополнительный глаз, обращенный вовнутрь, с возрастом покрывается слоями кристаллов, «мозговым песком», который содержит гидроксиапатит кальция, физическую основу квантового компьютера. Так и хочется назвать эпифиз квантовым процессором. Но лучше воздержаться от этих грубых сравнений.

Настоящая роль маленькой железки до сих пор не прояснилась. Недавно стало известно, что именно эпифиз, а не гипофиз с гипоталамусом, как считалось раньше, управляет всей гормональной системой организма.

Теперь мне оставалось придумать, каким образом нужно воздействовать на эпифиз, чтобы мой Агапкин пожил подольше.

От операции на мозге я отказалась. Только представила, как будут пилить черепушку Федора Федоровича, проходить мозговые оболочки, сразу сердце сжалось от страха и жалости. А вдруг там что-нибудь повредят, занесут инфекцию? На всякий случай я достала с верхней полки старый, 1910 года издания, учебник военнополевой хирургии, оставшийся от моего двоюродного прадеда, военного хирурга, полистала, отложила. А на следующее утро обнаружила на диване поверх «Хирургии» «Паразитологию», справочник 1937 года издания, настольную книгу моей бабушки Липы.

Сколько интересной информации о разных паразитах обрушилось на меня в детстве! Это была одна из любимых тем бабушки Липы. Она работала санитарным врачом и всю жизнь самоотверженно сражалась с глистами, клещами, вшами Москвы и Московской области.

В семь лет меня отправили в пионерлагерь на месяц, я вернулась оттуда совершенно вшивая. У меня были волосы до пояса. Стричь не стали, пожалели. Бабушка обливала меня керосином, часами вычесывала гнид специальным частым гребешком, цитировала Ленина: «Или вошь победит социализм, или социализм победит вошь», – и ворчала, что в итоге победила дружба.

О глистах бабушка рассказывала всякий раз, когда кто-нибудь забывал вымыть руки перед едой. Я с детства знала о цистах, яйцах глистов, которые могут жить в своих капсулах бесконечно долго. Попадая в организм, они сами находят путь к нужному им органу. Микроскопические твари способны воздействовать на поведение своего хозяина. Мыши теряют страх перед кошками, если цистам нужно попасть из мышиной пищеварительной системы в кошачью. Рыбы всплывают на поверхность, чтобы их съел какой-нибудь млекопитающий хищник. Дети, зараженные глистами, иногда излечиваются от многих других болезней, чтобы глистам жилось комфортней. Есть какой-то особенный глист, предпочитающий селиться в мозгу белых медведей, и зараженные медведи живут значительно дольше своих здоровых собратьев.

Существуют сотни тысяч видов паразитов, среди них много древних, селившихся в мамонтах и динозаврах. И вполне возможно, что какой-нибудь неизученный редкий вид обладает способностью находить путь по кровотоку к эпифизу и менять ход внутренних биологических часов по своему усмотрению.

Федор Федорович явился в тот же день, уселся рядом со мной на скамейку в Миусском парке. На этот раз он был молод, я не сразу его узнала и впервые сумела разглядеть вблизи его молодое лицо. Он показался мне пошло красивым, каким-то прилизанным, и ресницы у него были длинные, как у девушки.

– Стало быть, пожалела меня? Кроить мне черепушку, ковыряться в моих мозгах не хочешь, – произнес он с холодной усмешкой, – а заражать меня древней тварью, мозговым паразитом можно, да?

Я не знала, что ему на это ответить. Он бесцеремонно открыл мою сумку, достал сигареты, зажигалку. Минуты три мы курили молча. Мне хотелось понять, видит ли его кто-нибудь, кроме меня. Народу в парке было много. Мамы с колясками, подростки на роликах, парочки, собачники с собаками. Никто не смотрел в нашу сторону.

– Они не только меня, но и тебя не видят, – спокойно сообщил Федор Федорович, – для них на этой скамейке вообще никого нет.

– А как же сигаретный дым? – спросила я.

– Никак, – он пожал плечами, – нет никакого дыма. Не видят и запаха не чувствуют. Извини, но мне пришлось проделать с тобой этот маленький безвредный фокус, иначе мы не сумели бы спокойно поговорить. На тебя глазеют на улицах, ты, как это у вас называется, «медийное лицо». Не волнуйся. Поговорим – верну тебя обратно. Ты же понимаешь, я вовсе не заинтересован, чтобы ты опять сбежала, как тогда, в семнадцатом.

Не могу сказать, что я испугалась. Я давно уж догадывалась, что эти странные существа, вымышленные персонажи, вовсе не так беспомощны и безобидны, как принято считать. Когда я пишу очередной роман, у меня случается много мелких бытовых неприятностей. Зависает компьютер, бьется посуда, убегает не только кофе, но и разные нужные вещи, вреде ключей, перчаток, зонтиков. Или наоборот, вдруг начинается полоса шального, незаслуженного везения. Мне удается поймать на лету, в нескольких сантиметрах от пола, любимую кофейную чашку. Находится что-то давно и безнадежно потерянное; сам собой открывается на нужной странице увесистый том какой-нибудь энциклопедии; сама собой отменяется поездка, когда ехать необходимо, но ужасно не хочется, а отказаться неловко; включается и нормально функционирует зависший компьютер. Я не понимаю, в чем дело, почему сегодня все ужасно, а завтра чудесно, в чем я виновата, в чем права и кто это определяет. Я утешаюсь, что эти неподвластные моей воле провалы и подъемы происходят из-за усталости, рассеянности. Я стараюсь жить здесь и сейчас, а не там и когда-то. К финалу я почти не слышу собственную внутреннюю мелодию, звучат только их темы, их голоса, шаги, дыхание.

Из трусости я тешу себя иллюзиями, что этих людей на самом деле не существует, что я могу распоряжаться их судьбами и чувствами по своему усмотрению; что пространство трехмерно, а время линейно, движется только от прошлого к будущему. А все равно, гуляя по Тверским и Брестским, я отчетливо вижу на месте новых зданий старые, снесенные до моего рождения. В Миусском парке вместо Дворца пионеров передо мной встает храм Александра Невского, взорванного, когда мой папа был подростком, и кто-нибудь вроде Федора Федоровича бесцеремонно садится рядом со мной на скамейку.

– Учти, есть музыка, которая убивает, – донесся до меня голос Агапкина, – вспомни иерихонские трубы.

– Это вы к чему? – спросила я.

Он загасил сигарету, и я с изумлением увидела, что рука его треплет загривок черного пуделя. Пес был старый, облезлый, он вилял хвостом, болтал ушами и пару раз лизнул мне ладонь, просто из вежливости. Было очевидно, что они с Агапкиным давние знакомые, а я тут третий лишний.

– Тема Кобы, она ведь тоже должна зазвучать, – печально произнес Федор Федорович, – хотя не знаю, можно ли это назвать музыкой.

Он замолчал надолго. Я заметила, что изменилось освещение. Спряталось солнце, со стороны Замоскворечья наползала туча, такая плотная и темная, что, казалось, ветру тяжело двигать ее, ветер застыл, притих, и короткие быстрые порывы были похожи на одышку. Притихло все в парке. Мамы заторопились прочь со своими колясками. Поднялась и засеменила по аллее пара старичков, до этой минуты молча, грустно сидевшая на соседней скамейке. Исчезли подростки на роликах. Полная бодрая бегунья в красной футболке и желтых спортивных штанах помчалась к выходу. В тишине бабахнул первый раскат грома. Я вспомнила, что не взяла с собой зонтик, хотела встать, но тут прозвучал голос Агапкина:

– Сиди, не дергайся. Тебе будут сниться кошмары. Ты попытаешься найти какие-то логические объяснения, но не сумеешь. Зло бессмысленно, иррационально. Единственная, извечная его цель – утверждение собственного превосходства, обожествление самого себя.

– Вы говорите о Сталине? – осторожно уточнила я.

Пудель вдруг взгромоздился на колени, слишком ловко и легко для своего солидного возраста, и самое интересное, что не к Агапкину, а ко мне. Он был тяжеленький, теплый и морду положил мне на руку.

– Ты вовсе не третий лишний, – тихо заметил Федор Федорович. – Адам признал тебя.

– Адама тоже никто не видит? – спросила я.

– Никто, кроме нас с тобой. Он появится в первой части твоего романа, и только от тебя зависит, насколько отчетливым получится его образ. Ты ведь давно уже замечала, что процесс писания чем-то похож на реанимацию.

– Или на прогрызание дыр в другие времена и пространства, – пробормотала я, почесывая мягкое ухо Адама.

– Ну, это ты загнула, – Федор Федорович неприятно усмехнулся, – ничего не прогрызешь, зубы сточишь. Да и зачем ломиться в открытые двери, тем более если нет ни дверей, ни стен. Нужно просто сменить угол зрения, ты отлично это знаешь и умеешь делать.

Небо почернело, словно на город опустилась ночь. Было странно, что в таком глубоком мраке все отчетливо видно и вблизи, и вдали. Листья и узор древесной коры, розовые нежные проплешинки на затылке Адама.

Пес никак не реагировал на грозу, уютно устроился у меня на коленях, задремал и только слегка порыкивал, когда я забывала почесывать его за ухом. Ни он, ни Агапкин, казалось, не замечают раскатов грома, вспышек молнии, первых крупных капель дождя. Мне хотелось убежать. Вполне естественное желание для человека, оказавшегося в грозу без крыши над головой. Но чтобы встать, нужно было снять Адама с колен.

– Сиди, не суетись, – сказал Агапкин, – ты можешь видеть грозу, чувствовать ее и не промокнуть без всякой крыши и зонтика. Кстати, зонтик бы все равно не защитил, при таком ветре он вывернется наизнанку, сломается.

Ветер отдохнул, отдышался, стал мощным и злым, под его порывами беспомощно и страшно гнулись деревья, прижималась к земле трава.

– Он еще и холодный, – заметил Федор Федорович, – но разве ты замерзла? А на тебе всего лишь легкое платье, босоножки.

Он был прав. Нет, я, конечно, чувствовала холод, но внешний, нестрашный. Меня согревал Адам, защищала от дождя широкая шумная крона старого тополя. Платье, волосы оставались совершенно сухими.

– Ты продолжаешь наблюдать события извне, из уютного, спокойного, безопасного далека. – Агапкин прищурился, искоса взглянул на меня. – Чтобы понять ту, другую действительность, ты должна оказаться внутри. Мне не понравилась твоя реплика о прогрызании дыр, ты сама отлично знаешь, что это невозможно, не нужно. На самом деле ты просто не желаешь сменить угол зрения. Боишься, брезгуешь, врешь себе и мне.

– Конечно вру, – согласилась я, – но разве эта ложь не есть первый шаг к пониманию большевизма? Он весь построен на лжи, именно со лжи началось мое знакомство с Лениным. Я соврала на детском утреннике, назвав себя его внучкой, и вопрос, почему я это сделала, оказался решающим.

– Решающим – что? – язвительно спросил Агапкин.

– Не знаю. – Я вздохнула, потрогала влажный нос Адама.

В ответ Адам нежно лизнул мою ладонь. Я уже не могла представить, что еще несколько минут назад не знала этого чудесного пса, и поймала себя на том, что всерьез размышляю, уживется ли он с моим ирландским сеттером Васей, если я приведу его домой, увидит ли его мой Вася или только почувствует, и как сложатся их отношения?

– Ты ступаешь, уже ступила на чужую территорию. У тебя есть только один шанс уцелеть. Не врать себе. Их атаки, соблазны, ночные кошмары для тебя безопасны до тех пор, пока ты сама себя не предашь. Ты же знаешь, почему я уцелел.

Конечно, я знала, я сама это для него придумала. Он любил всю жизнь одну женщину. Любовь без предательства – единственное достоверное объяснение, почему он уцелел. Я категорически возражала самой себе, мол, так не бывает, особенно у мужчин, не бывает, чтобы всю жизнь одну и без предательства. Никто мне не поверит. Я и сама себе не верю.

Безумно трудно, когда твоя внутренняя правда противоречит общепринятой точке зрения, «мудрости мира сего». Ты кажешься себе дурой, сентиментальной кретинкой, ты себе не доверяешь, становишься беспомощной, уязвимой, и единственной защитой представляется «мудрость мира сего», с ее обыденными истинами. Нет никакой любви. Что это ты вообразила? Кто ты вообще такая? Где она, любовь? Покажи, дай пощупать. Не можешь? Ну и молчи в тряпочку, знай свое место. Яйца курицу не учат. Все мужчины одинаковы, и женщины одинаковы, вообще люди одинаковы. Каждый блюдет свой интерес. Все врут, предают, «что внизу, то и наверху».  Страсть, животные инстинкты, жажда превосходства, тщеславие, корысть, выгода, прибавочная стоимость.

«Вот что есть истина, совершенная истина, и ничего, кроме истины». 

«Мудрость мира сего», гигантская курица-наседка, снисходительно берет тебя под свое полновесное крыло. «Это сила, могущественнее которой быть не может, потому, что Она проникает в тайны и рассеивает неведение ».

Под крылом хорошо, покойно, сразу жизнь кажется понятной и простой. Открываются тайны, рассеивается неведение, ответы на любые вопросы валятся прямо в рот, готовенькие, кем то уже пережеванные и переваренные. Отдыхай, грейся и не высовывайся.

Но я все-таки высовываюсь, мне душно, хочется глотнуть свежего воздуха, к тому же из-за тонкости шкурки меня знобит, я чувствую в этом обжитом, удобном пространстве зловонный подземный холодок. Куриное крыло к полету не способно, и курица-мудрость знает только то, что внизу.

Агапкин молчал, не трогал меня. Мне стало казаться, что он отлично понимает мои мысли, и образ мудрости-курицы кажется ему грубоватым, неуклюжим. Я открыла рот, чтобы сказать ему, что вовсе не собираюсь брать это в роман, а просто так размышляю про себя. Но стоило мне взглянуть на него, и слова застряли в горле.

Лицо Федора Федоровича побелело, кожа на скулах натянулась, губы сжались. Он как будто стал меньше, невесомей, сквозь него смутно просвечивали потоки дождя, темный мокрый кустарник. Адам все еще лежал у меня на коленях, но совершенно неподвижно. Я почти перестала чувствовать его дыхание, теплую тяжесть.

«Господи, что происходит? Они исчезают и больше никогда не вернутся!» – пронеслось у меня в голове под очередной громовой раскат.

– Ты убиваешь меня, – донесся голос Агапкина, совсем слабый, далекий, – ты так много занималась продлением моей жизни, но что это будет за жизнь, если я не смогу любить? Как я проживу ее, что запомню и сумею рассказать? Зачем тебе такой очевидец?

Я представила себе, что его ждет, и мне стало страшно. Сентенции о невозможности любви без предательства, такие знакомые, обыденные, правильные, подтвержденные тысячами поучительных житейских историй, осыпались мертвой скорлупой.

Адам зашевелился, потряс ушами, помахал хвостом. Лицо Федора Федоровича порозовело, и голос его зазвучал совсем близко, отчетливо:

– Ты обратила внимание, как много сказано и написано о злодействах большевизма, терроре, кровавых ужасах и как мало о мошенничестве большевиков, об искусстве подмен?

– Да, разумеется, этого только слепой не заметит.

– Сколько же их, слепых, – проворчал Агапкин, – однако это слепота особого рода. Так сказать, добровольная. Знаешь, почему? В кровавом злодействе, в массовом терроре чувствуется мощь, мрачное величие. Быть жертвой великого злодейства как-то почетней, чем жертвой мошенничества. В первом случае речь идет о мученичестве, во втором о глупости. Так вот, о глупости, особенно собственной, рассуждать неприятно. Мошенничество – это сделка умного и жадного с глупым и жадным.

– Сделка, сделка, – пробормотала я, как будто пробуя на вкус это холодноватое хрустящее словечко.

– Настоящая история большевизма – это история фальсификаций, – спокойно продолжал Агапкин. – Им удалось не только фальсифицировать отдельные события, но создать фальшивую действительность, переселить в нее миллионы людей, заставить жить и умирать в ней. Твои любимые древние китайцы говорили: выход надо искать там, где был вход. Чтобы окончательно выйти из большевизма, надо отдать себе отчет, что начался он с мошенничества, то есть со сделки.

– Те, кто умирал от голода, кого расстреливали и гноили в лагерях, никакой сделки не заключали, – заметила я сердито.

– И те, кто голосовал, отбивал ладони в аплодисментах, подписывал приговоры, тоже не виноваты, – ехидно парировал Федор Федорович. – Ну, а как быть с прогрессивной интеллигенцией, с купцами, адвокатами, артистами, которые в первое десятилетие двадцатого века щедро спонсировали большевиков? Все эти покровители, от Саввы Морозова до Комиссаржевской, из чистого снобизма давали им деньги. Такая, с позволения сказать, оппозиционность была модной, считалась хорошим тоном.

– Они не ведали, что творили.

– Да, всего лишь невинное, вполне понятное человеческое желание быть как все, соответствовать своему кругу, социальному слою, веянию времени. – Федор Федорович нахмурился, потом вдруг улыбнулся совершенно новой, открытой улыбкой и спросил: – Что ты скажешь о запахе этого ливня? Какой он?

Я быстро и четко, словно отвечая на экзамене, произнесла:

– Тревожный, остро-свежий, ослепительный для дыхания.

Сонный Адам заворочался и помахал хвостом. Агапкин одобрительно хмыкнул и кивнул в сторону Тверской. Там над крышами возник бледный полукруг радуги. Дождь поредел, иссяк, крупные медленные капли сияли на солнце, туча переместилась куда-то к Мещанским улицам, к Рижскому вокзалу, и там, вероятно, лило сейчас, как из гигантского душа.

Радуга проявлялась, становилась ярче, наподобие переводной картинки, которую положили в воду. Я подумала, что Агапкин сейчас потребует от меня очередных определений, спросит о радуге, о закатном солнце. Оно вспыхнуло в прогалине сизого пухлого облака, выстрелило мощными лучами, и окна верхних этажей приняли в себя ослепительный свет, запылали, горячо зарделись.

– Нет, – жестко сказал Агапкин, – все это сейчас не важно. Твои эпитеты, метафоры – они только игрушки, ты сама отлично понимаешь.

– Понимаю. Но без них не могу.

– Играй на здоровье. Однако вряд ли они защитят от ночных кошмаров. Учти, атаки начнутся нешуточные, не только во сне. Наяву.

– Не защитят, – легко согласилась я, – но утешат. Это уже немало.

Федор Федорович впервые взглянул мне прямо в глаза. В его черных блестящих зрачках я увидела два собственных крошечных лица.

– Ты без всякой дополнительной защиты, одна, в этой своей тонкой шкурке, намерена влезть в самое пекло, – произнес он, и в голосе его слышалась тревога и жалость. – Так вот, учти – оно ледяное.

– Ледяное пекло?

– Да, такой забавный оксюморон. Парадоксы завораживают, гипнотизируют. Когда один человек убьет и ограбит жертву, он преступник. Преступника ловят, судят, наказывают. Но когда одному человеку удается ограбить всю страну и убить миллионы людей, он великая и легендарная историческая фигура. Даже тот, кто признает кровавые факты, находит множество оправданий массовым убийствам. Фигуру ставят на пьедестал, ей поклоняются.

– Поклоняются силе, масштабам, – осторожно заметила я, – в основе этого собственная слабость, мелкость и просто глупость, в которой человек не виноват.

– Не виноват, – эхом отозвался Агапкин, – но боже мой, как виртуозно они умели использовать именно глупость. Что бы они без нее делали?

Мы уже не сидели на скамейке. Мы покинули Миусы, медленно шли по Тверской, по мокрому, зеркально-черному тротуару. Адам ковылял рядом. Я видела наши отражения в лужах, на фоне голубого неба, в стеклянных витринах, на фоне автомобилей и прохожих. Федор Федорович молчал, но я знала, о чем он думает, и он запросто читал мои мысли. Я дала ему понять, что словесный диалог все-таки лучше мысленного, как-то привычней и живей. Откашлявшись после долгого молчания, он медленно, сипло изрек:

– Когда они взяли власть, невозможно было скрыть, что их финансирует германский Генеральный штаб. Продолжалась мировая война. Ленина открыто называли немецким шпионом.

– К шестнадцатому-семнадцатому году Григория Распутина, царицу, а вслед за ней и царя тоже открыто называли немецкими шпионами, – вспомнила я, кажется, совсем некстати.

Но Федор Федорович оживился и заговорил чуть громче, этаким наставительным, учительским тоном:

– Ни Распутин, ни царица, ни тем более царь шпионами не были. Но этот пустой, грязненький миф оказался настолько силен, что сокрушил авторитет монархии, сломал хребет российской государственности. Ленин тоже не был шпионом, но денег брал у немцев много. Сама по себе эта правда никакого значения не имела, однако слухи ползли, ими нельзя было пренебречь, и большевики придумали гениальный ход. Вспомни, какой именно. Это чудесная история. В роман ты ее вряд ли возьмешь, но знать и понимать должна обязательно. Она поможет тебе разобраться в том, что ты называешь внутренней механикой событий. Смотри под ноги, тут ступеньки.

Я остановилась, огляделась. Передо мной был спуск в подземный переход через Тверскую. Я стояла одна, в мокром насквозь платье и дрожала от холода. Федор Федорович исчез вместе с Адамом. Я отнеслась к этому вполне спокойно, поскольку знала, что они вернутся, никуда не денутся. Мне хотелось домой, хотелось поскорей принять горячий душ, переодеться в сухое и теплое, выпить чаю.



Дома меня встретил мой пес Вася, поздоровался, как обычно, и принялся внимательно меня обнюхивать, вылизывать ладонь, тереться ушами о колени.

– Тебе привет от пуделя Адама, – сказала я, – может быть, вы скоро познакомитесь. Он очень милый, доброжелательный и такой же почтенный старик, как ты.

Вася понимающе завилял хвостом.

Я поймала себя на том, что возможность принять обычный горячий душ кажется мне счастьем, драгоценным незаслуженным подарком. Агапкин сказал: «Чтобы понять ту, другую действительность, ты должна оказаться внутри».

Пожалуй, году в восемнадцатом я бы просто сразу простудилась и умерла от воспаления легких. То есть я бы все равно сбежала из великой эпохи, не по идейным соображениям, а по гигиеническим. Я не могу не мыться. Конечно, на фоне кровавых кошмаров и последовавших за кошмарами грандиозных достижений вроде индустриализации, развития тяжелой промышленности, роста благосостояния советских людей это такая мелочь, ерунда, даже говорить неловко, тем более если обещаны золотые унитазы.

Прав Федор Федорович, парадоксы завораживают, гипнотизируют. Как только Ленин пообещал золотые унитазы, обычные, фаянсовые, исчезли. Их сменили выгребные ямы. Туалетной бумагой служили клочья газеты, нанизанные на гвоздь, и между прочим, газеты следовало сначала тщательно просматривать. Я знаю несколько случаев, когда поводом для ареста послужил газетный портрет Сталина, обнаруженный компетентными органами в сортире на гвозде.

– Какая радость, что можно принять горячий душ у себя дома, в чистой красивой ванной комнате, как прекрасно, что есть нормальная туалетная бумага и много, много всего, чего не было раньше. Как чудесно быть чистой, сидеть в тепле, пить чай и знать, что советская власть кончилась. Ведь она правда кончилась? Как ты думаешь? – спросила я Васю.

Вася издал неопределенный жалобный звук, вздохнул и положил мне лапу на колено. Печенье в вазочке было для него интересней советской власти. А я так упорно продолжала о ней думать, что у меня заболела голова.

Чем глубже я погружалась в великую эпоху, тем нереальней она мне казалась. Ее фильмы, тексты ее учебников и беллетристики походили на мифологию какого-то древнего народа, одуревшего от массовых празднеств, каннибализма и человеческих жертвоприношений. Исторические вехи вроде шалаша в заливе, пломбированного вагона, броневика на Финляндском вокзале бесконечно повторялись, размножались, словно гигантская фантастическая тварь метала икру.

Люди великой эпохи до сих пор искренне верят, что жили хорошо, сытно и весело, как показано в сталинских комедиях. Картинки на экране для них достоверней собственной жизни. В психиатрии это называется галлюцинациями памяти, когда воспоминание создается без связи с действительными переживаниями, продукту фантазии придается ценность действительности.

Сегодняшние историки, ныряя в волны великой эпохи, выныривают обновленные, просветленные, с готовыми ответами в зубах.

Главная причина ВОСР и всего, что за ней последовало, в том, что у Ленина был сифилис мозга и дедушка еврей. Один уважаемый профессор, доктор исторических наук посвятил этому пару увесистых томов, снабженных фотографиями лиц и документов, цитатами, богатой библиографией.

Другой, тоже доктор исторических наук, не менее уважаемый, великодушно отводит Ленину роль жертвы, хотя и с сифилисом мозга, и с дедушкой евреем, но все-таки жертвы. Главным виновником доктор считает Якова Михайловича Свердлова, у которого евреем был не только дедушка, но и бабушка, и вообще все родственники. Такая наследственность, по мнению доктора, страшнее сифилиса. Товарищ Свердлов был черный маг, он устроил ВОСР с помощью древних колдовских ритуалов, чтобы погубить Россию. Неопровержимым доказательством версии доктора является привязанность товарища Свердлова к большой черной собаке. Эта собака жила с ним многие годы и служила его магическим оберегом. После ее смерти товарищ Свердлов повсюду возил с собой коврик из ее шкуры.

Третий доктор главным злодеем считает товарища Троцкого. Тут уж не нужно ни сифилиса, ни черной собаки. Довольно одного еврейского происхождения, которое само по себе является неопровержимым доказательством намерения погубить Россию. ВОСР, по мнению третьего доктора, была действительно Великой Октябрьской социалистической революцией, с толпами матросов и рабочих, штурмующих Зимний, как показано в фильме Эйзенштейна. ВОСР несла в себе свободу, равенство и братство, мир хижинам, войну дворцам, землю крестьянам, фабрики рабочим, хлеб голодным и т.д. Коварный злодей Троцкий задумал все испортить, но благороднейший, мудрейший Сталин разоблачил его козни.

Товарищ Сталин спас Россию от неминуемой гибели, успешно провел коллективизацию и индустриализацию, самолично, жертвуя собой, победил Гитлера и превратил нашу бедную отсталую родину в великую мировую державу.

Четвертый доктор, впрочем, нет, всего лишь кандидат исторических наук, нырнул глубже других, и трофеем его стала версия о заговоре остзейских баронов. На самом деле ВОСР подготовило и организовало тайное общество «Балтикум», в него входили представители древних аристократических родов прибалтийских немцев.

Ленин, Троцкий, Сталин и прочие большевики являлись балтийско-баронскими марионетками. Тайное руководство на месте осуществлял Феликс Эдмундович Дзержинский, тесно связанный с баронским кланом. Родная сестра его матери, Елены Игнатьевны, Софья Игнатьевна была женой Адольфа Пилляр фон Пильхао, барона, возглавлявшего «Балтикум».

За последние лет триста у гордых аристократов накопилось много претензий к России и к российским монархам. Претензии передавались из поколения в поколение, наконец созрел и был осуществлен план страшной мести, то есть ВОСР.

Версия молодого кандидата показалась мне настолько смелой и оригинальной, что я не поленилась провести собственное небольшое расследование, познакомилась с биографией и родословной железного Феликса. Тетка действительно у товарища Дзержинского имелась и была баронессой, к тому же фрейлиной императрицы Александры Федоровны. Имелись также и кузены, сыновья баронской четы. Роман Александрович (Ромуальдас-Людвикас Адольфович) Пилляр фон Пильхау, стал видным чекистом. Другой кузен, Генрих Пилляр фон Пильхау, воевал в царской армии, эмигрировал, создал в Германии «Русское объединенное народное движение». Красные повязки, белая свастика в синем квадрате. Назвал себя «фюрером русского народа», Андреем Светозаровым. В итоге был расстрелян на Лубянке в 1937-м.

Никаких следов тайного общества «Балтикум» мне обнаружить не удалось. Впрочем, на то оно и тайное, чтобы не оставлять следов.

Профессоров, докторов и кандидатов исторических наук, нырнувших в темные воды и вынырнувших с ответом в зубах, сегодня десятки, если не сотни. Их книги занимают целые полки в книжных магазинах. Их версии бесконечно многообразны, их отношение к ВОСР и ее вождям варьируется от ненависти до обожания. Но это не важно. Все они существуют в одной фантастической действительности, вдыхают и выдыхают мифы. Вероятно, при глубоком погружении в темные воды великой эпохи организм приспосабливается к ее стихии, дыхание меняется на жаберное. В психиатрии это называется остаточным бредом.

– Нет, не кончилась, не кончилась советская власть, – сказала я Васе, перевернув очередную страницу очередного исторического исследования.

Вася громко похлопал ушами, потянулся, облизнулся, улегся ко мне под стол, уложил морду на мои тапочки и уснул. Он похрапывал, совсем как человек.

Я включила компьютер. Роман оживал, дыхание его становилось все глубже и ровней, он существовал не только в голове, но и на кончиках пальцев, которые вполне уверенно плясали по клавишам, и уже не каждый написанный абзац уничтожался. Но что-то постоянно мешало мне, как будто я в темноте натыкалась на стены. Я так увлеклась поисками эликсира, изучением подробностей великой эпохи, что почти перестала слышать свою собственную внутреннюю мелодию, именно поэтому возникали стены в темноте.

Мне стало страшно. Пугали не призраки вождей, не ночные кошмары, не холод, голод и грязь великой эпохи. Я боялась остаточного бреда.

Всякое прикосновение к большевизму чревато интеллектуальной катастрофой. Обличать и клеймить большевизм так же опасно для психического здоровья, как оправдывать и возвеличивать его. С какой бы стороны человек ни ступил в пространство бредовых идей, он рано или поздно начинает бредить. Логика и здравый смысл тут не работают, и сама собой складывается очередная теория заговора, создается образ врага. Я вовсе не уверена в надежности своего иммунитета. Чем я лучше докторов и кандидатов? Наоборот, я хуже, никакой ученой степени не имею, чем больше узнаю, тем меньше понимаю и тем очевидней для меня мизерность моих знаний.

У меня началось то, что я называю «писчим спазмом». Мне перестало нравиться написанное. Больно стукнувшись об очередную стену, уничтожив десятый вариант очередного диалога, я решила последовать совету Федора Федоровича, выяснить подробности истории, которая, по его мнению, могла помочь мне разобраться во внутренней механике событий.



История эта началась в феврале 1918-го. Главный ее герой, американский журналист Эдгар Сиссон, специальный представитель президента США, сотрудник Американского комитета по общественной информации, действительно был героем в полном смысле этого слова. Он искренне хотел разоблачить грязные плутни большевиков, спасти Россию и весь мир.

О том, что большевистское правительство совершило переворот на немецкие деньги, проехало по воюющей Европе до Петрограда в немецком пломбированном вагоне, знали многие.

Инициатива принадлежала международному авантюристу Парвусу, автору идеи «перманентной революции», нажившему солидный капиталец на махинациях с военными поставками. Забавно, что родился этот предприимчивый марксист в 1867-м, и в том же году вышел «Капитал» Маркса. Я не склонна придавать особый таинственный смысл совпадению цифр, но все же эти два события определенно связаны между собой тем гигантским влиянием, которое они оба имели на будущее России. Вот она, очередная загадка причинно-следственных связей. Мизерность причин и грандиозность следствий.

Немцы, поддерживая деньгами самую экстремистскую из политических партий, стремились посеять хаос и таким образом вывести Россию из войны. Парвус стремился хорошо заработать, предложил немцам финансировать партию большевиков. Благословил сделку небезызвестный генерал Эрих Людендорф, серый кардинал германского Генерального штаба. Лично с Парвусом генерал не встречался. Парвус был еврей, а Людендорф антисемит, но их интересы совпадали, и через посредников они легко договорились.

Позднее в своих мемуарах генерал почти весело выдаст, что сам толком не знал, кто такой этот Ульянов-Ленин.

А ведь потом он точно так же «не знал», кто такой Адольф Гитлер. Но это уже другая история.

Итак, факт грязной сделки известен, Ленина открыто называют немецким шпионом, и как справедливо заметил Федор Федорович, этим нельзя было пренебречь. С одной стороны, какое-никакое, а все-таки общественное мнение в России, с другой – Антанта, заплатившая приличные деньги Временному правительству за то, чтобы Россия продолжала воевать с Германией.

Сиссон буквально заболел идеей журналистского расследования, поиска доказательств и спасения человечества.

И вот майор Раймонд Робинс из американской миссии Красного Креста передает именно ему, Сиссону, несколько бумаг для информации и экспертной оценки. В основном это были переводы на английский язык распоряжений и докладов германского Генерального штаба и Министерства финансов, циркуляры Рейхсбанка. Всюду точно указаны даты, инстанции и номера документов. Подписи банковских директоров, офицеров Генштаба, сотрудников спецслужб. Постоянно встречались имена Ленина, Троцкого и других политических вождей.

Сиссон ошеломлен. Из бумаг следовало, что немцы скупают целое революционное правительство. Большевики должны немедленно заключить мир на германо-русском фронте. Это полностью противоречило обязательствам России перед ее союзниками – Англией, Францией и США, означало открытый разрыв союза и являлось изменой державам Антанты.

Однако этих бумаг мало. Нужны более веские доказательства. Сиссон ищет и находит. Ему удивительно везет. Он знакомится с журналистом газеты «Вечернее время» Евгением Семеновым, который имеет возможность достать документы, неопровержимо доказывающие факт грязной сделки между немцами и большевиками. Цену журналист загибает огромную, Сиссон не торгуется.

В это время продолжаются долгие нудные переговоры большевистского правительства с немцами в Брест-Литовске. Большевики в своей обычной манере прут напролом, грубо хитрят, не желают платить по счетам. Истинная их позиция формулируется примерно так: сейчас мы возьмем у них еще денег, нам очень нужно. А дальше будет видно, как-нибудь выкрутимся.

Терпение Людендорфа иссякает, ему фокусы большевиков надоели. Он предлагает начать военное наступление на Петроград и свергнуть этих жуликов-вымогателей. Войска 8-го германского армейского корпуса, размещенные в прибалтийских провинциях, получают секретный приказ подготовиться к наступлению в направлении Ревель–Петроград.

Испугавшись грозных намерений Людендорфа, большевистское правительство готовится к переезду в Москву. 3 марта в Брест-Литовске российская делегация подписывает все, что требуют немцы, впрочем, выразив свой гневный большевистский протест.

В Петрограде спешно пакуются чемоданы.

Между Лениным и Троцким в это время происходит такой вот забавный диалог.

« Троцкий: А если немцы двинутся на Москву? 

Ленин: Отступим дальше на восток. Создадим Урало-Кузнецкую республику, опираясь на уральскую промышленность и кузнецкий уголь, на уральский пролетариат и на ту часть московских и питерских рабочих, которых удастся увезти с собой. Будем держаться. В случае нужды уйдем еще дальше, на восток, за Урал. До Камчатки дойдем, но будем держаться. Международная обстановка будет меняться десятки раз, и мы из пределов Урало-Кузнецкой республики снова расширимся и вернемся в Москву и в Петроград». 

За достоверность не ручаюсь, цитирую по воспоминаниям Троцкого. Но факт большевистской паники и поспешного, страшно секретного переезда в Москву в начале марта 1918-го общеизвестен.

В Москве безопасней. Кремль – неприступная крепость, остров, окруженный глубокими рвами с водой, надежней дворцов Петрограда. Можно еще добавить, что Кремль – древний сакральный центр России, и тот, кто сумеет там засесть, будет править сколько душе угодно, никакая сила его не скинет. Но я опять не ручаюсь за достоверность, тем более отечественная история много раз опровергала это эзотерическое утверждение.

Итак, запакованные деревянные ящики с правительственными бумагами стоят во дворе Смольного. Ночью люди, нанятые Сиссоном, взламывают те ящики, на которые указал журналист «Вечернего времени» Евгений Семенов.

Свершилось. Наконец Сиссон держит в руках документы, неопровержимо доказывающие факт германо-большевистского заговора. Грязная сделка между Германией и российскими путчистами будет разоблачена. Он убеждает посла в Петрограде Френсиса срочно телеграфировать в Вашингтон полный текст особо секретных бумаг как предварительную информацию для президента Вильсона. Три дня опытный посольский телеграфист передает страницу за страницей.

Наивная мировая общественность должна узнать из уст президента США правду. Немцы финансировали большевистский переворот в России многими миллионами марок, рублей и шведских крон.

Сиссон переживает захватывающие приключения, пока добирается с бесценным грузом домой. Он покидает Россию через Финский залив, ночью в страшную метель, рискуя не только заветным ящиком с документами, но и головой. Через Швецию и Данию он попадает в Лондон. Он уверен, что президент Вильсон и вообще весь мир ждет его с нетерпением, из Лондона запрашивает Государственный департамент США, нельзя ли начать публикацию части документов сию минуту, прямо здесь, в Лондоне.

Департамент отвечает: нельзя.

Сиссон растерян и взбешен. Англичане показывают ему подборку точно таких же документов, недавно полученную ими из Советской России, но то ли от переутомления, то ли от перевозбуждения он ничего не понимает. Не понимает, даже когда англичане объясняют ему, что документы поддельные, подкинуты специально, и такие же есть у французов.

В Вашингтоне по настоянию Сиссона проводится еще одна экспертиза. Президент Вильсон лично пытается успокоить бедного Эдгара, уговаривает не публиковать эту ерунду. Но Сиссон не верит даже своему президенту.

Бедный Эдгар заплатил журналисту Семенову не казенные, а собственные доллары. Он проделал такой долгий, опасный путь, рисковал головой, чтобы спасти мир. Он все равно спасет мир, он опубликует чертовы бумаги, под собственную ответственность.

Публикация документов в американской прессе началась осенью 1918 года. Подделка была нарочито груба, ее с удовольствием принялись разоблачать журналисты конкурирующих изданий, разразился веселый скандал, он занимал публику больше, чем реальный факт, скрывающийся за ним. Посадили немцы на российский престол каких-то бандитов, или те сами сели – не важно. Войну Германия все равно проиграла.

Скандал отшумел и забылся. Германия переживала собственную революцию, позорное поражение, унизительный Версальский мир. Страны-победители наслаждались победой. Россия для них как будто вообще перестала существовать и заодно с Германией была объявлена страной-изгоем, поскольку не выполнила до конца свои союзнические обязательства. Отношение цивилизованных западных стран к большевистскому правительству честнее всего сформулировал Ллойд Джордж немного позже, когда встал вопрос о торговых соглашениях: «Ну что ж, мы всегда с людоедами торговали ».

Что касается Сиссона, он долго еще не мог успокоиться, оспаривал заключение экспертизы через суд, выпустил книгу, состоящую из тех самых документов и его, Сиссона, пространных комментариев.

У меня в ушах отчетливо прозвучали слова Агапкина: «Боже мой, как виртуозно они умели использовать именно глупость. Что бы они без нее делали?» 

История эта меня взбодрила. Она была проста и поучительна. Никакой мистики, тайных орденов, черных магов. Нормальные прагматичные люди со своими нормальными насущными интересами. Немцам нужна была победа в войне. Парвусу – деньги. Большевикам – деньги и власть. Для того чтобы взять власть, они воспользовались немецкими деньгами. Для того чтобы удержать ее, придумывали много гениальных жульнических ходов, в том числе и этот.

Разумеется, немецким агентом Ленин никогда не был, никаких специальных заданий германского Генштаба не выполнял, более того, оказался значительно умней, прозорливей Парвуса и Людендорфа. Но деньги брал? Брал! Попробуй поспорь со слухами и пересудами, объясни все тонкости и нюансы. Большевики и не стали ничего объяснять, оправдываться, отрицать реальный факт, наоборот, подтвердили его – фальшивыми документами. С тех пор любой разговор о немецких деньгах и Ленине-шпионе замкнется на фальшивых документах, стало быть, и никакого факта нет.

Все умные, один Эдгар Сиссон дурак, романтический борец за справедливость. Остается только восхититься большевиками, как верно они вычислили нужного человека, как ловко заманили его в ловушку, как точно просчитали психологическую структуру «общественного мнения».



– Сиссон сам виноват, хотел прославиться, заболел мессианским бредом и получил по заслугам.

Я вздрогнула от неожиданности. Это был голос Федора Федоровича. Мой очевидец сидел на диване, на этот раз опять в старческом обличье, в шапочке-калетке. Адама рядом с ним я не увидела.

– Не стоит нервировать твоего Васю, – объяснил Агапкин.

– Почему? Может, они обрадуются друг другу.

– Еще хуже. Начнется собачья возня, а ты и так без конца отвлекаешься, уничтожаешь собственный текст, слоняешься по квартире, выкуриваешь пачку в день. Сосредоточься, возьми себя в руки.

Меня слегка раздражал его высокомерный назидательный тон, я хотела спросить, по какому праву он так со мной разговаривает? Кто здесь персонаж, кто автор? Однако я сдержалась, из уважения к его возрасту.

– Автор, конечно, ты. Но вместо того чтобы писать, занимаешься всякой ерундой. Выдумала себе «писчий спазм». Это называется ленью и разболтанностью.

Да, я совсем забыла, что он может читать мои мысли, ему не важно, произношу я что-либо вслух или молчу. Но тут уж смолчать я не сумела и сказала довольно жестко:

– Знаете, Федор Федорович, я вам не машина, чтобы выдавать по дюжине страниц в день.

– Ты хотя бы одну страничку выдай, но такую, чтобы не хотелось уничтожить. Я предупреждал тебя, как только возникнет тема Кобы, станет очень противно и страшно.

– Нет, его еще нет, – пробормотала я и, оглядевшись, обнаружила, что мой стол завален книгами о Сталине, на обложках его портреты.

– Ладно, успокойся, – сказал Агапкин, – ты запуталась в очередной большевистской фальсификации. То есть уже не просто большевистской, а лично сталинской, что значительно усложняет дело. Ты третий день занимаешься так называемым «письмом полковника Еремина», пытаешься докопаться до правды, хотя отлично понимаешь, что это невозможно и бессмысленно. В роман эта история все равно не войдет, но остановиться ты не можешь.

– Какая разница, сотрудничал Сталин с Охранным отделением или нет? – проворчала я раздраженно. – Довольно того, что он был Сталиным. На фоне всех его кровавых мерзостей стукачество – невинный пустяк.

– Да, это ты верно заметила, – кивнул Федор Федорович, – к тому же каждый второй большевик стучал на своих. По свидетельству жандармского генерала Спиридовича, девять из десяти большевиков сотрудничали с Охраной, прямо или косвенно. Газета «Правда» издавалась на деньги охранки, ее редактор Черномазов был штатным осведомителем.

– Идиллия. Симбиоз, – я встала и принялась расхаживать по своему маленькому кабинету, – интересы Ленина и Белецкого, директора Департамента полиции, полностью совпадали. Ленин мечтал отделаться от меньшевиков, Белецкий стремился расколоть социал-демократов.

Мне хотелось двигаться; казалось, стоит остановиться, и я утону, захлебнусь. Наверное, движение все-таки сумма исчезновений и появлений. Я исчезала, меня затягивало в пространство бреда. Сама собой в голове складывалась очередная теория заговора, и заговорщиками на этот раз выступали офицеры Охранного отделения. Кто лучше них был осведомлен о деятельности и о целях большевиков? Почему, зная так много, они ничего существенного не предпринимали?

– Россия была правовым государством, – ехидно прервал мой внутренний монолог Агапкин, – к тому же отношения между спецслужбами и экстремистскими группами довольно часто представляют собой симбиоз.

– Коба с охранкой все-таки сотрудничал или нет? – спросила я и остановилась у стола.

Передо мной лежали фотокопии двух документов.

№ 1 Совершенно секретно Лично ЗАВЕДУЮЩИЙ Особым отделом Департамента Полиции

ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ Господину Директору Департамента Полиции С.П. Белецкому

Милостивый Государь Степан Петрович!

Административно высланный в Туруханский край Иосиф Виссарионович Джугашвили, будучи арестован в 1906 году, дал Начальнику Тифлисского Г.Ж. (Губернского жандармского) Управления ценные агентурные сведения. В 1908 году Н-к Бакинского Охранного отделения получает от Джугашвили ряд сведений, а затем по прибытии в Петербург Джугашвили становится агентом Петербургского Охранного отделения. Работа Джугашвили отличалась точностью, но была отрывочная. После избрания его в Центральный Комитет Партии в г. Праге Джугашвили по возвращении в Петербург встал в явную оппозицию Правительству и совершенно прекратил связь с Охраной. Сообщаю, Милостивый Государь, об изложенном на предмет личных соображений при ведении Вами розыскной работы. Примите уверение в совершенном к Вам почтении. А. Еремин.

№ 2 М.В.Д. ЗАВЕДЫВАЮЩИЙ ОСОБЫМ ОТДЕЛОМ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

12 Июля 1913 № 2893

Начальнику Енисейского Охранного Отделения А.Ф. Железнякову

Совершенно секретно, лично. Милостивый государь Алексей Федорович!

Административно-высланный в Туруханский край Иосиф Виссарионович Джугашвили-Сталин, будучи арестован в 1906 году, дал Начальнику Тифлисского Г.Ж.Управления ценные агентурные сведения. В 1908 году Н-к Бакинского Охранного Отделения получает от Сталина ряд сведений, а затем, по прибытии Сталина в Петербург, Сталин становится агентом Петербургского Охранного отделения.

Работа Сталина отличалась точностью, но была отрывочная.

После избрания Сталина в Центральный Комитет Партии в Праге Сталин по возвращении в Петербург встал в явную оппозицию Правительству и совершенно прекратил связь с Охраной.

Сообщаю, Милостивый Государь, все изложенное на предмете личных соображений при ведении Вами розыскной работы.

Примите уверение в совершенном к Вам почтении. А. Еремин

История с письмом, вернее, с двумя письмами, строилась по той же мошеннической схеме: задымление реального факта путем фальсификации подтверждающих его документов. Но все оказалось значительно сложней и запутанней. Второе письмо, безусловно, фальшивка, причем нарочито грубая, как бы кричащая о самой себе: «Я фальшивка!» Но и подлинность первого письма сомнительна, хотя выглядит оно более или менее достоверно.

Полковник Еремин Александр Михайлович с 1908 по 1910 год занимал должность начальника Тифлисского Охранного отделения. В январе 1910-го был переведен в Санкт-Петербург и назначен начальником Особого отдела Департамента полиции. В июне 1913-го он сдавал дела, его перевели на должность начальника Финляндского жандармского управления.

Второго июня 1913 года по «Высочайшему Повелению» Коба был выслан на север Сибири в Туруханск, деревушку в низовьях Енисея, на четыре года. Приказ о переводе Еремина был подписан 11 июня 1913-го. Полковник отправил краткий отчет об одном из своих подопечных директору Департамента полиции Белецкому, своему непосредственному начальнику. Логично? Да, наверное. Но в Охране существовали строгие правила работы с агентурой. Запрещалось упоминать в документах имена секретных сотрудников.

По официальной, советской и постсоветской, версии авторство фальшивки № 2 приписывается белоэмигрантам, членам РОВС. Цель – дискредитировать Сталина. Адресат, ротмистр «Алексей Федорович Железняков», летом 1913 года занимал должность начальника Енисейского розыскного пункта, и звали его Владимиром Федоровичем.

Еремин мог отправить вслед за Кобой сопроводительное письмо с краткой характеристикой? Теоретически – да. Но практически довольно сложно представить, что полковник стал бы информировать ротмистра (чин, равный капитанскому) о таких интимных нюансах сотрудничества очередного ссыльного с Охраной.

Ни полковник – если все-таки он писал, ни добросовестные грамотные фальсификаторы – если они писали, ни за что не допустили бы ошибку в имени адресата. У фальсификаторов имелась возможность уточнить. В библиотеках и архивах за границей можно было свободно получить специальные справочники со списками жандармских офицеров. Для полковника тем более не составило бы проблемы выяснить имя-отчество Железнякова. Старомодное воспитание и военно-бюрократическая пунктуальность ни полковнику, ни фальсификаторам не позволили бы сделать такой дурацкий, хамский ляпсус.

В № 1 псевдонима «Сталин» нет. В № 2 он повторяется шесть раз. Но впервые псевдоним «К. Сталин» появился под трудом «Марксизм и национальный вопрос», в феврале–марте 1913 года. Имелось много других кличек – Коба, Иванович, Василий, Рябой и т.д. В июле 1913 года для полковника Еремина еще никакого Сталина существовать не могло. Фальсификаторы, если они не полные идиоты и не враги себе, обязательно учли бы это.

В № 1 «заведующий», в № 2 – «заведывающий». В официальных документах того времени допустимы были обе формы, но со второй половины 1910-х на всех бланках стали печатать «заведующий».

Для специалистов-экспертов один из главных критериев подлинности художественного произведения или документа – наличие некоторых неточностей, ошибок, помарок, мелких огрехов. Подделка отличается идеальностью, безупречностью в мелочах. Изначальный автор не предполагает, что его творение или просто написанный им документ кто-то станет рассматривать через лупу, придираться к каждой мелочи, искать «блошек». Фальсификаторы ждут именно этого, они аккуратны и педантичны.

В документе № 1 наверняка при желании можно обнаружить какие-то несоответствия, ошибки. Но в любом случае это ошибки случайные, непреднамеренные. Между тем как документ № 2 выглядит нарочитым издевательством. Он сляпан слишком грубо, нагло.

Если бы кто-то действительно решил дискредитировать Сталина, он бы использовал № 1. Ну, а что такое № 2? Кому и зачем понадобился этот идиотский фарс? И кто мог принять его всерьез, поверить в его подлинность?



Документ № 2 был опубликован в 1956 году одновременно в журнале «Лайф» и в эмигрантской газете «Новое русское слово».

Коба к тому времени существовал в виде мумии № 2, покоился в мавзолее подле мумии № 1. Соседство с Лениным вряд ли его радовало. Но дискуссия, разгоревшаяся после публикации документа № 2, наверняка доставила ему удовольствие и здорово его повеселила.

История эта достойна отдельного романа.

Документ № 2 путешествовал по миру, всплывал в разное время в разных географических точках. Кто-то утверждал, что видел его в Петрограде в 1917-м, и будто бы даже опубликованным в петроградской прессе. Кто-то настаивал, что «письмо Еремина» состряпали русские фашисты на Дальнем Востоке в начале тридцатых, пытались продать его немцам, полякам, англичанам, но никто не купил.

Впрочем, все это лишь слухи. Достоверно известно, что в 1946 году документ № 2 попал в руки американскому советологу Исааку Дон Левину, автору первой биографии Сталина, проделав перед этим долгое, замысловатое и довольно туманное путешествие.

Дон Левин получил злосчастную бумагу от трех русских эмигрантов, людей уважаемых, с безупречной репутацией. Первый – Борис Бахметьев, бывший посол Временного правительства в США. Второй – известный авиаконструктор, Борис Сергиевский. Третий – Вадим Макаров, сын погибшего адмирала. По свидетельству самого Дон Левина, этим троим документ передал некий профессор Головачев, эмигрировавший в Китай, а профессору, в свою очередь, продал его бывший жандармский полковник Руссиянов.

Вот тут начинается туманная зона. Руссиянов В.Н. сбежал из России во время Гражданской войны и проживал в Шанхае. В 1913-м он служил в Сибири, был помощником начальника Енисейского розыскного пункта В.Ф. Железнякова.

Мог Руссиянов пропустить ошибку в имени своего начальника? Забыл, как его звали? Это тем более странно, если поверить версии, будто Руссиянов сам состряпал фальшивку. Ну ладно, Руссиянова спросить невозможно, он скончался в Шанхае при загадочных обстоятельствах летом 1938 года.

Существует другая версия. Профессор Головачев был советским агентом в Китае и фальшивку получил из рук начальника Дальневосточного НКВД Г. Люшкова в 1937-м, а Руссиянов тут вообще ни при чем.

До своего назначения на Дальний Восток в июле 1937-го Генрих Люшков, бывший одесский уголовник, служил заместителем начальника Секретного Политического отдела. Подпись его часто встречается под протоколами допросов. Во время подготовки процесса над Каменевым и Зиновьевым Люшков возглавлял группу следователей, занимавшуюся выбиванием показаний, то есть пытками.

Люшков передал документ Головачеву и вскоре, летом 1938-го, сбежал за границу, к японцам. Побег сопровождался довольно шумной кампанией в немецкой, японской и американской прессе.

Что касается Головачева, до революции он был известным петроградским юристом, во время Гражданской войны стал сотрудничать с ЧК. Лично Ленин назначил его помощником министра иностранных дел в правительстве Дальневосточной республики. После падения «правительства» юрист-министр-профессор удрал в Китай. В эмигрантских кругах в Шанхае его считали советским агентом.

Сразу после Второй мировой войны Головачев попросил политического убежища в США и в 1946 году продал «письмо Еремина» трем русским эмигрантам – Бахметьеву, Сергиевскому и Макарову, не передал, а именно продал, за 15 тысяч долларов, что по тем временам было гигантской суммой.

Туман сгущается. Факты – побег Люшкова, смерть Руссиянова, продажа документа Головачевым – не могут ни подтвердить, ни опровергнуть подлинность «письма», хотя Дон Левин искренне считает профессора Головачева «достойным человеком с безупречной репутацией» и настаивает на том, что «путь, проделанный этим документом, внушает доверие».

Работая над биографией Сталина, Дон Левин почти сразу стал подозревать, что в период с 1901 по 1913-й Коба был тесно связан с Охранным отделением. Иначе как объяснить легкость его побегов, непродолжительность арестов, многочисленные поездки за границу?

Человек с весьма приметной внешностью, объявленный в розыск полицией, живущий на нелегальном положении, по поддельным документам, катается в Финляндию, Швецию, Англию, Австрию, спокойно возвращается, отбывает небольшой срок, сбегает, опять едет за границу.

Беглый каторжник, опасный мятежник при очередном аресте в 1908 году получает мизерный срок – два года, отправляется не в далекую суровую Сибирь, а в Сольвычегодск, в Вологодскую губернию. Это Европейская часть России, совсем не далеко до Москвы и Санкт-Петербурга. Через девять месяцев благополучно сбегает, его опять возвращают туда же, в Сольвычегодск, без ужесточения режима и увеличения срока. И это в тяжелые годы реакции, после революции 1905-го, когда полиция работала особенно рьяно. А если учесть причастность Кобы к знаменитому ограблению банка в Тифлисе в 1907-м, со множеством кровавых жертв, снисходительность сатрапов кажется просто мистикой. Гипнотизировал он их, что ли?

– Конечно, – подал голос Федор Федорович, – завораживал, до сих пор многих завораживает, с того света.

Старик засмеялся. Мне было не до смеха. У меня от выпитого кофе болел живот, от сигарет першило в горле, и глаза слипались. Но я знала, что не сумею уснуть, пока не разберусь в этой истории. То есть, конечно, разобраться в ней невозможно, и все-таки я должна поймать в тумане хотя бы какие-нибудь зыбкие огоньки здравого смысла.

Вместо кофе я заварила зеленый чай.

– По свидетельству Дона Левина, в процессе кропотливых поисков данных об арестах и побегах Кобы он обнаружил тщательное изъятие и истребление всех биографических данных о диктаторе, опубликованных в двадцатых и в начале тридцатых годов, – ласково утешил меня Агапкин, – автор натолкнулся даже на случаи истребления чьей-то рукой данных о прошлом Сталина за тот период в заграничных библиотеках. Из книг вырваны страницы.

– Вот это доказательство кажется мне серьезней любых бумажек, – прошептала я, – сколько людей занималось редактированием его биографии. Сколько денег и сил на это тратилось. Агенты шныряли по миру, внедрялись в архивы, выкупали и крали документы, убивали свидетелей.

– Потом уничтожались эти агенты, поскольку становились свидетелями, – бодро подхватил Агапкин, – убийцы убийц тоже уничтожались, и так до бесконечности. Не осталось ни одного полицейского протокола допросов Кобы. А ведь его обязательно допрашивали при каждом аресте, и не один раз, и протоколы должны бы сохраниться. Но их нет. Во всяком случае, до сих пор никто не находил.

Полноценной биографии так и не появилось, никто из добросовестных исследователей не может ответить на простые вопросы. Например, на какие средства человек, не имеющий работы, дохода, жил, содержал семью?

– Жил он весьма скромно, годами носил одно пальто, одни штаны. А семье помогали родственники жены, – возразила я. – В 1907-м бедная Екатерина умерла, и случилось это именно потому, что не хватало денег на приличного врача.

– Ладно, – кивнул Агапкин, – не берусь спорить, хотя между скромной жизнью и нищетой есть разница. О бытовой непритязательности Кобы писали многие, но нищим его не называл никто. Однако согласись, что путешествовать бесплатно невозможно. С 1900 до 1913-й он проехал тысячи миль, без конца мотался за границу. Не важно, брал ли он билеты на поезд или переходил границу нелегально, это в любом случае стоит приличных денег, и побеги из ссылок тоже дорогое удовольствие.

– Ну, тут все ясно, – я усмехнулась, – партийные средства.

– Ничего не ясно, – Агапкин сердито помотал головой, – с партийными средствами было туго. Ленин постоянно жаловался на нехватку денег. Вот забавный кусочек из письма А. Богданову: «Деньги, деньги сюда, зарежьте кого хотите, но давайте деньги».  Декабрь, 1904. Даже когда они у него были, все равно жаловался. В марте 1912-го большевикам удалось мошенническим путем заполучить значительную часть наследства сумасшедшего студента Шмидта, родственника купцов Морозовых. И вот Ленин пишет Орджоникидзе: «С деньгами плохо... От немцев отказ».  Таких цитат я тебе найду множество. Владимир Ильич был патологически жадный, настоящий Плюшкин! Мама ему аккуратно высылала часть своей вдовьей пенсии, пока не умерла. Всему своему окружению он упорно внушал, что они с Надеждой Константиновной на грани краха и голодной смерти. Редко возвращал долги, не любил этого делать, уверял, что «забыл», хотя при его пунктуальности это вряд ли возможно. Коба в те годы был слишком незаметной и непопулярной фигурой, чтобы его расходы щедро оплачивались из партийных фондов!

– Как же незаметной! А знаменитые «эксы»? Ленин за то и ценил его, что он добывал деньги.

– Да? Ты уверена? – Федор Федорович прищурился. – А ты знаешь, что в результате самого известного и кровавого «экса», ограбления в Тифлисе в 1907-м, большевикам не досталось практически ничего? Купюры оказались мечеными, номера их были заранее переписаны, и любая попытка разменять эти деньги за границей, а тем более в России, заканчивалась арестом!

– То есть не исключено, что тифлисский «экс» был провокацией охранки?

– Никто никогда не узнает, – быстро проговорил Агапкин и отвернулся, – но я убежден: Белецкому и компании было что скрывать, и в этом их интересы счастливо совпадали с интересами скромника Кобы. Вполне возможно, факт причастности Кобы к кровавой бойне в Тифлисе объясняет внутреннюю дезинфекцию полицейских документов, связанных с ним.

– Не поняла, поясните. Что значит «внутренняя дезинфекция»?

– После Тифлиса Коба должен был сесть надолго и всерьез. Но он был ценным источником информации. К тому же он мог сам располагать опасной информацией о причастности охранки к тифлисскому ограблению, и это стало основой сделки между Кобой и Ереминым. Полковник Еремин рисковал карьерой, покрывая уголовника, и потому старался, чтобы ни имя, ни кличка этого агента не всплывали в официальных бумагах. Вот тебе и «внутренняя дезинфекция». В агентурной работе вообще много всего темного, незаконного. Пожалуйста, скандал с Азефом, убийство Столыпина эсером Богровым, который оказался агентом охранки. Чего стоит внедрение в Думу в качестве депутата от фракции большевиков трижды судимого уголовника, штатного агента охранки Романа Малиновского?!



Малиновский! Как же я забыла о нем? Вот кто мог бы многое рассказать. При всем обилии штатных и внештатных осведомителей, внедренных к большевикам, этот был самый интересный прежде всего потому, что Коба дружил с ним и переписывался, по его рекомендации вошел в состав ЦК.

Роман Вацлавович Малиновский, лудильщик по профессии, уголовник по призванию, имел три судимости – две за вооруженный грабеж, одну за изнасилование и, несмотря на это, в октябре 1912 года стал депутатом Думы.

Лудильщик-уголовник был гордостью Охранного отделения, получал 500 рублей в месяц. И Ленин гордился им, говорил о нем «хороший малый и не интеллигент», называл «нашим русским Августом Бебелем». А после избрания «хорошего малого» в Думу заявил: «В первый раз у нас есть выдающийся рабочий-лидер среди наших в Думе».  

Ленин высылал Малиновскому из Кракова речи, тот нес их Белецкому для проверки и редактуры и зачитывал с думской трибуны. Настоящее сотворчество, идиллия.

С Кобой они во многом схожи. Оба инородцы. Малиновский поляк, Коба грузин. Оба говорили по-русски с акцентом. У обоих лица были сильно побиты оспой и глаза желтые. Но глаза Малиновского бегали, а у Кобы был застывший тяжелый взгляд. Малиновский отличался высоким ростом, богатырским телосложением, при этом постоянно суетился, шумел, чем весьма утомлял собеседников. Маленький, щуплый Коба, наоборот, в движениях был скуп, беззвучен и сдержан, говорил спокойно, негромко, впрочем, тоже утомлял собеседников какой-то хищной вкрадчивостью, мрачностью, тяжестью.

В секретных докладах охранки Роман Вацлавович появился в 1906-м под кличкой «Эрнст». Вначале он работал «штучником», то есть внештатно, и гонорары получал сдельно, за каждый донос от 25 до 50 рублей. Как только у соратников возникали подозрения, «Эрнста» арестовывали на пару месяцев, потом выпускали.

В 1909-м вспыхнул скандал из-за разоблачения легендарного двойного агента Евно Азефа. В охранке начались чистки агентуры, Романа Вацлавовича уволили. В 1910-м он вновь стал сотрудничать, уже на постоянном окладе, 100 рублей в месяц. Трудился на совесть, за год настрочил около 60 доносов, подписывался кличкой «Портной».

По закону о выборах кандидату в Думу необходимо было представить свидетельство о том, что он не подвергался преследованию по уголовным делам. Без помощи Белецкого тут не обошлось. Думец Малиновский в документах охранки фигурировал под кличкой «Икс».

Любопытно, что Ленин, юрист по образованию, как будто вовсе не обратил внимания на странную легкость, с которой удалось Малиновскому скрыть три судимости по нешуточным статьям и с триумфом пройти в Думу. Впрочем, он мог и не знать о судимостях. Владимир Ильич в таких вопросах не отличался щепетильностью.

Позже, когда служба Малиновского в охранке стала общеизвестным фактом, Ленин сохранил с ним теплые дружеские отношения, переписывался, называл «политически честным человеком» и утверждал, что «легенда о его провокаторстве создана сознательными клеветниками». Накануне Февральской революции в женевском «Социал-демократе» (№ 58 от 31 января 1917 г.) по поводу дела Малиновского заявил:

«Комиссия допросила ряд свидетелей и самого Малиновского, собрала письменные показания целого ряда товарищей, составивших много сот страниц, установила неприглядную роль определенных лиц в распространении неверных слухов. Комиссия пришла к единогласному убеждению, что обвинения в провокации абсолютно вздорны». 

Вероятнее всего, Владимир Ильич с самого начала был осведомлен о службе Романа Вацлавовича в охранке и не видел в этом ничего плохого. Именно Малиновского, человека компетентного в вопросах стукачества, мудрый вождь назначил главой комитета по охране партии от агентов охранки. Очевидно, что польза, которую приносил партии большевик Малиновский, с лихвой компенсировала вред от работы агента «Икс».

В январе 1914-го Белецкий получил должность сенатора и покинул пост директора Департамента полиции. Малиновский лишился высокого покровительства, о его службе в охране и о скрытых судимостях сначала ходили смутные слухи в думских кулуарах, потом факты вскрылись на официальном уровне, и Романа Вацлавовича со скандалом изгнали из Думы. Летом, перед началом войны, он уехал в Германию, там вскоре был арестован как русский подданный и помещен в лагерь военнопленных. Крупская отправляла ему посылки с теплым бельем и продуктами. Роман Вацлавович не падал духом, переписывался с Лениным, познакомился с Парвусом, распространял большевистскую газету «В плену» и вел активную пораженческую агитацию.

Осенью 1918-го, уже полностью разоблаченный, исключенный из партии, заочно осужденный и приговоренный к расстрелу, Малиновский вернулся из Германии в Россию.

Это его возвращение весьма загадочно. Может, теплые личные отношения с Лениным стали для него гарантией собственной безопасности? Или совесть замучила? Роман Вацлавович был человеком хитрым, осторожным и вряд ли страдал угрызениями совести. О теплых отношениях с Лениным речи уже не шло. Вождь под давлением фактов и общественного мнения признал бывшего своего соратника провокатором и отрекся от него.

Кто же позвал его домой, кто дал гарантии неприкосновенности?

Осенью 1918-го Коба вряд ли мог вообразить масштабы своей будущей власти. Это в тридцатых у него имелась возможность дотянуться до любого человека и документа в любой точке Земного шара. Но в 1918-м Малиновский за границей представлял для него потенциальную опасность. И вполне логично предположить, что именно Коба сделал все от него зависящее, чтобы вернуть «Портного-Икс» в Россию и уничтожить, законно, по приговору Ревтрибунала. «Здравствуй, дружище»,  – так Коба обращался к Малиновскому в письмах.

«Здравствуй, дружище, я тебя прикрою, только ты все отрицай».  Примерно так он мог написать ему или передать через кого-то устно.

В сохранившихся протоколах допросов Роман Вацлавович, как настоящий верный «дружище», упорно отрицает и замалчивает все, что касается его контактов с Кобой: переписку, встречи, зафиксированные документально.

В ноябре по приговору Ревтрибунала Малиновского расстреливают. Вместе с ним расстреливают С.П. Белецкого, который не успел сбежать и смиренно ждал своего часа в тюрьме. Таким образом уважаемый Степан Петрович сумел убедиться, что значит симбиоз спецслужб с экстремистскими группами и как работает удобная универсальная схема, когда спецслужбы сами выращивают монстра, чтобы влиять на правительство.

Факт не то что близкой дружбы, но и просто знакомства Кобы и Малиновского замалчивался советской историографией многие годы. Имя Малиновского было аккуратно изъято из всех собраний сочинений Ленина и прочей партийной литературы. Даже после смерти Сталина идеологически грамотные специалисты предпочитали не упоминать о «нашем русском Августе Бебеле».

Сохранилось сталинское письмецо к Малиновскому из Вены (1913 г.): «Здравствуй, дружище! Я пока сижу в Вене и пишу всякую ерунду...»  Это забавно перекликается с известным письмом Ленина Горькому: «Тут у нас один чудесный грузин засел и строчит...» 

Речь идет о первом фундаментальном труде товарища Сталина «Марксизм и национальный вопрос».

В конце семидесятых письмо Кобы к Малиновскому обнаружил в закрытых архивах писатель Юрий Трифонов. Мне попадалось несколько ссылок и коротких цитат. Наконец удалось найти полный текст в сборнике Юрия Трифонова «Исчезновение» (М.: Моск.рабочий, 1988).

Не могу удержаться, привожу этот эпистолярный шедевр целиком. Письмо сопровождается официальной справкой начальника Енисейского жандармского управления полковника Бойкова:

«4 января 1914 г.  Г. Красноярск. Совершенно секретно. 

Представляя при сем агентурные сведения за № 578, имею честь донести Вашему Превосходительству, что автором таковых является гласнонадзорный Туруханского края Иосиф Виссарионов Джугашвили. Адресат таковых член думской фракции с.-д. Роман Вацлавович Малиновский. Меры по недопущению побега Джугашвили мною приняты. В Томск и С.-Петербург сообщено за номерами 13, 14. Полковник Бойков». 

«Копия письма, полученного агентурным путем. Адрес на конверте: С.-Петербург, Таврический дворец, Государственная дума. Члену Госуд. думы Роману Вацлавовичу Малиновскому.

От Иосифа Джугашвили. 

Конец ноября. Здравствуй, друг. Неловко как-то писать, но приходится. Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами (37 градусов мороза), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни керосина (все деньги ушли на очередные расходы и одеяние с обувью). А без запасов здесь все дорого: хлеб ржаной 4 коп. фунт, керосин 15 коп., мясо 18 коп., сахар 25 коп. Нужно молоко, нужны дрова, но деньги... нет денег, нет богатых родственников или знакомых, мне положительно не к кому обратиться, и я обращаюсь к тебе, да не только к тебе – и к Петровскому, и к Бадаеву. 

Моя просьба состоит в том, что если у соц.дем. фракции до сих пор остается «фонд репрессивных», пусть она, фракция, или лучше бюро фракции выдаст мне единственную помощь хотя бы руб. 60. Передай мою просьбу Чхеидзе и скажи, что и его также прошу принять близко к сердцу мою просьбу, прошу его не только как земляка, но главным образом как председателя фракции. Если же нет больше такого фонда, то м.б. вы все сообща выдумаете что-нибудь подходящее. Понимаю, что вам всем, а тебе особенно, никогда нет времени, но черт меня дери, не к кому больше обратиться, а околеть здесь, не написав даже одного письма тебе, не хочется. Дело это надо устроить сегодня же и деньги переслать по телеграфу, потому ждать дальше – значит голодать, а я и так истощен и болен. Мой адрес знаешь: Туруханский край, Енисейская губ., деревня Костино, Иосифу Джугашвили. Далее. Мне пишет Зиновьев, что статьи по «национальному вопросу» выйдут отдельной брошюрой. Ты ничего не знаешь об этом? Дело в том, что если это верно, то следовало бы добавить к статьям одну главу (это я мог бы сделать за несколько дней, если только дадите знать), а затем надеюсь (вправе надеяться), что будет гонорар (в этом злосчастном крае, где нет ничего, кроме рыбы, деньги нужны как воздух). Я надеюсь, что ты в случае чего постоишь за меня и выхлопочешь гонорар... Ну-с, жду от тебя просимого и крепко жму руку, целую, черт меня дери... Привет Стефании, ребятам. Привет Бадаеву, Петровскому, Самойлову, Шагову, Миронову. Нужели мне суждено здесь прозябать 4 года?.. Твой Иосиф. 

Только что узнал, что, кажется, в конце августа Бадаевым пересланы для меня в Ворогово (Енисейский уезд) не то 20, не то 25 рублей. Сообщаю, что я их не получил еще и, должно быть, не получу до весны. За все свое пребывание в туруханской ссылке получил всего 44 руб. из-за границы и 25 руб. от Петровского. Больше я ничего не получил. Иосиф». 

На копии рукою Трифонова написано: «Это письмо можно долго и сладостно комментировать, но нет места и нет времени, пусть этим займутся другие, когда-нибудь». 

Я не могу комментировать. Я почти рыдаю. Мне его жалко. Вопреки всему, что я знаю о нем, мне жалко его. И не потому, что он кашляет и голодает при морозе тридцать семь градусов. Известно, что сибирские морозы пошли ему на пользу, он окреп, вылечился от туберкулеза в этой долгой ссылке. И не голодал он вовсе, деньги ему присылали постоянно Аллилуевы, Зиновьев (ему он тоже писал в Краков: «Я болен. Надо поправляться. Пришлите денег»).  Кроме денег он получал посылки с теплой одеждой, бельем, книгами.

Мне жалко его потому, что в этом письме он жалуется, хнычет, клянчит денег, то есть звучит простенькая, вполне человеческая мелодия. Никаких партийных вопросов. Молоко, дрова, хлеб. Чуть-чуть грубоватой иронии. Коба не корчит из себя пламенного борца, верного большевика-ленинца-марксиста-коммуниста. Кажется, они с Романом Вацлавовичем друг перед другом не выпендривались, и отношения между ними были действительно близкие, доверительные.

Впрочем, несмотря на нытье в письмах, жилось Кобе в Туруханском крае не так уж скучно и скверно. Он охотился, рыбачил, пил, пел и плясал на деревенских вечеринках. Сохранились воспоминания местных старожилов:

«Был Иосиф Виссарионович веселым. Как только соберут вечеринку, так и приглашают, и везде он участвовал. Ходит, бывало, по берегу и поет: Уж я золото хороню, хороню, Чисто серебро хорошо, хорошо. 

А голос у него хороший. Петра моего учил плясать. Снимет свои сапоги и скажет: ‘‘Ну-ка, Петя, попляши у меня’’». 

Пел и плясал наш генералиссимус отменно. Дружил с уголовниками, которые его уважали и величали Оськой Корявым. К этим нехитрым забавам прибавился роман с местной девицей, Лидией Платоновной Перепрыгиной, которой от роду было четырнадцать лет. Она от него сыночка родила, Александра.

В течение трех десятилетий его всевластия мощная машина пропаганды ввинчивала в мозги советских людей образ вождя аскета, скромника, келейника в поношенной полувоенной одежде. С юности по сей день он круглосуточно бдит и жертвует собой во имя торжества марксистсколенинских идей, могущества социалистического государства, благосостояния советского народа, счастья и мира в каждой советской семье.

Утешительную правду о том, что генералиссимус был «настоящим мужиком» и баб и девок употреблял в полное свое удовольствие, дозволялось знать лишь избранным. Подробности этих его побед шепотком смаковали в элитных цековских баньках постсталинские «настоящие мужики».

В предыдущей ссылке, в Сольвычегодске, генералиссимус пленил сразу несколько женских сердец, в том числе сердце молодой вдовы Матрены Кузаковой. Вдова родила ему сына Константина. Почему-то именно это свое незаконное чадо генералиссимус многие годы тайно поддерживал. Товарищ Кузаков занимал потом высокий пост на советском телевидении, отличался начальственной пафосной мрачностью и пугающим сходством с покойным папашей.

В Курейке из-за Перепрыгиной случались конфликты с жандармом Лалетиным. Сатрап часто без стука, без предупреждения наведывался к ссыльному Оське Корявому и заставал его в разгаре любовных утех с девочкой-подростком. Иногда доходило до драки. Жандарм грозил привлечь Оську Корявого к уголовной ответственности за сожительство с несовершеннолетней. В итоге, чтобы сатрап отвязался, Оська пообещал жениться на совращенной девице, как только она достигнет совершеннолетия. Сатрап поверил. Лидия Перепрыгина, вероятно, тоже поверила. Оська Корявый на всякий случай настрочил на сатрапа жалобу в высшие инстанции, потребовал заменить этого стражника другим, более тактичным. Высшие инстанции откликнулись, Лалетина заменили на некоего Мерзлякова, который в избу к Оське не заглядывал.

Сыну Александру и его матери генералиссимус почему-то никогда не помогал.

В 1924-м вдова Я.М. Свердлова, Клавдия Новгородцева, готовила к печати книгу, состоявшую из писем и воспоминаний покойного мужа о совместном пребывании в ссылке в Туруханском крае со Сталиным. Книга так и не вышла. От писем и воспоминаний Свердлова остались только маленькие отрывочные цитатки, из которых видно, насколько неприятны были друг другу эти два ссыльных большевика-ленинца.

Просьбами прислать денег Оська Корявый постоянно донимал партийную братву, интонация менялась, но суть оставалась: хочу денег!

Нет, пожалуй, мне его не жалко. Беру назад и свои слова, и внезапное случайное чувство.

Вот как писал он в заграничный большевистский центр:

«Спрашиваете о моих финансовых делах. Могу вам сказать, что ни в одной ссылке не приходилось жить так незавидно, как здесь. А почему вы об этом спрашиваете? Не завелись ли у вас случайно денежки и не думаете ли вы поделиться ими со мной? Что ж, валяйте! Клянусь собакой, это было бы как нельзя кстати...» 

Ленин клянчил деньги, Коба клянчил. Сколько ни дай – мало, мало, подавай все деньги, все чужое имущество, подавай абсолютную власть, над всем живым, над жизнью и смертью, над телами и душами. Великие вожди похожи на старуху из сказки о рыбаке и рыбке. Не случайно умница Надежда Константиновна так не любила эту пушкинскую сказку, утверждала, что «там, внутри простенького сюжетца спрятана очень вредная мораль, она имеет мало общего с моралью коммунистической»,  и повелела убрать сказку из детских книжек.

В конце послания Оськи Корявого в большевистский центр я обнаружила поразительный абзац:

«Не пришлете ли чего-нибудь интересного на французском и английском языке? Хотя бы по тому же национальному вопросу. Был бы очень благодарен. На этом кончаю. Желаю вам всем всего всего хорошего. Ваш Джугашвили». 



О том, что серый необразованный Коба не владел ни одним иностранным языком, не раз, весьма язвительно и с удовольствием, писал Троцкий. Позже выяснилось, что Оська Корявый вполне сносно владел немецким, в Сольвычегодске не только баловался с молодой вдовой, но переводил с немецкого книгу Розы Люксембург, читал Гете в подлиннике. Оказывается, и по-французски, и по-английски наш генералиссимус тоже понимал? Во всяком случае, мог читать «хотя бы по тому же национальному вопросу».  

Большинству нормальных людей свойственно гордиться своими знаниями, образованием, ну, хотя бы не скрывать их. Оська Корявый, заботившийся о своем возвеличивании до небес, претендующий на звание Главного Бога, Отца всех времен и народов, в отношении знаний иностранных языков почему-то скромничал.

«Маленький, тщедушный, какой-то ущербный, одет в косоворотку с чужого плеча, на голове нелепая турецкая феска». 

Я думала, старик Агапкин давно уснул на моем диване, но нет, он глядел на меня своими хитрыми, молодо блестящими глазами и подал реплику вполне кстати.

– Это вы кого цитируете? – спросила я.

– Не помню, – он пожал тощими плечами, – а вот еще, послушай. «Коба оставил после себя сильное ощущение чего-то ненормального, чего-то странного в его словах, движениях, манерах: сухого, бессердечного и бездушного робота в человеческом облике, стремящегося что-то разрушить только для того, чтобы чем-то это заменить».  Это отзыв некоего Арсенидзе, кавказского революционера.

– Значит, все-таки что-то сохранилось, несмотря на его старания? – спросила я.

– Сохранилась всякая ерунда. – Агапкин поморщился и махнул рукой. – Вот сейчас сосредоточься и слушай. Есть несколько гениальных мошеннических фокусов большевиков, которые достойны внимания. История с немецкими деньгами загадкой уже не является, но позволяет понять, каким образом действовали большевики в борьбе с реальностью. История с письмом Еремина содержит в себе настоящую загадку. Вопрос формулируется просто, и ты его уже несколько раз повторяла: был Сталин агентом охранки или нет? Точного ответа не существует.

– Погодите, но вы сами сказали, он безусловно был с охранкой связан!

– Докажи! Предъяви бумагу!

– Бумаги уничтожены, он позаботился, чтобы их не осталось, но есть простая логика, здравый смысл, наконец, свидетельства!

– Какие такие свидетельства? Чьи? Проклятых меньшевиков? Врагов, завистников? Бумагу покажи!

– Вы издеваетесь?

– Не я! Он! Оська Корявый! До сих пор издевается!

Мы так раскричались, что проснулся Вася, рыкнул сердито, вылез из-под стола, стал потягиваться и хлопать ушами. Он просился гулять. Я обрадовалась возможности немного отдохнуть от своего очевидца, оделась, пристегнула поводок.



В лифте у Васи всегда случался приступ нежности. Он терся головой о мои колени, тыкался носом в ладонь, колотил хвостом по пластиковой стенке, как барабанщик. Я сразу забыла об Оське Корявом, о письме Еремина, гладила шелковистую собачью голову и не чувствовала ничего, кроме тихого, простого собачьего счастья оттого, что мы вместе идем гулять, и пустой двор освещен мягким лунным светом, и в кармане у меня спрятана сушка, которую Вася получит только на обратном пути, когда сделает свои дела.

Он долго вынюхивал подходящее место, я тянула его подальше от детской площадки, от песочницы, мы немного, вполне мирно, поспорили, наконец он встал в позу, в которой напоминал небольшого кенгуру.

Для него эти моменты были полны внутреннего смысла, морда приобретала глубокомысленное философское выражение. Он даже забывал о сушке в моем кармане. Впрочем, как только мы стали возвращаться домой, он тут же ее потребовал, получил и принялся громко хрустеть, глядя на меня снизу вверх и всем своим видом показывая, как ему вкусно, как он любит сушки.

В квартире напротив недавно поселились новые соседи, очень странные люди, пожилая холеная женщина и весьма задрипанный молодой человек. Странно было то, что они ни шагу не ступали без охраны. На лестничной площадке постоянно обитали двое или трое высоких мускулистых мужчин с аккуратно подбритыми затылками. Когда мы с Васей шли гулять, никого не было. Я подумала, что соседи уехали, и слава богу.

На обратном пути я заглянула в почтовый ящик, вызвала лифт. Вася требовал еще сушку, погрузил нос в карман моей куртки и многозначительно сопел. Лифт остановился, двери открылись, и в следующее мгновение на Васю набросилось чудовище. Оно двигалось легко и бесшумно, как призрак. Ни рыка, ни цоканья когтей по кафельному полу лестничной площадки. Тишина. Гигантский кобель редкой бойцовской породы, короткошерстный, серый, со стальным отливом, пятьдесят килограммов мышц, костей и невероятной злобы, прыгнул на моего старенького добродушного сеттера так стремительно и неожиданно, словно свалился с потолка.

До сих пор не понимаю, как мне удалось перекинуть ногу и коленом оттолкнуть от Васиного горла мощную стальную башку со страшной оскаленной пастью. Хорошо, что я была в плотных джинсах. Хорошо, что на моем месте не оказались мои дети. Правой рукой я все еще держала Васин поводок, левой пыталась нащупать ошейник на загривке чудовища, чтобы оттащить подальше от горла. Но ошейника не было, только складки толстой шкуры, короткая, жесткая, как стальная проволока, шерсть.

Все это продолжалось не больше минуты. Из приоткрытой двери квартиры напротив явились охранники, оттащили чудовище. Мы с Васей шмыгнули домой, я заперла дверь. Нас обоих трясло. Я обнаружила небольшую кровоточащую ранку возле хвоста. Чудовищу все-таки удалось укусить Васю в самое нежное место.

Странные соседи звонили в дверь, извинялись, предлагали прислать ветеринара. Я отказалась, промыла ранку перекисью, залила зеленкой, выпила валерианки с пустырником и дала пару успокоительных таблеток Васе в куске колбасы.

Наконец мы немного пришли в себя, я села за стол, Вася забился под стол, заснул, прижавшись к моим ногам, но и во сне поскуливал, дрожал.

– Ты видела его глаза? – вкрадчиво спросил Агапкин.

Оказывается, все это время мой очевидец преспокойно сидел на диване.

– Мне было не до его глаз. Он чуть не вцепился Васе в горло, – раздраженно ответила я и включила компьютер.

– И все-таки ты успела заглянуть ему в глаза. Что в них?

Я хотела сказать: злоба. Но это было бы неправдой. Может, тупость? Хитрость? Холод? Да, пожалуй, холод, какая-то ледяная туманность, бессмысленность взгляда. Ничего живого, никакого собственного, личностного выражения. Пустота.

– Люди сделали его таким, – произнесла я растерянно, – вывели специальную породу, машину для убийства.

– Правильно. Где тут логика и здравый смысл? Ну, что молчишь? Тебе привет от Оськи Корявого. В такие машины для убийства он превращал людей. Выводил новую породу, дрессировал, и в результате этой дрессуры живой организм становился управляемым механизмом.

– Зачем?

– А просто так. Ни зачем. Вот он, ключ к пониманию зла. Тайна в том, что нет никакой тайны. Пустота. Ничто, претендующее стать всем. Но разумному, нормальному человеку трудно с этим смириться, вот он и ковыряется в бумажках, ищет объяснений, доказательств, логики, здравого смысла, прагматических целей. Ладно, ты, я вижу, совсем сникла, загрустила. Давай вернемся к письму Еремина. Десять лет Исаак Дон Левин тщательно, самоотверженно проверял подлинность документа. И в 1956-м решился опубликовать. В журнале «Лайф», в газете «Новое русское слово» разразилась отчаянная полемика.



Одно только чтение этой полемики заняло сутки. Писали старые эмигранты, молодые советологи, специалисты по пишущим машинкам, архивисты, историки, бывшие меньшевики и жандармские офицеры, законспирированные советские агенты и агенты-перебежчики. Ковырялись в каждой фразе, в каждом слове.

«Полковник должен обращаться к ротмистру «ваше благородие», а не «милостивый государь»!» 

«Да!» 

«Нет!» 

«Ни в коем случае!» 

«Так и только так!» 

«Нет, не так, совсем по-другому!» 

«Существовало Енисейское охранное отделение в 1913 году, или это называлось «Енисейский розыскной пункт?» 

«Конечно, существовало!» 

«Нет, не существовало! Я точно помню!» 

«Ничего вы не помните!» 

«Гриф «совершенно секретно, лично» не предполагает наличие исходящего номера».  

«Еще как предполагает!» 

«Нет! Никакого номера быть не может!» 

«Обязательно должен стоять номер!» 

Обсуждали закорючку в подписи Еремина. Ради этой закорючки Дон Левин специально съездил в Париж, где жил старый жандармский генерал Спиридович. Он считался специалистом по большевикам, он даже книжку написал под названием «История большевизма в России от возникновения до захвата власти». Увидев документ, старый генерал прослезился, вытащил большой серебряный кубок, который подарили ему сослуживцы-жандармы. На кубке, в числе прочих, была выгравирована подпись Еремина. Она вроде бы совпадала с закорючкой на документе. Дон Левин сердечно поблагодарил генерала и помог ему сделать американскую визу.

Полемика долго не затихала, набирала обороты. Профессор Головачев тоже не остался в стороне, заявил, что документ, безусловно, подлинный, он, Головачев, купил его за 15 тысяч у Руссиянова, самолично провел тщательную экспертизу. Как юрист и честный человек, он не стал бы торговать фальшивкой. Он пообещал в ближайшее время представить неопровержимые доказательства подлинности. Но так никогда и не представил.

Подкомитет сената США по внутренней безопасности посвятил несколько сессий рассмотрению вопроса об участии советской разведки в дискредитации «письма Еремина».

Но дело было, конечно, не только в письме. Вместе с ним «Лайф» поместил статью Александра Орлова, бывшего резидента советской разведки в Испании. «Сенсационная подоплека осуждения Сталина».  Публикация сопровождалась комментарием редакции: «Экс-генерал НКВД наконец-то может раскрыть потрясающие факты, заставившие красных отречься от своего прежнего идола». 

В 1938-м Орлов сбежал вместе с женой и дочерью, попросил политического убежища в Канаде, потом переехал в США. Сразу после смерти Сталина, в 1953-м, вышла книга Орлова «Тайная история сталинских преступлений». В ней он сообщил, будто ему известно «из абсолютно несомненного и достоверного источника, что дело маршала Тухачевского было связано с самым ужасным секретом, который, будучи раскрыт, бросит свет на многое, кажущееся непостижимым в сталинском поведении». 

Заинтригованные читатели, в основном русские эмигранты, решили, что речь идет о психической болезни. Сталин был сумасшедший, этим все объясняется.

Но Орлов имел в виду нечто другое. «Ужасный секрет» он решился раскрыть лишь в 1956-м, после знаменитого доклада Хрущева.



Александр Орлов узнал секрет давно, еще в феврале 1937-го, от своего двоюродного брата Зиновия Борисовича Кацнельсона.

Зиновий Борисович был комиссаром госбезопасности второго ранга, заместителем наркома НКВД Украины. Кузены встретились в Париже. Зиновий рассказал Александру, что в старых полицейских архивах некий сотрудник НКВД по фамилии Штейн случайно наткнулся на «изящную папку», когда-то принадлежавшую заместителю директора Департамента полиции Виссарионову.

Раскрыв папку, Штейн увидел анкету с прикрепленной к ней фотографией молодого Сталина.

Штейн обрадовался, разволновался, хотел сразу побежать к товарищу Ежову, доложить, что нашлись неизвестные документы, повествующие о подвигах великого вождя в большевистском подполье. Но все-таки решил сначала почитать, и радость сменилась ужасом. У него в руках была бомба. Доносы, расписки в получении денег. Штейн отлично знал этот почерк. Из документов следовало, что великий вождь в годы героической молодости был агентом-провокатором.

Спрятав папку-бомбу в укромном месте в своем кабинете, Штейн несколько дней думал, что делать. Наконец придумал. Полетел в Киев, показал папку надежному человеку, своему давнему близкому другу В. Балицкому, руководителю НКВД Украины, влиятельному члену ЦК.

Потрясенный Балицкий позвал к себе Зиновия Кацнельсона. Уже втроем они внимательно изучили содержимое папки, провели необходимые экспертизы, установили возраст бумаги и окончательно удостоверились в идентичности почерка.

Затем в круг посвященных вошли командарм Якир, командующий украинскими вооруженными силами, и член Политбюро Косиор.

Якир полетел в Москву, рассказал о папке Тухачевскому, Тухачевский – заместителю наркома обороны Гамарнику, Гамарник – Корку.

При всей серьезности и трагичности этой истории она напоминает мне старинную немецкую сказку «Гусь, гусь, приклеюсь, как возьмусь». До сих пор неизвестно, существовала ли эта папка«гусь», к которой приклеивались один за другим высокопоставленные сталинские функционеры, офицеры НКВД, маршалы и генералы. Все они вскоре погибли.

В 1937-м в Париже Зиновий Кацнельсон рассказал Александру Орлову о готовящемся заговоре и попросил в случае провала позаботиться о его трехлетней дочери. Больше кузены никогда не виделись.

В статье, опубликованной в «Лайфе», Орлов утверждал, будто именно папка, найденная Штейном, является истинной причиной так называемого «заговора генералов». Более того, по его мнению, разоблачение культа личности, доклад Хрущева и все прочие события, последовавшие за смертью Сталина, объясняются тем, что верхушке ЦК стало известно темное прошлое Великого Вождя и они решили поскорей отречься от презренного предателя. Собственно, этим же темным прошлым, страхом разоблачения Орлов, а вместе с ним и некоторые нынешние историки пытаются объяснить все убийства, индивидуальные и массовые, репрессии, чистки, показательные процессы. Коба боялся, что всплывет правда о его сотрудничестве с охранкой, охотился за папкой и каждого, кто мог быть посвящен в тайну, уничтожал.

– Сколько миллионов погибло?

Не знаю, вслух или про себя я произнесла этот вопрос, но тут же прозвучал ответ Агапкина:

– Смотря кто считает, кого и как считает. Ты хочешь услышать впечатляющую цифру? Изволь. Десять миллионов. Двадцать. По другим данным – пятьдесят. А некоторые исследователи говорят о восьмидесяти миллионах. Точной статистики не существует. Погибали не только заключенные. Погибали ссыльные, переселенцы. Сотни тысяч умирали от голода, холода, из-за скудости, грязи, эпидемий. Ну, что тебе эти цифры?

– Ничего, – прошептала я, – ничего они не значат, цифры. Ими удобно манипулировать.

– Вот именно, – кивнул Агапкин, – манипулировать. Цифры, как и бумажки, создают иллюзию достоверности, логичности, и многие попадают в эту ловушку.

– Погодите, – перебила я Федора Федоровича, опасаясь, что он опять пустится в пространные философские рассуждения, – но ведь не мог Орлов просто сочинить эту историю.

– А бог его знает, – Агапкин равнодушно пожал плечами, – перебежчик есть перебежчик, и назвать его кристально честным человеком я бы не рискнул.

– Вы его осуждаете?

– Я этого не сказал. Конечно, у него не было выбора, как у многих других. Если бы он вернулся, его бы убили. Но оставшись в свободном мире, попросив политического убежища, он обязан был постоянно подогревать интерес к своей персоне. Ладно, не мне его судить. Выдумать мог кузен Зиновий, а Орлов что-то добавил, приукрасил. Мы никогда не узнаем. Вот, послушай.

Неизвестно, откуда в руках Федора Федоровича возник номер журнала «Лайф» за 1956 год, он стал читать по-английски. 

«Уже на следующее утро официальное советское сообщение поведало пораженному миру, что военный суд состоялся и восемь высших чинов – Тухачевский, Якир, Корк, Уборевич, Путна, Эйдеман, Фельдман и Примаков – казнены. Позже стало известно, что Штейн, сотрудник НКВД, нашедший сталинское досье в Охранке, застрелился. Косиор был казнен, несмотря на свой высокий пост в Политбюро. Гамарник покончил жизнь самоубийством еще до ликвидации генералов. Балицкий был расстрелян. 

Где-то в середине июля 1937 года до меня дошли сведения, что мой двоюродный брат Зиновий Кацнельсон расстрелян. И поныне я ничего не знаю о судьбе его жены и маленькой дочери. 

После коллективной казни узкого круга заговорщиков, которые знали о службе Сталина в Охранке, последовали массовые аресты и казни других, кто мог знать что-то о папке или кто был близок к казненным. Каждый военный, который прямо или косвенно был обязан своим постом одному из уничтоженных генералов, становился кандидатом на тот свет. Сотни, а вскоре и тысячи командиров уволокли со службы и из своих домов в подвалы смерти. 

Были скошены и свидетели, и режиссеры армейской чистки – люди, которые могли знать тайну досье Сталина. Маршалы и генералы, которые подписали фальсифицированный протокол Военного суда над Тухачевским, исчезли. Исчезли и легионы сотрудников НКВД. 

Мой двоюродный брат Зиновий сообщил мне тогда, в 1937 году, в Париже, что было изготовлено несколько фотокопий сталинского досье из Охранки. Тысячу раз после провала планировавшегося Тухачевским переворота я спрашивал себя, что случилось с этими документами. Возможно, что пытками заставили жертв 1937 года указать места хранения одной или более фотокопий. Но некоторые из них, а возможно, сам оригинал документов, должны были быть сохранены. 

После того как я порвал со сталинским правительством в 1938 году и бежал со своей семьей из Испании в Канаду и наконец в Соединенные Штаты, я написал Сталину пространное письмо и приложил к нему список преступлений диктатора, которые мне были известны из первых рук. Таким путем я намеревался спасти жизнь моей тещи и матери, которые оставались в России. Я предупредил Сталина, что если они пострадают, я сразу же опубликую то, что знаю о нем. Я также уведомил Сталина, что если я буду убит его палачами, все факты обнародуют после моей смерти. Я чувствовал, что такие предупреждения могут сдержать диктатора. 

Но я не известил тирана, что посвящен в самую страшную из его тайн. Иначе, думал я, Сталин придет в ярость и любой ценой доберется до меня, подвергнет пыткам, чтобы узнать, где скрыты мои бумаги, убьет меня. 

Однако даже после смерти Сталина я все еще не осмеливался опубликовать то, о чем узнал от двоюродного брата Зиновия. Группа, которая захватила власть в Кремле, казалось мне, чтила память Сталина и могла преследовать меня столь же яростно, как это делал бы сам Сталин. 

Но вероятность того, что я могу быть ликвидирован или умереть собственной смертью еще до того, как разоблачу Сталина — наемника царской полиции, мучила мое сознание. Летом 1953 года я положил историю, рассказанную двоюродным братом, в сейф одного из банков с поручением вскрыть пакет после моей смерти. 

К счастью, нынешний поворот событий в Советском Союзе сделал возможным для меня самому обнародовать факты. Хрущев, несомненно, знает о них, и уже нет причин хранить молчание». 

Агапкин скрутил номер «Лайфа» в трубку, посмотрел в нее, как в подзорную трубу, и вдруг, легко размахнувшись, запустил журнал в открытую балконную дверь. Страницы раскрылись веером, замелькали заголовки, картинки.

– Что вы делаете? Это бесценный экземпляр! – Я выскочила из-за стола, побежала на балкон.

«Лайфа» не было, он исчез, растворился в воздухе.

– Орлов умер своей смертью в Кливленде в 1973 году, в возрасте 77 лет, – спокойно сообщил Федор Федорович. – Версия «Сталин – агент охранки» до сих пор имеет своих приверженцев, хотя безусловно доказано, что письмо Еремина, то, что ты обозначила как документ № 2, подделка, и никаких следов «изящной папки» до сих пор не обнаружено. Ничего нельзя доказать. Свидетелей не осталось.

– А Еремин в каком году скончался?

– Точно не знаю. К пятьдесят шестому ему могло быть лет восемьдесят пять. Февральская революция застала его в Финляндии, он недолго думая сбежал из России, с женой и двумя дочерьми, сбежал очень далеко, в Чили. Дон Левин найти его не сумел.

– Кто же фальсификатор?

– Ты до сих пор не догадалась? – Старик противно захихикал. – О чем мы с тобой болтаем уже которые сутки подряд? Кому могла понадобиться эта дурацкая полемика? У кого имелось несколько секретных лабораторий, где подделывалось все: паспорта, исторические документы, доллары? Ну, что ты опять загрустила? Разве не смешно? Оська Корявый кинул кость, из-за нее началась драка. Но кость оказалась несъедобным муляжем, фальшивкой. Вот так он и дрессировал людей, до сих пор дрессирует.

Действительно, до сих пор дрессирует, в полное свое удовольствие.

Полемика продолжилась в России, в начале девяностых. Сразу несколько историков, в том числе и тот доктор исторических наук, который объясняет трагедию России сифилисом и еврейским дедушкой Ленина, обнаружили в архивах пару-тройку «писем Еремина». Текст идентичен документу № 2. И опять стали спорить, азартно, искренне. И опять не пришли ни к какому разумному выводу, никто никого ни в чем не убедил, ничего не доказал.

– Что касается документа № 1, его можно назвать мечтой. – Агапкин кисло усмехнулся. – Сочинил его один из поклонников версии «Сталин – агент охранки», просто чтобы продемонстрировать, как могло бы выглядеть настоящее письмо Еремина.

– Коба все-таки сотрудничал с охранкой или нет? – в который раз повторила я этот дурацкий, не имеющий ответа вопрос.

Я ждала, что старик опять захихикает. Но он молчал, лицо его застыло. Я ушла на кухню, включила чайник. Я ждала, пока он закипит, слушала гул ночного города за окном и никак не могла отделаться от вечного мучительного вопроса: где кончается выдуманный сюжет и начинается жизнь? Или наоборот – где кончается жизнь и начинается выдуманный сюжет?



Из моего кабинета вдруг зазвучала музыка, старый джаз, записи Луи Армстронга 30-х. Мне было лень удивляться, каким образом старик с парализованными ногами сумел встать с дивана, подойти к письменному столу и найти в моем компьютере эту композицию. Я достала из посудного шкафа стаканы в старинных серебряных подстаканниках, опустила в них бумажные пакетики с зеленым чаем. Ко мне на кухню приковылял Вася, подошел к своей миске и ударил по ней лапой.

– Что за манера есть в два часа ночи? – проворчала я. – Ты сегодня завтракал, обедал и ужинал. Хватит с тебя, потерпи до завтра.

Вася сильней ударил по пустой миске, выразительно взглянул меня, гавкнул, тактично, поночному. При всей своей избалованности он все-таки был интеллигентным псом.

– Нельзя столько есть, – сказала я сердито, – в твоем возрасте толстым быть вредно, опасно, понимаешь?

Вася еще раз гавкнул, громче. Он возражал мне, он считал, что есть надо, когда хочется и сколько хочется. Я сдалась, положила ему в миску творогу и несколько печеньиц. Он помахал хвостом, улыбнулся, вылизал миску дочиста за минуту и принялся жадно лакать воду.

Вася в свои шестнадцать собачьих лет, равнявшихся примерно ста десяти человеческим годам, выглядел отлично и не страдал отсутствием аппетита. О недавнем нападении стального чудовища он почти забыл, ранка быстро зажила, только на лестничной площадке, в ожидании лифта, он поджимал хвост, прижимался вплотную к моей ноге, слегка подрагивал. Кобеля бойцовской породы мы больше никогда не видели, он исчез, вместе с охранниками и странными соседями.

Я залила чайные пакетики кипятком, вернулась в кабинет с двумя стаканами. Вася вернулся вместе со мной, сел на коврик у ног Агапкина и положил морду к нему на колени. Старик взял стакан, поблагодарил легким кивком, отхлебнул, сморщился.

– Горячо, пусть остынет немного. – Он осторожно поставил стакан на маленький столик у дивана и погладил Васю своей невесомой сморщенной рукой. – Смотри, твой пес привык ко мне.

Вася улыбался во всю пасть, глухо постукивал хвостом по ковру и, когда старик переставал его поглаживать, требовательно подкидывал носом его ладонь.

Меня слегка зазнобило. Я закурила, сделала музыку погромче и, ни слова не говоря, стала вычитывать написанные страницы. Я не смотрела на старика, но затылком чувствовала его присутствие, слышала стук Васиных лап. Мой пес крутился вокруг своей оси, перед тем как улечься. Глупая собачья привычка, глупая, но древняя. Они так крутятся, чтобы примять траву, хотя никакой травы нет, под лапами паркет и потертый коврик.

– Коба был слишком осторожен и хитер, чтобы пойти на прямое сотрудничество с охранкой, – произнес Агапкин, хлебнул еще чаю, взял печенье и продолжал говорить с набитым ртом, – думаю, он довольно рано расколол Малиновского, стал использовать его, а через него – охранку. Сдавал тех, кого ему было нужно сдать, и одновременно облегчал свою участь при арестах, ссылках, побегах. Решал свои проблемы чужими руками, не подставляясь, не подвергая себя опасности. Он так всегда поступал. Охранке он был, безусловно, полезен как перспективный источник информации и потому имел привилегии.

– То есть вы считаете, он мог перехитрить таких волков, как Белецкий и Еремин? – спросила я и взглянула наконец на старика.

Старик допил чай, вытер губы платком. Вася спокойно спал на коврике у его ног. Из моего ноутбука звучал саксофон, и на фоне музыки все выглядело вполне реально, как жизнь, а не как придуманный сюжет.

– Коба мог перехитрить кого угодно, – усмехнулся Агапкин, – охранку ему удавалось водить за нос до лета 1913-го, наконец им надоело, его отправили подальше, он четыре года смирно отсидел в своей последней ссылке. Но даже там у него остались кое-какие привилегии. А потом, через много лет, уже после смерти, ему удалось одурачить, выставить на посмешище первого своего биографа Дон Левина и многих других, вступивших в эту дискуссию.

– Обидно, что Дон Левин, неглупый, честный человек, угодил в такую дурацкую ловушку. В общем, я его понимаю, так же как и беднягу Сиссона.

– Магия документа, бумажки. – Агапкин тяжело вздохнул. – Коба знал в этом толк. Ты как то спросила меня, зачем столько усилий тратилось на выбивание признаний.

Да, это действительно не давало мне покоя. Целая армия специалистов трудилась неустанно, чтобы очередной невиновный признал себя шпионом, вражеским диверсантом, членом тайной антисоветской организации, готовящей взрыв Кремля, убийство товарища Сталина. Обвинения и признания выглядели абсурдно, и ради чего тратилось столько сил на аккуратную фиксацию этого абсурда в документах? Что, не могли так расстрелять? Или подписи подделать?

– А вот не могли, – медленно промурлыкал Федор Федорович, – бумажка необходима, понимаешь? Документ! Оська Корявый создавал свою историческую реальность, бумажную, с бланками, подписями, печатями, все как положено. Нужные ему документы становились подлинными, ненужные – поддельными. Внутри этой бумажной реальности ему фантастически везло, он, ничто, уголовник Оська Корявый, становился всем, великим вождем товарищем Сталиным. То, что работало на пользу этой реальности, было хорошо. То, что могло ей навредить, было плохо и при возможности уничтожалось любыми средствами. Помнишь замечательную алхимическую формулу? «Если вам кажется, что вы что-то поняли, что текст и сюжет вам ясен, вы заблуждаетесь, вы имеете дело с ложью и надувательством. Только когда вы совсем перестанете что-либо понимать, вы приблизитесь к настоящей тайне и подлинному пониманию».  

Формулу Евгения Филалета я постоянно держала в голове, пока читала все, что сумела отыскать о ранних годах жизни Кобы.

Это было мучительное занятие. Я так и не нашла вразумительных ответов на самые простые, конкретные вопросы. Например, зачем Коба изменил дату своего рождения, сделав себя младше на год и три дня? Он родился 6 декабря 1878 года. Еще в анкете 1920-го он собственноручно записал: 1878. Но уже в 1922-м его секретарь Товстуха, заполняя анкету за него, ставит дату: 1879, и новое число – 21 декабря (9 декабря по старому стилю). Товстуха вряд ли мог так странно ошибиться, но если все-таки ошибся, почему ошибка не была исправлена?

21 декабря – день зимнего солнцестояния. Может, выбор даты несет в себе некий сакральный магический смысл? Об этом всерьез рассуждают некоторые современные историки. Или это очередная атака в непримиримой войне с реальностью? Чем больше лжи, тем лучше. Ложь иррациональная, не имеющая объяснений, действует весьма эффективно. Тайна в том, что нет никакой тайны. За ледяным туманом прячется ледяная пустота.

Бытует мнение, что Сталин искренне верил в астрологию. Астрологи считают, что по дате рождения можно не только многое узнать о человеке, но и влиять на него при помощи магии, и это будто бы объясняет странный поступок, смену даты. Но в любом случае, скрыть настоящую дату от желающих узнать и влиять вряд ли возможно. И вместо ответа возникает следующий вопрос: Сталин верил в астрологию или нет?

Астрологов, магов, спиритов в России до и после ВОСР было невероятно много. До ВОСР их никто не трогал, после стали отлавливать и сажать. В 1929 году, который как раз считается годом окончательного воцарения Сталина, вождь разрешил собрать съезд российских специалистов в области астрологии. Съезд собрался, его в полном составе погрузили в эшелон.

Больше никто никогда участников съезда, «специалистов в области астрологии», не видел.

Этот факт не дает ответа на вопрос, верил Сталин в астрологию или нет, но он еще раз подтверждает дьявольское лукавство и особенный, убийственный юмор Оськи Корявого. Таким образом удалось отделить зерна от плевел, настоящих прозорливцев и предсказателей от мошенников и сумасшедших. Настоящие астрологи, способные предвидеть будущее (если таковые существуют) просто остались дома и ни на какой съезд не поехали.

В эмигрантских кругах, с подачи Троцкого, принято было считать, что официальная советская историография замалчивала ранний период жизни Кобы с 1901 по 1913 год, чтобы скрыть незначительность, мизерность его роли в революционной борьбе. На самом деле Коба на многих производил впечатление серого ничтожества. Он скрывал знание иностранных языков, скрывал, что отлично образован и много читает. Всю жизнь только и делал, что придавал лицу подобающее выражение. Это прием хищников – притвориться слабым, даже мертвым, чтобы жертва потеряла бдительность и приблизилась.

Никому этот мрачный неопрятный тип не нравился, он резко выделялся на общем большевистском фоне. Это потом в нем обнаружился необъяснимый магнетизм, особенное, неодолимое обаяние, внутренняя мощь, гипнотизирующий взгляд. А тогда знавшие его использовали эпитеты «жалкий, маленький, мрачный, скользкий, хамоватый, непромытый». Брезгливому осторожному Ленину он тоже не мог нравиться. Почему же Ленин так старательно выдвигал Кобу?

Предлагается несколько вариантов понятных и логичных ответов.

Коба руководил «эксами», добывал деньги, за это Ленин его ценил.

Коба смотрел в рот Ленину, льстил ему, подражал во всем, а Владимир Ильич на лесть был падок.

Но первый вариант таит в себе странное противоречие. Кто кого содержал? Коба партию или партия Кобу? Возможно, работала такая схема: Коба добывал деньги, отдавал Ленину все до копейки, а Ленин оплачивал поездки и побеги Кобы. Однако сегодня достоверно известно, что «эксы» оказались не таким уж прибыльным делом, к тому же быстро закончились; к тому же главным героем-грабителем был все-таки не Коба, а Камо; к тому же основные партийные средства текли из иных источников. Добытчиками были инженер Леонид Красин, актриса Мария Андреева, писатель Максим Горький, потом немцы начали давать. В любом случае, после 1913-го Коба стал вовсе неплатежеспособен, разве что мог прислать пойманного на рыбалке осетра или подстреленного на охоте зайца, да и то вряд ли. Слишком далеко, все бы стухло по дороге.

В июле 1915-го Ленин спрашивал в письме к Зиновьеву: «Вы помните фамилию Кобы?»  Примерно тогда же писал большевику В.А. Карпинскому в Женеву: «Сделайте мне большое одолжение, узнайте у Степко, или Михи, или кого-нибудь фамилию Кобы. Иосиф Джу...? Мы забыли». 

Если бы тогда, в 1915-м, прозорливец Владимир Ильич мог заглянуть в близкое будущее и увидеть, кем станет этот «Иосиф Джу...»!



– Передохни, – сказал Агапкин и похлопал по синей обивке дивана, приглашая сесть рядом.

Я опустилась на диван. От Федора Федоровича приятно пахло мылом, утюгом, чебрецом и ромашкой. От Васи, крепко уснувшего на коврике, пахло теплой шерстью, тополиными почками, молоком и печеньем. Это были запахи чистенькой, уютной, доброжелательной старости, человеческой и собачьей.

– Ты устаешь и нервничаешь потому, что постоянно отвлекаешься, – заметил Агапкин. – Тебя тошнит от Кобы, верно?

Мне нечего было возразить да и не хотелось. Федор Федорович смотрел на меня ласково, сочувственно.

– Видишь, сколько узлов, ответвлений, петель, – сказал он тихо, – ты не успокоишься, пока не распутаешь. Но чтобы распутать, ты должна расстаться с очередной иллюзией. Тебе кажется, что люди, которые сегодня продолжают поклоняться большевикам и Сталину, чего то не знают и если им рассказать правду, они изменят свои убеждения.

Я почувствовала, что краснею. Да, у меня была такая дурацкая иллюзия, и я никак не могла с ней расстаться, хотя отлично понимала, что поклонение злу так же иррационально и бессмысленно, как само зло.

Среди поклонников попадаются вполне приличные, даже милые люди, университетские профессора, историки. Но надо отдавать себе отчет, что они боготворят Сталина не по неведению, а по глубокой, затаенной душевной склонности к насилию и лжи. Он нравится им такой , потому что они такие.  И сколько ни открывай новых фактов, сколько ни доказывай, что отправлять на смерть миллионы ни в чем не повинных людей – это зло, они не услышат, продолжат искренне считать зло – добром, ложь – правдой, беспощадного убийцу – политическим гением, спасителем России.

– «Картина паранойи характеризуется постепенным, основанным на внутренних причинах, развитием постоянной, непоколебимой бредовой системы, которая идет параллельно с полной сохранностью, ясностью и порядком в мышлении, воле и действии. 

Случается, что параноик не только внушает веру в свои бредовые идеи другим лицам, но до того их заражает, что те иногда самостоятельно развивают бред дальше или же слепо не замечают противоречий с действительностью. У них появляются такие же обманы памяти, иллюзии, галлюцинации. Такие случаи называют индуцированным помешательством» .

Агапкин держал в руках репринтное издание «Руководства по психиатрии» Блейлера и зачитывал вслух подчеркнутые абзацы из раздела «Паранойя».

– Значит, это все-таки психическое заболевание? – спросила я.

– Если бы все было так просто... – Он вздохнул и отложил книгу. – Добросовестный психиатр не возьмется провести границу, за которой кончается нормальная глупость и начинается болезненное помешательство. Но одно я знаю точно: ни у Ленина, ни у Сталина паранойи не было.

– Но как же пресловутый фанатизм? Как же идеи Маркса, мировая революция, построение социализма? Разве это не есть та самая «бредовая система», которая свойственна паранойе? – пролепетала я неуверенно и опять покраснела.

– Мировую революцию придумал пройдоха Парвус, это, надеюсь, ты помнишь, – сурово ответил Агапкин. – Что касается учения Маркса, это только едкая, злобная критика современного ему порядка. У Маркса никаких определенных рецептов нет, марксизм – надувательство. Людям нравится читать и слушать о том, что мир, в котором они живут, устроен несправедливо. Если придать этому научную форму, получается здорово! «Капитал» Маркса – это толстый, нудный, научно изложенный концентрат претензий к жизни вообще и к государственному устройству в частности множества обиженных людей.

Я не могла не согласиться. Мне приходилось читать «Капитал», сдавать экзамены по марксизму.

– Вот теперь послушай.

Вместо «Психиатрии» у Агапкина в руках появился том Ленина. Куда делось «Руководство» Блейлера, я заметить не успела. Федор Федорович стал читать. Голос его зазвучал громко, резко, и кажется, он даже слегка картавил.

– «Все общество будет одной конторой и одной фабрикой. При социализме все будут управлять по очереди и быстро привыкнут к тому, чтобы никто не управлял. У нас есть чудесное средство, которым ни одно капиталистическое общество никогда не располагало – привлечение трудящихся, привлечение бедноты к повседневной работе управления государством. У нас не будет полиции, не будет военной касты, у нас нет иного аппарата, кроме сознательного объединения рабочих». 

Федор Федорович хмуро взглянул на меня и произнес своим нормальным голосом, без картавости:

– Это В.И. Ульянов заявлял в конце семнадцатого года, едва получив власть. Верить в это искренне возможно только будучи безграмотным тупицей. Не веря, провозглашать это публично возможно, если глубоко презираешь и считаешь тупицами всех людей поголовно. Вообще, по степени снобизма и презрения к простолюдину никакая аристократия не сравнится с ними, борцами за освобождение и счастье трудящихся.

Он опять стал читать, уже из другого тома, но так же резко и картаво:

– «Мы слабы и глупы, мы боимся посмотреть в лицо низкой истине. На необъятных пространствах, на которых уместились бы десятки громадных культурных государств, царит дикость. Мыслимо ли осуществление непосредственного перехода от этого преобладающего в России состояния к социализму? Неужели не ясно, что в материальном, экономическом и производственном смысле мы еще в преддверии социализма не находимся?! Разве может рабочий управлять государством? Практически люди знают, что это сказки». 

Федор Федорович захлопнул книгу, и она мгновенно исчезла. Он взглянул на меня, уже не так хмуро, и спросил:

– Где же идея? Где пресловутый бешеный фанатизм Ленина? Разве фанатик способен так запросто отречься от своих иллюзий и объявить их сказкой, глупостью?

– Ленин столько писал и болтал, что мог запутаться в собственных текстах, – осторожно заметила я, – вчера говорил одно, сегодня другое, завтра третье и забывал, так же как забыл фамилию Кобы.

Агапкин упрямо помотал головой:

– С фанатиком такого не случается. Версия фанатизма так же достоверна, как версии сифилиса, черной магии, как заговор евреев, остзейских баронов, британских лордов. Масоны, мировая закулиса и тому подобное. Ты обратила внимание, что всякая попытка логически объяснить причины захвата власти большевиками и последующего воцарения Сталина приводит к построению очередной системы параноидальных идей?

Мне пришлось согласиться, я молча, уныло кивнула.

Агапкин одобрительно хмыкнул и выдал очередную цитату из «Руководства по психиатрии»:

«Если нам даже кажется иногда, что работа мысли идет усиленно, то это объясняется отпадением тормозящих моментов, а никак не повышенной продуктивностью работы мысли. Здоровый много не скажет, из внимания к другим или к себе, или из-за того, что критическое чувство ему не даст этого сделать. Больной со скачками идей идет напролом, сомнения его не смущают, или их у него вовсе нет, он не признает неловкости». 

– Ну вот, значит, все-таки большевизм – болезнь, психическая патология, – не унималась я, – бредовые идеи и слепая вера в них.

Я взяла из рук Агапкина «Руководство». На миг у меня возникло опасение, что книга исчезнет. Но ничего не случилось. Увесистое, добротное издание много лет стояло у меня в кабинете на полке, я иногда в него заглядывала, особенно часто, когда писала «Легкие шаги безумия» и «Вечную ночь», романы, в которых действовали персонажи-психи.

Книга легко, послушно открылась на нужной странице.

– «Бредовыми идеями мы называем те неправильные представления, которые создались не на почве недостаточной логики, а на почве внутренней потребности». 

– На почве внутренней потребности, – спокойно повторил Агапкин. – Что касается Ленина, он был игрок, авантюрист, с чертами психопатической личности сутяжного типа.

Книга опять оказалась в руках Федора Федоровича, он легко перевернул несколько страниц и прочитал:

– «В характере сутяг отмечается резко повышенная самооценка; соединение впечатлительности, грубости и высокомерия. Их дело кажется им всегда делом справедливости. Все действия других людей, идущие вразрез с их требованиями, они воспринимают как козни, как личное оскорбление» .

– Вы назвали его сутягой. Допустим, такие черты у него имелись. Но разве не власть была его главной внутренней потребностью?

– Да, ему хотелось власти, он много болтал об этом, пока гулял по альпийским лугам, катался на велосипеде по Мюнхену, Парижу и Вене, строчил статейки, цапался с меньшевиками и пополнял партийную кассу. Но он понятия не имел, что такое власть в России. В октябре 1917-го он схватил, что плохо лежало. Оказалось, что это Власть. Он был жадный и самоуверенный человек, вот и схватил, не подумав о возможных последствиях для себя лично, для собственного здоровья. Реальная власть, в отличие от гипотетической, была ему не по силам, он надорвался до смерти, очень скоро.

Действительно скоро. Ленин сумел удержать власть с октября 1917-го по январь 1924-го, срок совсем не долгий, а если вычесть последние года полтора, когда он смертельно болел и уже вовсе не властвовал, получится того меньше. Лет пять. В масштабах истории это пшик, мгновение.

– Главной внутренней потребностью Ленина была борьба, склока, разрушение, – продолжал Агапкин, – все то, что создавало иллюзию активной деятельности и собственной значимости. Владимир Ильич был азартен и амбициозен, а делать ничего толком не умел. Профессию юриста так и не освоил, писал скверно, скучно, говорил картаво, путано. Конспиратор был отличный, что правда, то правда, ну и деньги...

– Погодите! – Я не выдержала, перебила: – Он заводил толпы на митингах, значит, все-таки был талантливым оратором.

Агапкин снисходительно улыбнулся и покачал головой.

– Это в советских фильмах толпы беснуются, стоит Ленину выйти на трибуну и крикнуть: «Това-ищи!» Да, в семнадцатом толпа легко заводилась, но не от речей очередного оратора, а от самой себя. Толпа была вроде пьяной истеричной бабы, собственных мыслей и политических предпочтений не имела, в башке каша из лозунгов, во рту каша из семечек и мата. Между прочим, Керенский, Троцкий, Маня Спиридонова орали куда успешней Ленина, им хлопали шибче.

– Хлопали, может, и шибче, – согласилась я, при этом улыбнувшись также снисходительно, – однако победил Ленин.

– Что значит – победил? Кого?

От этого вопроса я растерялась и не нашла ничего лучшего как выпалить:

– Всех!

Агапкин смотрел на меня молча, с жалостью и любопытством. Поняла ли я, какую чушь сейчас сказала?

Конечно, поняла. Побеждать в России в семнадцатом году было уже некого. Случаются такие особенные моменты в истории, когда на политической сцене, которую уместней бы назвать «эстрадой», появляются нелепые фигуры, маленькие бойкие чертики. Они выпрыгивают ниоткуда, начинают действовать вроде бы нелепо, вопреки всякой логике, с неясными мотивациями. Ленин, как и Керенский, всего лишь маленький бойкий чертик. А вот Оська Корявый – черт огромный. Явление Сталина – грандиозное и непоправимое следствие тех самых «мизерных причин».

– У Кобы – да, внутренней потребностью была именно власть, единоличная и беспредельная. Это называется бредом величия, – устало пробормотал Агапкин и опять открыл «Руководство по психиатрии»:

«Настоящий бред представляет ряд степеней от легко возможного через еще мыслимое до идеи, что больной сам есть Бог и Верховный Бог». 

Вид у Федора Федоровича был усталый, он оторвал глаза от книги, посмотрел на меня так печально, что мне захотелось утешить его, уложить спать, почитать ему сказку, как маленькому ребенку.

– Нет, я не устал, – произнес он вполне бодро, – просто мне тоже не по себе, когда речь заходит об Оське Корявом. Я его видел, знал и до сих пор не могу отделаться от жуткого чувства, что он не совсем человек. И в этом контексте версия его сумасшествия выглядит чем-то вроде заклинания против нечистой силы. Чур меня, чур! Все нормально, ребята, он просто псих, всего лишь псих, ничего сверхъестественного. У Ленина в Горках жила собака Айда, очень славный пес, ирландский сеттер, как твой Вася, но не старый кобель, а молоденькая сучка. Так вот, стоило появиться Сталину, и добродушная Айда поджимала хвост, шерсть вставала дыбом.

– Ну, здесь у нас Коба вряд ли появится, – сказала я и, присев на корточки, погладила спящего Васю. – Оськи Корявого больше нет. Только иногда в моих ночных кошмарах...

Я не стала договаривать. Федор Федорович и так знал о моих страшных снах, боялся за меня, нервничал. Кое-что нехорошее случалось и наяву. Кроме нападения на Васю стального кобеля была еще автомобильная авария.

Я ехала в такси, сидела на заднем сиденье, читала. Стальной «Форд-Фокус» врезался сзади, ни с того ни с сего. Удар получился не слишком сильный, меня скинуло в проем между сиденьями, я отделалась вывихом лодыжки. Таксист не пострадал, но жутко испугался, стал говорить, что давно приметил «этого козла», он упорно пилил за нами от проспекта Мира и как будто нарочно врезался. Самое странное, что водитель «Форда» остался сидеть в своей побитой машине, затемненные стекла были подняты, дверцы заблокированы. Я не стала дожидаться приезда милиции, остановила какой-то «жигуль» и уехала. У меня не было времени, и почему-то совсем не хотелось увидеть «этого козла», водителя «Форда».

– Иногда у него зрачки становились прямоугольными, – вдруг сообщил Агапкин, – но если кто и замечал эту странность, то наверняка принимал за оптический обман, за галлюцинацию, особенно после его воцарения, когда люди рядом с ним трепетали. Мало ли что может почудиться со страху? Да, трепетали. А он наслаждался. Власть была лишь средством, а целью – именно страх, ужас, боль. Ему нравилось пугать и причинять боль. Он питался этим.

Федор Федорович в очередной раз перевернул страницы и прочитал:

«Человек просто бессердечный причиняет другим боль, если это дает ему какую-либо выгоду. Но если ему страдание других доставляет удовольствие, он будет мучить людей, даже если он от этого никакой выгоды не имеет».  Вот это и есть моральный кретинизм, – добавил он и закрыл книгу.

Мы помолчали. Меня поразило замечание о прямоугольных зрачках. У кого-то я видела такие зрачки и пыталась вспомнить, где, у кого.

– В общем, вы правы. Само по себе понятие «псих» ничего не объясняет. Мало ли на свете сумасшедших? Мало ли чего они желают? Почему из миллионов психов именно Кобе удалось осуществить свои патологические желания в полном объеме? – сказала я и поставила «Руководство по психиатрии» на полку.

– Да, – кивнул Агапкин, – людей, страдающих манией величия и моральным кретинизмом, десятки тысяч. Психопатических личностей – сутяг, болтунов, авантюристов вроде Ульянова сотни тысяч, если не миллионы, это настолько распространенный тип, что тут вообще вряд ли стоит говорить о патологии. Но почему-то именно эти двое сумели реализоваться в Ленина и Сталина, а все прочие сидят в тюрьмах и в психушках либо мучают окружающих вполне безнаказанно.

– Либо торчат в телевизоре, орут на ток-шоу, – добавила я.

Федор Федорович пропустил мое замечание мимо ушей. Телевизор он не смотрел, и современные ораторы его не интересовали.

– Знаешь, чем психопат заурядный отличается от психопата политического? – спросил он и залпом допил свой остывший чай. – Заурядный псих считает себя «Верховным Богом» и говорит: «Я Верховный Бог». А политический псих собственного бреда не озвучивает, но заставляет огромное количество людей не только говорить, но и думать, что он «Верховный Бог». Ленин и Сталин владели чем-то вроде пробирки с бациллами, вызывающими психическую эпидемию. Не хочу тебя пугать, но тебе придется этим заняться. Ты заканчиваешь первый том, тебя ждет восемнадцатый год, точнее, лето восемнадцатого. Покушение на Ленина войдет в роман, ты никуда не денешься. Тебе придется...

Голос его звучал все тише, невнятней, я не успела оглянуться, а на диване уже никого не было, только валялось несколько открытых книжек.

Я сидела за компьютером, в полном одиночестве. Пальцы мои сами собой пробежали по клавишам, на мониторе возникла строчка:

«Продолжение следует». 

Я поняла, что закончила первый том романа и чудовищно устала, хочу есть, спать, гулять в лесу, купаться в море.

– Ты напрасно пообещала продолжение, – услышала я щекотный шепот у самого уха, – тебя замучают, станут требовать скорее, скорее. А писать предстоит долго.

Наверное, это была звуковая галлюцинация от усталости и недосыпа. Я не стала убирать последнюю строчку. Оно ведь правда последует, продолжение. Я передохну немного и начну второй том.



Федор Федорович исчез и довольно долго не появлялся. Я колесила по Германии, вышла моя очередная книга в немецком переводе, и старомодное пристрастие немцев к литературным чтениям давало мне возможность путешествовать из города в город.

Гонка в поездах сквозь живописные осенние пейзажи, под чистым холодным небом сопровождалась постоянным сквозняком, прочищала мозги, наполняла душу странным космическим гулом. Мелькали рощи, едва тронутые осенней желтизной, аккуратные фермы, поля, стада тучных черных и белых коров. На открытых платформах маленьких станций пахло свежим сеном и можжевельником.

Мне нравилась сизая тишина курящих вагонов. Города возникали и скрывались навсегда, не оставляя в памяти ничего, кроме черепичных крыш, серых и вишневых стен, голубого циферблата на башне ратуши. Глаза-окна глядели из под тяжелых квадратных век на гибкие, сверкающие, как ртуть, экспрессы. У экспрессов были вытянутые приветливые морды.

В моем ноутбуке скопилось огромное количество текстов, прямо или косвенно относящихся к событию, которое Федор Федорович считал чуть ли не решающим в развитии трагедии, даже назвал его «точкой невозврата». Речь шла о покушении на Ленина 30 августа 1918 года.

Я ехала в Тюбинген, старинный красивейший город. Мне предстояло выступать в знаменитом университете, основанном графом Эберхардом Бородатым в XV веке. За окном проплывали Баварские Альпы, Шварцвальд, озера, замки и монастыри Великого герцогства Баденского, которое сегодня называется федеральной землей Баден-Вюртемберг.

Я почти не смотрела в окно. Я листала страницы на мониторе ноутбука, читала вырезки из старых газет со статьями, воззваниями и бюллетенями о состоянии здоровья раненого вождя, отрывки из мемуаров, медицинские документы, стенограммы заседаний и совещаний.

Мне удалось раздобыть изданную в Казани в 1995 году небольшую книжицу, в которой были полностью опубликованы два дела Ф.Х. Каплан. Каторжное состояло из документов, касающихся десятилетнего (с 1907 по 1917) пребывания Ф.Х. Каплан в тюрьме и на каторге. Следственное было полностью посвящено покушению на Ленина в августе 1918-го.

Следственное уголовное дело № 2162 содержало всего 124 страницы. Листы 52, 76, 102 повторялись дважды. Отсутствовали страницы 11, 84, 87, 94. Когда и кем они были изъяты – неизвестно. Дело в последний раз прошнуровывалось в 1963 году. Кем и с какой целью – неизвестно.

Бесценная эта книжица лежала рядом с моим ноутом на пластиковом вагонном столике.

В 1981 году, в шестом издании стандартной биографии В.И. Ленина, изданной тиражом в 400 тыс., двадцать академиков описывали события так.

«30 августа 1918 года Владимир Ильич выступал перед рабочими на бывшем заводе Михельсона. После митинга, когда он подходил к автомобилю, эсерка-террористка Каплан выстрелила в него несколько раз, нанеся ему надрезанными и отравленными пулями тяжелые раны. В.И. Ленин был на волосок от смерти. Он потерял много крови, временами у него пропадал пульс, сместилось сердце, ему угрожало заражение крови. Врачами были предприняты все меры, чтобы спасти жизнь Ленина». 

Если бы существовал дозиметр, измеряющий уровень вранья на единицу информации, в этом небольшом абзаце прибор показал бы превышение всех допустимых норм.

Впрочем, двадцать академиков не врали, они просто пересказали сухими академичесими фразами несколько эпизодов из легендарного советского фильма «Ленин в 1918 году». Наверное, мой воображаемый дозиметр в пространстве этого фильма просто сломался бы, не выдержал такого высокого уровня идеологической радиации.

Больше всего на свете мне хотелось, чтобы рядом со мной в поезде появился Федор Федорович. Но его не было. Напротив дремал дородный бородатый немец, удивительно похожий на графа Эберхарда Бородатого, чей портрет я видела в музее города Штутгарта.

«У графа были придворные алхимики, – подумала я, – а вдруг все-таки удалось? Если да, то сладко ли сейчас спится графу в вагоне второго класса? На нем ковбойка, мешковатые джинсы, у него обгрызаны ногти, на щеках нездоровый румянец и нос в красноватых прожилках. Он пьет много пива и курит дешевые сигареты».

По вагону проехала тележка из буфета. Я купила стакан капучино, пакет орешков. Граф проснулся, сердито окликнул удаляющегося буфетчика, купил себе гигантский многослойный бутерброд, вытащил из дешевой спортивной сумки банку пива, поставил банку на столик рядом с бутербродом и опять уснул.

Наверное, воображаемый дозиметр все-таки существует, но не в виде прибора, а в виде какой-то дополнительной извилины у меня в голове. Сколько ни пыталась я внушить себе, что историю с этим злосчастным покушением лучше вообще не трогать, сколько ни отвлекалась на Эберхарда Бородатого, на чудесные баварские пейзажи, все было напрасно. Я знала, что докопаться до правды невозможно, однако ни о чем другом не могла думать. Глаза мои скользили по строчкам, пальцы прыгали по клавиатуре.

Для начала я решила выяснить хотя бы время и место действия.

Дело в том, что мнения разных исследователей по поводу того, состоялся ли митинг на заводе Михельсона вечером 30 августа 1918-го, собирались ли рабочие или никакого митинга не было, расходятся, расползаются, растекаются словесным киселем.

30 августа секретарь Московского комитета партии Загорский отменил все митинги, на которых должны были выступать высшие руководители, из-за опасности терактов. В Петрограде был убит председатель ПетроЧК Урицкий. Дзержинский срочно отправился в Питер, разбираться, и поручил Петерсу усилить охрану вождя, неотлучно сопровождать Ленина во всех его поездках по Москве.

Достоверно известно, что Ленин в тот вечер выехал из Кремля без всякой охраны, с одним лишь своим шофером Степаном Гилем. Сначала отправился выступать на Хлебную биржу, выступил вполне благополучно, затем поехал на Серпуховку, на завод Михельсона.

С. Гиль: «Охраны ни с нами в автомобиле, ни во дворе не было никакой, и Владимира Ильича никто не встретил. Ни завком, никто другой». 

Ладно, место действия все-таки будем считать установленным. Вопрос об отсутствии охраны лучше пока не трогать. Внятного ответа на него я не нашла нигде. Но Владимир Ильич на завод Михельсона явился, в этом можно не сомневаться.

Когда же он прибыл? В котором часу?

В большинстве советских источников утверждается, что покушение состоялось в 7.30 вечера. Такое время указано в обращении Моссовета, опубликованном в «Правде» сразу после покушения. Это, так сказать, общепринятая официальная версия.

Но в том же номере газеты в хронике новостей содержится сообщение, что покушение имело место в 9 вечера.

С. Гиль: «Я приехал с Лениным около 10 часов вечера на завод Михельсона».  По Гилю, выступление длилось примерно час. То есть выстрелы прозвучали не ранее 11 вечера.

Но к одиннадцати вечера в конце августа уже совсем темно. В восемнадцатом году фонари не горели, не было электричества, к тому же моросил дождь, значит, небо затянулось тучами, то есть тьма кромешная.

Тут вполне кстати процитировать небольшой абзац из каторжного дела Фани Каплан.

«В Забайкальскую областную прокуратуру 

12 июня 1909 г. 

Уведомляю, что освидетельствование ссыльнокаторжанки Каплан за отсутствием прокурорского надзора произведено быть не может. При этом присовокупляю, что областной врачебный инспектор, в бытность в Мальцевской тюрьме, произведя освидетельствование Каплан, пришел к заключению, что у Каплан глазные нервы и клетчатка совершенно атрофированы и никакая операция ей не поможет». 

Я попыталась представить, как в кромешной тьме в вождя революции стреляет слепая женщина, но моего воображения не хватило, я решила эту часть истории пока оставить за скобками.

Один из хрестоматийных источников официальной советской версии – мемуары Бонч-Бруевича, правда, мне так и не удалось понять, какие именно. Бонч переписывал их раз семь, в зависимости от линии партии. Ладно, не важно. Именно в том варианте мемуаров, по которому сверяют часы советские историки, Бонч сообщает, что узнал о покушении в 6 вечера, и вводит в свое повествование рассказ Гиля. Но Гиль утверждал, что привез Ленина в 10 вечера.

Вопрос времени пришлось тоже оставить за скобками. Я решила пока забыть о темноте и слепоте и попыталась разобраться в последовательности событий.



Действие первое. Выстрелы.

Бонч, а следом за ним советские историки главным свидетелем считают ленинского шофера Степана Казимировича Гиля.

В деле о покушении я нашла его показания по горячим следам, сразу после выстрелов.

Гиль: «Приехали около 10 вечера. Выступление длилось около часа. Когда Ленин был уже внутри, ко мне подошли 3 женщины. Одна спросила, кто выступает. Я ответил: не знаю. Тогда одна из трех сказала, смеясь: узнаем. По окончании речи из помещения, где был митинг, бросилась к автомобилю толпа человек в 50 и окружила его. Вслед за толпой в 50 человек вышел Ильич, окруженный женщинами и мужчинами. Блондинка говорила, что отбирают муку. Когда Ленин был уже на расстоянии 2–3 шагов, я увидел, сбоку, с левой стороны, протянувшуюся из-за нескольких человек женскую руку с браунингом, и были произведены 3 выстрела, после которых я бросился в ту сторону, откуда стреляли, стрелявшая женщина бросила мне под ноги револьвер и скрылась в толпе. Револьвер этот лежал под моими ногами. При мне револьвера никто не поднял. Но как объяснил мне один из двух сопровождавших раненого Ленина, сказал мне: «Я подтолкнул его ногой под автомобиль». Поправлюсь: после первого выстрела я заметил женскую руку с браунингом». 

Допустим, Степан Казимирович сильно волновался и путался. Посмотрим, что говорят другие свидетели, например некто С.Н. Батулин, помощник военного комиссара 5-й Московской советской пехотной дивизии.

Батулин: «Подойдя к автомобилю, я услышал три резких звука, которые я принял не за револьверные выстрелы, а за обыкновенные моторные звуки. Вслед за этими звуками я увидел толпу народа, разбегавшуюся в разные стороны. Человека, стрелявшего в Ленина, я не видел. Я не растерялся и закричал: «Держите убийцу товарища Ленина!» – и с этими криками побежал на Серпуховку, по которой в одиночном порядке и группами бежали в различном направлении перепуганные выстрелами и общей сумятицей люди.  

Я увидел бежавших двух девушек, которые, по моему глубокому убеждению, бежали по той причине, что позади них бежали другие люди, и которых я отказался преследовать. В это время позади себя, около дерева, я увидел с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом остановила мое внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного».  

Мне захотелось передохнуть, перевести дух и собраться с мыслями. Капучино остыл, я сжевала несколько орешков, закурила. Если бы мне представилась возможность побеседовать с товарищем Батулиным, я бы спросила: товарищ Батулин, почему женщина, стоявшая около дерева с портфелем и зонтиком, «имела вид человека, спасающегося от преследования»?  Столько народу бежало, а она, наоборот, стояла.

Товарищ Батулин, разумеется проигнорировал бы мой неуместный вопрос. Он продолжал давать свидетельские показания.

Батулин: «Я спросил ее, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: «А зачем вам это нужно знать?», что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина». 

Я чуть не поперхнулась орешком, я не могла удержаться от очередного неуместного вопроса: почему? Товарищ Батулин, как, каким образом и что именно окончательно убедило вас в покушении этой женщины на тов. Ленина? Вполне нормальный ответ женщины – «Зачем вам это нужно знать?» Или все дело в портфеле и зонтике? Но ведь тов. Ленина не зонтиком кололи и не портфелем били по голове! Если я правильно поняла, в него стреляли из револьвера (браунинга). Может, у этой женщины имелась третья рука, в которой она держала оружие?

Товарищ Батулин твердо стоял на своем, и правота его полностью подтвердилась.

Батулин: «На Серпуховке кто-то из толпы в этой женщине узнал человека, стрелявшего в Ленина. После этого я еще раз спросил: «Вы стреляли в тов. Ленина?» – на что она утвердительно ответила, отказавшись указать партию, по поручению которой стреляла. В военном комиссариате Замоскворецкого района эта задержанная мной женщина на допросе назвала себя Каплан и призналась в покушении на жизнь Ленина». 

Я перевернула страницу и познакомилась со следующим свидетелем. Это был председатель завкома товарищ Иванов. Допрашивал его чекист Кингисепп.

Товарищ Иванов заявил, что именно он председательствовал на митинге и предоставил слово Ленину. Потом, когда Ленин закончил и направился к выходу, какой-то сообщник Каплан на узкой лестнице дважды задерживал ринувшихся за ним рабочих.

Иванов: «Я несколько замешкался в цехе и вдруг слышу, как люди, которые шли за Ильичом, закричали: «Стреляют!» Мне трудно было пробраться через толпу, поэтому я бросился к ближайшему окну и выскочил во двор. Подбежав к Ленину, я увидел, как его поднимают двое рабочих и какая-то женщина. Владимира Ильича немедленно увезли в Кремль. И тут дети, которые тоже были на митинге, увидев меня, закричали: «Дяденька Иванов, та, что стреляла, убежала на улицу!» Я бросился по Серпуховке. Гляжу: действительно, бежит женщина. Косынка у нее свалилась, волосы распущены. Я схватил ее за руку. Нас окружили рабочие. С трудом удалось удержать их от самосуда. Каплан буквально хотели растерзать на части». 

Я отчаялась задавать вопросы. Я совершенно запуталась, мне захотелось пересмотреть фильм «Ленин в 1918 году». Там все так логично, четко показано, не надо ни о чем думать, мучиться, голову ломать. Ну какая мне разница, стояла Каплан у дерева с портфелем и зонтиком или бежала с распущенными волосами? Задержал ее товарищ Батулин или товарищ Иванов?

Тут явился третий претендент на звание Человека, Задержавшего Каплан. Некто Ефим Мамонов.

Мамонов: «К тов. Ленину подошла какая-то женщина с чемоданом и с расстояния трех шагов начала стрелять. В этот момент к ней подбежал шофер автомобиля и выбил из ее рук револьвер. Она бросилась бежать. Я видел, как она из чемодана разбрасывала бумаги, чтобы отвлечь подозрение. Однако же мы ее узнали, задержали и отвели в комиссариат». 

Количество людей, поймавших Каплан, угрожающе росло. О ком-то сообщались подробности – возраст, партийность, должность, домашний адрес. Кто-то присутствовал почти анонимно – лишь в виде фамилии.

Александров: «К нему подошла женщина, и через плечо мальчика, который стоял около т. Ленина, она в него выстрелила, толпа, разбежавшаяся в панике, сбила меня с ног, и я только услышал остальные два выстрела. Когда я поднялся на ноги, стрелявшая уже успела убежать. Я бросился за ней еще с некоторыми другими товарищами. Через некоторое время мы ее заметили уже идущей спокойно. Она остановилась и потом начала быстро собирать какие-то бумаги с земли. Тут мы ее задержали. Здесь же она созналась в том, что произвела выстрелы». 

Некто Воробьев Иван Иванович, студент Московского университета, член РКП, заведующий агитационным информационным отделом при Замоскворецком комиссариате, заявил, что «при покушении находился рядом и пытался задержать руку стрелявшей».  

Текст протокола изумителен, не могу удержаться, опять цитирую:

«Тот же Воробьев сообщает, что после произведенных выстрелов тов. Ленин упал, его же (Воробьева) оттеснили. Все же Воробьеву удалось добраться до лежащего тов. Ленина и задать вопрос: «Что с вами, тов. Ленин?» На что последний, до сих пор лежавший навзничь, перевернулся к Воробьеву лицом и, не интересуясь о своей участи, а помня об общем деле, ответил: «Оцепите скорее район».  

Чего, конечно, не представлялось возможным, при том не ему одному (Воробьеву). Воробьев также сообщает, что тов. Ленин с помощью присутствующих дошел до автомобиля. 

Покушение произошло при следующих обстоятельствах. Тов. Ленин по окончании митинга подходил к автомобилю с небольшой кучкой лиц. Почти около дверцы автомобиля в тов. Ленина стали стрелять, буквально в упор. Тов. Ленин бежать не мог, его окружала толпа. Увидеть, кто стрелял, было невозможно, но зато была ясно видна рука со средним браунингом. Первые два выстрела были сделаны в упор, а следующие на некотором расстоянии, когда тов. Ленин падал. 

Следует заметить, что очень энергично действовал шофер тов. Ленина, который оттеснил толпу и быстро увел тов. Ленина в сопровождении двух солдат». 

Я терпеливо продолжала читать показания свидетелей. Претенденты на звание Человека, Задержавшего Каплан, размножались, как кролики. Некто Титов Семен Иванович с самого начала митинга приметил Каплан среди слушателей, она сразу показалась ему подозрительной. Когда прозвучали выстрелы, он уже знал, кого ловить.

Титов: «Тогда публика рассыпалась во все стороны. Я тоже отбежал в сторону и стал следить за ней, куда она побежит. В это время какой-то господин вышиб у нее револьвер и начал поднимать тов. Ленина, и она отошла шагов на десять, и мы ее сейчас же задержали и повели ее в Замоскворецкий Военный комиссариат». 

Василий Ефимович Сыромолотов явился на митинг за пятнадцать минут до окончания речи тов. Ленина и сразу заметил, что «взад и вперед ходила какая-то подозрительная женщина».  

Сыромолотов: «Мы сейчас же сделали цепь из рабочих и окружили стрелявшую в тов. Ленина женщину и вырвали ее из толпы народа, который хотел сделать над ней самосуд, и повели ее в комиссариат, уговаривая толпу не делать над ней самосуд. На наши вопросы она отвечала очень тихо, что мы из ее слов ничего не могли разобрать». 

Прохоров Михаил Захарович, 19 лет, работник булочной, на митинге вообще не был, сидел в чайной и пил чай, но в нужное время оказался в нужном месте и принял участие в поимке Каплан.

Прохоров: «Ленин упал. После этого я видел, как у стрелявшей кем-то из публики был выбит револьвер, и стрелявшая бросилась бежать, но за ней бросилось несколько человек, в том числе и я, и, догнав ее, мы арестовали. Стрелявшая была в белой шляпе, и как факт могу сообщить, что за несколько секунд до выстрелов я слышал в толпе шепот ‘‘скоро-скоро’’». 

Богдевич Иосиф Антонович оказался скромнее остальных, на звание Человека, Задержавшего Каплан, сам не претендовал, но предложил своего кандидата на это звание:

Богдевич: «Произошла сумятица, в этой сумятице стрелявшую задержал товарищ помощник комиссара 5-й дивизии Романычев. Когда стрелявшую женщину уже вели, то сопровождавшие ее держали два револьвера системы Нагана и Браунинга, отобранные у стрелявшей. Когда стрелявшая пыталась бежать, то в этот момент она рвала какие-то бумаги. Предъявленную мне женщину в черном я признал именно за ту, которая стреляла в тов. Ленина». 

У меня в ушах звучали выстрелы, «похожие на обыкновенные моторные звуки», перед глазами началось странное мелькание. Батулин: «Женщина целилась в спину» . Гиль: «Женщина целилась в грудь» . Батулин: «...с портфелем и зонтиком в руках».  

Портфель волшебным образом превращался в чемодан. Женщина доставала из него бумаги и разбрасывала, потом рвала бумаги, собирала бумаги, разбросанные кем-то другим. «Небольшая кучка лиц » разрасталась в толпу, разбегалась, сбегалась. Белая шляпа на голове женщины превращалась в косынку, косынка слетала, волосы развевались, бесчисленные руки лезли отовсюду, хватали женщину и падающего навзничь вождя.

Если такое могло происходить, то лишь в кромешной тьме или в сновидении. Значит, все-таки Гиль не перепутал время и действительно было темно? Но как, в таком случае, мог кто-то стрелять в темноте, допустим, не слепая женщина, а кто-то другой? Как? А главное, зачем? Неужели нельзя было выбрать более подходящее время и место для такой важной операции?

Все, довольно! Я ведь решила пока забыть о темноте и слепоте. Я лучше попробую разобраться с револьвером (браунингом). Тут уж не должно быть никакой путаницы.



Действие второе. Оружие.

Из следственного дела.

«При обыске найдено у Каплан в портфеле браунинг, записная книжка с вырванными листами, папиросы, билет по ж.д., иголки, булавки, шпильки и т.д. всякая мелочь, а во время того, как ее совсем раздели наголо, то не могу вспомнить, нашли чего-нибудь или нет». 

Больше в протоколах обысков ни о портфеле, ни о браунинге нет ни слова. Остаются шпильки, булавки. Браунинг вместе с портфелем исчезают, зато появляются «шифрованные оберточные бумаги».

«Заведующий отделом по борьбе с контрреволюцией В.Ч.К. Н.А. Скрыпник допросил в качестве свидетельницы Джемму Бем, обыскивавшую арестованную Каплан, причем Д. Бем показала. При относительном обыске Каплан у нее в ботинках оказались две шифрованные оберточные бумаги четырехугольного клочка со штемпелем Рос.Сов. Фед.Респ. Военный комиссариат С.Р.С.Д. Замоскворецкого района и по одному в каждом ботинке. Два клочка газеты. 8 головных шпилек. 2 английские булавки и одна металлическая брошка. Больше ничего при Каплан обнаружено не было». 

Эти «шифрованные оберточные бумаги» заслуживают отдельного рассказа. Им посвящено не менее восьми страниц следственного дела, ради них проведено дознание и несколько допросов.

В итоге скрупулезного расследования удалось установить, что обнаруженные бумаги использовались Каплан в качестве стелек.

На ней были старые ботинки, из подметок торчали гвозди. Ей было больно ходить. Сразу после ареста она разулась и попросила кого-то из служащих комиссариата дать ей бумажки, чтобы сделать стельки.

Ладно, с «шифровками» ясно. Ну, а куда все таки делся револьвер (браунинг)?

Из газеты «Известия ВЦИК».

«От ВЧК. Чрезвычайной комиссией не обнаружен револьвер, из коего были произведены выстрелы в тов. Ленина. Комиссия просит лиц, коим известно что-либо о нахождении револьвера, немедленно сообщить о том Комиссии». 

1 сентября 1918 г. 

Я спокойно прочитала эту маленькую выписку. Ничего страшного. Оружие потерялось. Бывает. Гиль сказал, что стрелявшая женщина бросила револьвер ему под ноги. Потом никто его не видел. Чего же тут странного? Чтобы грамотно, законно провести следствие, оружие стали искать. Дали объявление в газете. И правильно сделали. Оружие мгновенно нашлось. Револьвер марки «браунинг» № 150487 принес по объявлению в газете рабочий Кузнецов. Он сообщил, что подобрал его и хранил на груди, как реликвию. В тех же «Известиях», за 3 сентября, напечатали:

«Вчера в ВЧК по объявлению в газете явился один из рабочих, присутствовавших на митинге, и принес револьвер, отобранный у Каплан. В обойме оказалось три нерасстрелянных патрона из шести. Осмотром револьвера и показаниями свидетелей удалось в точности установить, что всего было произведено в тов. Ленина 3 выстрела». 

Я выключила ноут, убрала в сумку вместе с бесценной книжицей. Поезд подъехал к Тюбингену. На платформе меня ждала приятная пожилая фрау. В качестве опознавательного знака она держала в руках мою новенькую немецкую книгу в красивой суперобложке.

Был вечер, солнце садилось. Пока мы ехали в такси до гостиницы, я решила, что оставшиеся до выступления пару часов просто погуляю, городок совершенно сказочный, средневековый, и погода такая чудесная.

– Вам повезло с погодой, – сказала фрау, – еще позавчера лил дождь и было холодно.

– Да, повезло. Но только совсем нет времени. Завтра утром я уезжаю.

– Это обидно, не успеете посмотреть город.

– Я привыкла, так всегда в этих поездках, времени нет.

Такси остановилось у пешеходной зоны. Я увидела готическую ратушу и вспомнила, что уже была тут года три назад.

– Немного пройдем пешком, – сказала фрау, – гостиница рядом. Вы к нам приезжали три года назад, с международной группой писателей, выступали в городской библиотеке.

– Да, конечно, я помню.

Многочисленные путешествия по Германии слились в один бесконечный маршрут, я путаюсь, когда, в каком году, в каком городе проходило очередное чтение, но ту сумасшедшую поездку забыть невозможно.

Семь писателей из разных европейских стран за две недели объездили пол-Германии. Каждый день новый город, бесконечные выступления, скопом и по одному. Поезда, гостиницы, совместные завтраки, обеды, банкеты, общение нон-стоп.

Голландский романист постоянно спрашивал меня, почему у Достоевского так много диалогов. «Они болтают, болтают, бла-бла-бла, а я хочу продолжения истории». Француженка-феминистка, автор любовных романов, интересовалась положением женщин в постсоветской России. Итальянец по имени Нино из Неаполя, огромного роста осанистый старик с длинной серебряной шевелюрой, сочинял мистические новеллы, ни слова не понимал по-английски, но мы все равно общались. Мы пели, он – классические итальянские арии, я – старинные русские романсы. Обычно это происходило в тамбурах, во время долгих переездов. Он пел роскошно, я отвратительно. Слушать мое жалкое сипение было невозможно, но Нино требовал петь еще. Я пела. В любом случае, это занятие нравилось мне больше, чем треп о Достоевском и о положении женщин.

Единственным, но постоянным и благодарным слушателем наших с Нино тамбурных концертов был англичанин Д.К., очень известный писатель, лауреат кучи литературных премий, маленький, худющий, удивительно бодрый для своих восьмидесяти пяти лет. Мы подружились, даже переписывались потом. Кажется, именно здесь, в Тюбингене, возле готической ратуши, он спросил меня:

– Тебе не приходило в голову, что Ленин и Сталин – две самые интересные загадки двадцатого века?

– Приходило, не раз, – призналась я.

– Вот и попробуй их разгадать, – предложил Д.К. и одарил меня сияющей, совершенно младенческой улыбкой.

Я решила, что он шутит, вежливо улыбнулась и ответила шуткой на шутку:

– O’k, I’ll try.

– Да, да, попытайся, – Д.К. весело подмигнул, – конечно, загадку не разгадаешь, это невозможно, но если ты начнешь об этом думать всерьез, когда-нибудь напишешь большой роман.

– Вот ваша гостиница, – сказала фрау, – я зайду за вами через полтора часа.

Зданию было лет пятьсот. В номере половину комнаты занимала гигантская кровать под кружевным балдахином. Стены украшали затейливые вышивки в резных деревянных рамках и потертый гобелен с единорогом, между двумя высокими узкими окнами стояло массивное бюро, перед ним кривоногий широкий стул. Напротив кровати я увидела настоящий камин с черной, прокопченной пастью. У камина, в глубоком пухлом кресле сидел молодой Федор Федорович, на коврике у его ног лежал Адам.

– Ты неплохо устроилась, – сказал Агапкин.

Адам поднялся, зевнул, потянулся, помахивая облезлым хвостом, подошел ко мне, лизнул руку и принялся обнюхивать чемодан.

– Может, пойдем погуляем немного? – предложила я и почесала Адама за ухом.

Адам одобрительно тявкнул, энергично затряс ушами.

Мы спустились по старинной дубовой лестнице. Портье за стойкой кивнул и улыбнулся. Меня он, безусловно, видел, а их вроде бы нет. Когда мы вышли на улицу, я вопросительно взглянула на Агапкина.

– На этот раз никаких фокусов, – сказал он, – нам надо поесть, а невидимок в кафе не обслуживают.

Гулять по главной улице оказалось не так приятно, слишком много народу, толпы туристов плюс местные жители, которые высыпали из своих домов и лавок, чтобы поглазеть на витрины. Был ясный теплый субботний вечер, у ратуши раскинулась фермерская ярмарка. Торговали домашней колбасой, гигантскими солеными кренделями, овощами, свежей зеленью, сырами, парной свининой, разноцветными самодельными леденцами на палочках.

Рядом живой оркестрик играл Моцарта, кажется, что-то из «Волшебной флейты». Я поздоровалась с музыкантами, бросила в обувную коробку у ног скрипача несколько евриков. Скрипач приветливо моргнул мне. Это был оркестрик из Новосибирска, он тоже путешествовал по Германии, из города в город. Наши маршруты иногда пересекались. Неделю назад я встретила их в Бремене, постояла, послушала. Играли они отлично. В Мюнхене они меня узнали, мы поболтали немного во время их перерыва. Здесь, в Тюбингене, мы встретились как старые добрые знакомые. Виолончелист махнул мне смычком.

Закончив тему из «Волшебной флейты», они заиграли «Полонез» Огиньского.

– Ну, что ты застыла? – спросил Агапкин. – Времени мало.

– Я очень люблю эту музыку.

– Идем в кафе, там все слышно.

Адам побежал вперед, остановился у свободного столика уличного кафе метрах в тридцати от оркестра и чинно уселся возле стула.

– Ему паровые тефтели, мне куриный суп с вермишелью и яблочный пирог, – пробормотал Федор Федорович, заглянув в меню.

– Невидимок не обслуживают, – напомнила я.

Подошел официант. Федор Федорович на безупречном немецком сделал заказ. Для меня он заказал рыбное филе со шпинатом, хотя я не успела ничего выбрать.

– Здесь умеют готовить треску и шпинат, – заявил он и выложил передо мной небольшую стопку листов с распечатанным текстом, – читай.

– Погодите, я не понимаю, портье в гостинице вас с Адамом не видел, музыканты, кажется, тоже, а сейчас вы спокойно заказываете...

– Мы хотим есть, – сердито перебил меня Агапкин, – что касается гостиницы, тебе бы вряд ли понравилось, если бы портье сделал замечание, что номер твой оплачен на одного человека и с собаками в их отеле не селят. Да, кстати, я все правильно заказал для тебя?

– Можно было хотя бы спросить меня.

– Извини. В следующий раз так и сделаю. Читай, не отвлекайся.

«Владимир Ильич! Прошу назначить заседание Совнаркома на завтра не ранее девяти часов вечера. Завтра по всем районам крупные митинги по плану, о котором мы с вами уславливались; предупредите всех совнаркомщиков, что в случае приглашения или назначения на митинги никто не имеет права отказываться. Митинги начинаются с шести часов вечера». 

– Эту записку написал Свердлов вечером в четверг, 29 августа, – объяснил Агапкин, когда я подняла на него глаза, – теперь скажи, ты заметила в ней что-нибудь странное?

Я задумалась, закурила. Официант принес мне и Агапкину по стакану свежего апельсинового сока, для Адама поставил на специальный собачий коврик миску с водой.

– Ну, во-первых, непонятно, зачем она написана, – произнесла я медленно и перечитала текст еще раз, – если не ошибаюсь, митинги проводились каждую пятницу, это Ленин наверняка и так знал, зачем было напоминать?

– Правильно, – кивнул Агапкин, – давай дальше!

– Во-вторых, путевки на эти пятничные митинги распределяли агитотдел ВЦИК и Секретариат ЦК, они напрямую подчинялись Свердлову. С какой стати Ленин должен предупреждать совнаркомщиков? Это обязанность секретарей, а не главы государства. – Я загасила сигарету, хлебнула соку и вопросительно взглянула на Агапкина. – И что за план, о котором они «уславливались»?

– Молодец. Теперь переверни страницу.

«Когда я вошла в квартиру, около вешалки стоял Свердлов, и вид у него был какой-то серьезный и решительный. Взглянув на него, я решила, что все кончено. 

«Как же теперь будет?» – обронила я. «У нас с Ильичом все сговорено». «Сговорено – значит кончено», – подумала я». 

– Это из воспоминаний Крупской, – объяснил Агапкин, – 30-го в пятницу она вернулась домой поздно, когда его уже привезли. Что тебе сразу бросилось в глаза в этом тексте?

«У нас с Ильичом все сговорено», –  процитировала я, – и вообще, странный диалог, особенно если учесть обстоятельства. Конечно, Надежда Константиновна была партийной фанаткой, но не до такой же степени. Она только что узнала, что ее муж тяжело ранен, истекает кровью. Наверное, прежде всего должна бы спросить, как он себя чувствует, насколько опасно ранение.

– Ранение, – эхом отозвался Агапкин, – это третье действие драмы, которая по жанру больше походит на водевиль. Да, пожалуй, водевиль, но совершенно адский, грубый и жестокий.

Принесли еду. Мы ели молча. Треска и шпинат оказались действительно очень вкусными. Я заметила, что листы исчезли со стола.

– Они у тебя в сумке, – сообщил Агапкин и принялся за большой клин яблочного пирога, украшенного горой взбитых сливок.

Иногда он подкладывал куски пирога Адаму в миску, ворча при этом, что сладкое и жирное очень вредно для собачьего здоровья. Они оба так аппетитно ели, что мне тоже захотелось заказать какой-нибудь десерт, но я сомневалась, влезет ли в меня после трески со шпинатом, и пила крепкий кофе.

Когда мы вернулись в гостиницу, фрау уже ждала меня в лобби. Я открыла рот, чтобы представить ей Агапкина и Адама, но вовремя спохватилась. Они, разумеется, исчезли.



Я плохо помню, как прошло выступление. Мне пришлось прочитать довольно длинный кусок из моей книги по-русски, потом минут сорок молодой актер читал по-немецки несколько глав, потом стали задавать вопросы.

В большой аудитории собралось человек триста, в основном студенты и преподаватели. Переводчика не было, я говорила по-английски и в очередной раз убедилась, насколько легче обсуждать стандартные литературные темы на чужом языке. Не знаю, почему, наверное, происходит нечто вроде отстранения, как будто надеваешь маску.

После выступления у меня слипались глаза, я едва сдерживала зевоту, но мне преподнесли сюрприз, сообщили, что в ресторане заказан стол, специально в мою честь, и предстоит ужин с университетскими преподавателями.

В ресторан отправилось человек двадцать, это радовало. В такой большой компании легче сачкануть, помолчать, забиться куда-нибудь в угол, чтобы никто не трогал.

Преподаватели были вполне милые, симпатичные, но я слишком устала, к тому же ничего в это время суток есть не могла. По европейскому времени – половина одиннадцатого, а в Москве половина первого ночи. Пока шли к ресторану, я немного отстала, и рядом со мной возник Агапкин.

– Потерпи, – сказал он, – ужин продлится совсем недолго, и поезд у тебя завтра только в час дня. Выспишься, отдохнешь. Они будут болтать по-немецки, у них скоро выборы, это их волнует, об этом все разговоры. Но будет кое-что интересное, обещаю.

Мы вошли в ресторан, стали рассаживаться за большой стол в отдельном зале, я надеялась, что Федор Федорович останется со мной, но он исчез.

На таких вот ужинах мне почему-то всегда бывает грустно и одиноко. Я вообще не люблю посиделок в больших компаниях, в России их избегаю, а в Германии не получается. Надо улыбаться, смеяться, когда не смешно, поддерживать одинаковые пустые разговоры, и вообще, быть кем-то другим, не собой.

Настоящая «я» сейчас приняла бы душ, плюхнулась в шикарную гостиничную койку под кружевным пологом, почитала бы немного и заснула. Господи, с каким удовольствием я бы заснула, как я люблю поспать, и чтобы ничего, совершенно ничего не снилось!

«Я» застольная, в маске, вполне бойко рассуждала по-английски о том, о чем ни малейшего представления не имею, то ли об избирательном праве, то ли о борьбе с коррупцией в высших эшелонах власти. Впрочем, я больше слушала, чем рассуждала, мой собеседник, профессор социологии, делился со мной своими соображениями по поводу нового вида взяток в чиновном аппарате Евросоюза. Он уверял, что льготы, которые имеют эти чиновники, являются скрытой формой коррупции, идущей оттуда, сверху. При этом он ткнул пальцем вверх, указывая на ресторанную люстру.

Профессор был толстенький, светло-рыжий, конопатый, с удивительно густыми и жесткими, вздыбленными, как зубные щетки, бровями.

– Люди быстро привыкают к определенному набору привилегий, и размер официальной зарплаты уже не имеет значения. А что они, собственно, делают? Летают по миру бизнес-классом, живут в отелях пять звезд, заседают и блабла-бла.

«Далось им это «бла-бла-бла», что про Достоевского, что про чиновников. А мы здесь чем, интересно, занимаемся?» – подумала я, подавила очередной приступ зевоты и произнесла вслух очередную пустую, обтекаемую и вроде бы вполне уместную реплику.

В ответ профессор заявил сурово:

– Нет, так не должно быть. Нужен жесткий контроль, иначе все сгниет и развалится.

– Но те, кто станет контролировать, тоже получат свои привилегии, – возразила я вяло, – и вообще, государство не может существовать без бюрократии, а где бюрократия, там всегда привилегии и коррупция, и хорошо, если в форме материальных благ. Хуже, если в форме власти, возможности размазать человека по стенке или поставить к стенке.

– Да, в определенном смысле необходимо нечто вроде новой международной экономической диктатуры, – сказал профессор.

Я больше не слушала его, не возражала, мне стало скучно. Он вовсе не заметил этого, продолжал говорить, выразительно шевеля своими бровями-щетками. И тут в разговор вмешался сосед справа, историк, с аккуратной белой бородкой и розовой лысиной. Сквозь очки в тонкой золотой оправе поблескивали голубые глаза навыкате.

– Как вы думаете, у вас в России возможна новая диктатура?

– Надеюсь, нет.

– Почему?

– Не знаю. Просто надеюсь, и все.

Историк заговорил о революциях, стал сравнивать французскую с русской, Робеспьера с Лениным. Я молчала, только иногда кивала, и это его вполне устраивало. Я почти уснула с открытыми глазами, когда услышала:

– Толпа осадила гостиницу, в которой жил Робеспьер. Он попытался застрелиться, но выстрелил неудачно, снес себе половину нижней челюсти. Когда его отправили на гильотину, он хотел обратиться к народу, но смог издать только приглушенный вопль.

Я сразу проснулась и навострила уши.

– Вот она, главная разница. Разгадка и начало новой загадки, – пробормотала я по-русски.

– Что, простите?

Пришлось перевести на английский и пояснить, что я имею в виду:

– Почему французы расправлялись со своими диктаторами, а русские покорно терпели столько лет?

– Хороший вопрос, – одобрительно кивнул историк, – и почему же, как вы думаете?

– Потому, что Робеспьер не позаботился о создании собственного культа.

«Молодец. Ты сейчас сформулировала очень важную мысль, – услышала я сиплый шепот Агапкина, – это поможет тебе разобраться в кульминации водевиля».

Историку мой ответ тоже понравился. Он стал рассказывать о пропагандистских методах Геббельса. Это было странно, немцы не любят вспоминать свое нацистское прошлое. За десять лет моих поездок, наполненных бесконечным «бла-бла-бла», тема нацизма возникла только во второй раз.

В первый раз об этом заговорил мэр маленького городка на севере Рейн-Вестфалии. Городок был спокойный, чистенький. Кроме двух старинных католических соборов, там возвышалось новое, богато отделанное здание синагоги. В соборах шла служба, синагога пустовала. Из семи тысяч населения половину составляли эмигранты из бывшего СССР. Большинство не знало немецкого, работы для них не было, да они и не стремились работать, пособия хватало на сытую, благополучную и в общем совершенно растительную жизнь.

Мэр объяснил мне, что до прихода Гитлера к власти здесь была большая еврейская община. Во время нацизма его отец служил начальником гестапо и оказался главным виновником уничтожения еврейской общины. Весной сорок пятого он застрелился, оставив больную жену и троих детей.

– Я был самым младшим, совсем маленьким, ничего не помню, – сказал мэр, – но я пытаюсь восстановить то, что уничтожил мой отец, надеюсь, хотя бы отчасти, искупить его вину. Здесь может поселиться каждый, кто считает себя евреем и хочет жить в Германии. Я вижу, что среди них много бездельников, они деградируют от безделья, и никакой еврейской общины не получается. Но это их выбор, тут я бессилен.

Тюбингенский историк от Робеспьера, Ленина и Геббельса перешел к Гитлеру и Сталину:

– Те двенадцать лет для Германии не только ужасны, они оскорбительны. Годы правления большевиков были для России ужасны, разрушительны, но не оскорбительны.

Я подумала, что сейчас он заговорит о войне, назовет Сталина победителем, но ошиблась. Он имел в виду совсем другое.

– Сталин взял власть путем внутрипартийной интриги, – произнес историк и жадно хлебнул воды, – Россия его не выбирала. Он был монстр, но серьезный, значительный. А Гитлер получил власть в результате свободных демократических выборов. Немцы сами, добровольно его выбрали. Выбрали эту нелепую, карикатурную фигуру, без образования, с повадками дешевого комика неудачника. Он был смешной, а Сталин смешным не был. Вы чувствуете разницу? Как могли мы, немцы, воспринимать его всерьез? Магия какая-то!

– Есть люди, которые до сих пор воспринимают Гитлера всерьез, поклоняются ему, и в Германии, и в России, – сказала я, – они оба, Сталин и Гитлер, не потеряли своей привлекательности. Они мощные бренды, о них говорят, пишут, думают.

– Мне кажется, между ними есть некая таинственная, почти родственная связь, и вполне возможно, они хорошо знали друг друга, встречались, – понизив голос, произнес историк.

«Ага, они были сводные братья, дети одного тайного папашки, черного мага», – подумала я, еле сдерживая снисходительную усмешку.

– Существует версия, что они встречались в тридцать девятом году во Львове, – вполне серьезно продолжал мой собеседник, – все свидетели, разумеется, уничтожены. Охрана, переводчики. Но они могли встретиться еще раньше, в Вене, в феврале тринадцатого. Сталин ездил в Вену писать какую-то статью. Гитлер там жил. В официальной истории нацизма была изменена дата переезда Гитлера из Вены в Мюнхен. В «Майн кампф» он написал, что приехал в Мюнхен летом 1912-го. После его прихода к власти большая мемориальная доска с орлом и свастикой появилась на доме № 34 по Шляхайсмерштрассе в Мюнхене: «В этом доме жил Адольф Гитлер с весны 1912 до дня добровольного поступления на военную службу в 1914». А на самом деле из Вены в Мюнхен Гитлер уехал 24 мая 1913-го.

– Наверняка можно найти десяток разных объяснений, – возразила я мягко.

– Никаких объяснений, – историк упрямо помотал головой, – совершенно никаких, я специально изучал этот вопрос. Случайная ошибка исключается. Дата переезда фальсифицирована намеренно, и за этим прячется какая-то очень серьезная тайна. Я почти уверен: они встречались. Вот только на каком языке они говорили? Впрочем, мог быть переводчик...

– Сталин владел немецким, – сказала я и почувствовала щекотный холодок в солнечном сплетении, – в ссылке под Вологдой он переводил с немецкого книгу Розы Люксембург и читал Гете в подлиннике. Есть несколько свидетельств. Сохранилось письмо Сталина к жене. Он отдыхал на Кавказе и просил ее прислать книги на немецком.

Историк снял очки, облизнул пересохшие губы, залпом выпил бокал воды. Крупное адамово яблоко быстро двигалось, когда он глотал. Голубые навыкате глаза хищно блестели. Я узнала собрата по несчастью. Тот же неуемный инстинкт ищейки во времени, та же дополнительная извилина в голове.

«Тихо, тихо, не заводись, не отвлекайся, – прозвучал рядом строгий голос Агапкина. – Венским свиданием ты займешься позже, два молодых монстра встретятся в третьем томе твоего романа. Сейчас ты должна сосредоточиться на ранениях».

Ужин закончился. Мы с историком обменялись телефонами и эмейлами.

Оказавшись в своем номере, я сразу отправилась в душ и готова была нырнуть под одеяло, но увидела на бюро очередную стопку листов. Я зажгла настольную лампу, присела на кривоногий стул.



«Около 5 часов Ильич пришел из своего кабинета уже в пальто и сказал мне, что все же поедет на митинг, и категорически отказался взять меня с собой. Проходит час, другой. С нетерпением караулю у окна возвращение знакомой машины. Вот наконец она несется как-то особенно быстро. Но что это? Шофер соскакивает и открывает дверцы. Этого никогда раньше не бывало. Ильича выводят из автомобиля какие-то незнакомые люди. Он без пальто и без пиджака, идет, опираясь на товарищей. Ильич очень бледен, но идет сам, поддерживаемый с двух сторон. Сзади них – шофер Гиль. На мой вопрос Ильич успокаивающе отвечает, что ранен только в руку, легко. Бегу отворять двери, приготовлять постель, куда через несколько минут Ильича и укладывают... 

Кому звонить? Я соображаю, что в 8 часов должно быть заседание Совнаркома, на котором Ильич должен был председательствовать. Теперь уж около восьми. Товарищи вероятно собрались...» 

Это была цитата из воспоминаний Марии Ильиничны Ульяновой. Я опять, уже совершенно машинально, принялась рассчитывать время. Около пяти зашел в кабинет в пальто. Допустим, выехал из Кремля в начале шестого. На Хлебную биржу мог приехать не раньше шести, она была довольно далеко от центра. Выступал примерно час, стало быть, на Серпуховку отправился часов в семь, приехал не раньше восьми. Это другой конец Москвы.

Все-таки получается слишком большой разброс во времени, даже если сделать скидку на забывчивость мемуаристов. Та же Мария Ильинична утверждает, что «около восьми» Ильич уже вернулся. Гиль – что в десять только приехали на завод. Бонч – что в шесть он узнал о покушении. Есть еще воспоминания коменданта Кремля Малькова, где он сообщает, что раненого Ленина привезли в середине дня.

Первый допрос Каплан в Военном комиссариате Замоскворецкого района состоялся в 23.30. Вряд ли после задержания ей дали возможность хорошенько отдохнуть и подумать перед первым допросом.

Воззвание ВЦИК от 30 августа подписано Свердловым в 10.40 вечера.

«Всем Советам рабочих, крест., красноарм.депут., всем армиям, всем, всем, всем. Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. По выходе с митинга тов. Ленин был ранен. Двое стрелявших задержаны. Их личности выясняются».  

– Елки-палки, я с ума сойду! Кто второй стрелявший? О нем нет ни слова в свидетельских показаниях! Откуда он взялся и куда делся? – прошептала я и сжала виски ладонями.

Я была уверена, что не получу никаких ответов, сегодня во всяком случае, но услышала:

– Второй – матрос Протопопов. Тот самый матрос, который во время так называемого эсеровского мятежа в июле восемнадцатого разоружил Дзержинского в штабе Попова.

Я оглянулась. Агапкин уютно устроился в кресле у камина. На коленях у него спал Адам. Я тихо, жалобно простонала:

– При чем здесь Дзержинский? Мне только Дзержинского не хватало! Он же в Питер уехал!

– Успокойся. Феликс Эдмундович тут совершенно ни при чем. Ты спрашиваешь о втором задержанном, вот я тебе объясняю. Матрос Протопопов. Его сразу расстреляли, он исчез бесследно, словно и не было вовсе. Не осталось никаких протоколов, упоминаний, ничего. Будь добра, переверни страницу и читай дальше.

«30 августа в 11 часов вечера констатировано два слепых огнестрельных поражения; одна пуля, войдя под левой лопаткой, проникла в грудную полость, повредила верхнюю долю легкого, вызвав кровоизлияние в плевру, и застряла в правой стороне шеи, выше правой ключицы. Другая пуля проникла в левое плечо, раздробила кость и застряла под кожей левой плечевой области. Имеются явления внутреннего кровоизлияния. Пульс 104. Больной в полном сознании. К лечению привлечены лучшие специалисты хирурги». 

– Это официальное сообщение, опубликованное Управлением делами Совнаркома, – объяснил Агапкин.

– В одиннадцать часов вечера, – прошептала я и бессильно откинулась на спинку стула.

– Уймись, – сказал Агапкин, – точное время ты все равно никогда не узнаешь, и никто не узнает. Это другая реальность. В ней возможно все. В ней не только люди, но и время, и даже пули ведут себя необычно. Пуля из-под левой лопатки прошла вверх наискосок через всю грудную полость и остановилась над правой ключицей, под кожей.

– Что?

– Перечитай официальное сообщение.

Я перечитала, уставилась на Агапкина и после долгой паузы спросила:

– Они владели современными нанотехнологиями?

– Кто?

– Изготовители пуль. Чтобы пуля прошла таким образом и не задела жизненно важных органов, ее движение должно быть запрограммировано, с учетом индивидуального строения органов грудной полости тов. Ленина. Может, в пулю вмонтировали микрочип с точно заданной программой?

– Знаешь, тебе пора спать, – сказал Федор Федорович, – у тебя информационная перегрузка.

– Хорошо, я сейчас ложусь, я понимаю, что сморозила жуткую глупость, не могло быть тогда никаких нанотехнологий и микрочипов. Но только скажите, все-таки это были какие-то особенные пули? Волшебные, заговоренные?

– Особенные, – кивнул Агапкин, – отравленные ядом кураре.

– Яд кураре это что-то из Фенимора Купера, – пробормотала я, залезая под невесомую гостиничную перину, – индейцы пропитывали наконечники стрел, но пуля свинцовая, как ее пропитать? К тому же от яда он бы сразу умер, к тому же...

– Спи, – сказал Федор Федорович.

Я не заметила, как он погасил свет и как исчез вместе с Адамом. Я заснула мгновенно и очень крепко. Ничего мне в ту ночь не снилось.



Действие третье. Ранение.

Когда я только начала писать трилогию, я ни на секунду не сомневалась в том, что 30 августа 1918 года во дворе завода Михельсона произошло покушение на Ленина и он был ранен.

Об этом написано в миллионах газет, журналов, книг. Снят легендарный художественный фильм «Ленин в 1918 году». Это до сих пор проходят в средней и высшей школе на уроках истории. Ранение Ленина – неопровержимый факт, как дважды два четыре.

В конце концов, существуют какие-то объективные законы истории. Невозможно издеваться над людьми бесконечно и безнаказанно. Люди сопротивляются. Марата зарезала в ванной Шарлотта Корде. Робеспьера гильотинировали. А сколько было покушений на Гитлера!

Вполне логично предположить, что кто-то должен был попытаться грохнуть вождя революции.

Я вернулась из Германии, мне удалось раздобыть фотографию рентгеновского снимка, на котором был виден хрупкий скелетик вождя и две темные продолговатые штучки, одна над правой ключицей, другая над левой плечевой костью.

По этому поводу Бонч сообщает следующее:

Бонч: «И лишь после того как, с превеликим трудом втащив на третий этаж тяжеленные сундуки с аппаратурой, сделали рентгеновский снимок груди, врачи с полной уверенностью сказали, что Ленин будет жить. При этом они подчеркнули, что от смерти Ильича спас лишь случайный и счастливый поворот головы и что, уклонись пуля на один миллиметр в ту или другую сторону, В.И., конечно, уже не было бы в живых». 

Каким образом сумел подняться на третий этаж самостоятельно человек с простреленной грудью и кровоизлиянием в плевру, представить довольно сложно. Каким образом может повлиять «счастливый поворот головы» на пулю, которая вошла под лопатку, представить еще сложней. Но когда я прочитала, что на третий этаж втащили рентгеновский аппарат, я решила, что это уже слишком, даже для «другой реальности».

Впрочем, скоро мне удалось выяснить, что старые рентгеновские аппараты были действительно небольших размеров. Я показала картинку со снимком врачу рентгенологу, не назвав имени пациента. Врач, не долго думая, заключил, что черная штучка слева (пуля) расположена слишком высоко над костью. Слой мягких тканей в этом месте достаточно тонкий, если только человек не страдает тяжелым ожирением.

– То есть пуля как бы висит в воздухе? – уточнила я.

– Да, вроде того, – кивнул доктор, – и в любом случае, перелом плечевой кости никак не соотносится с расположением пули. Рикошет...

– Но как же она летела? Где входное отверстие?

Доктор прочертил пальцем в воздухе замысловатый зигзаг, тихо присвистнул и спросил:

– А все-таки, чей это снимок?

– Я вам потом скажу, – пообещала я и дала доктору прочитать следующий документ.

«Одна пуля раздробила левую плечевую кость и рикошетом застряла в левой дельтовидной мышце. Другая оказалась более опасной. Она отколола часть левой лопатки, поранила верхушку левого легкого и остановилась вблизи правого грудиноключичного сочленения, пройдя в непосредственной близости от жизненно важных артерий. Врачи полагают, что костные мозоли, обнаруженные при вскрытии, развились под ее влиянием и вызвали преждевременный склероз сонной артерии, проявившийся через три года». 

Доктор посмотрел на меня озадаченно и произнес:

– Костные мозоли не могут вызвать склероз сонной артерии, впрочем, не знаю, я не специалист, но это странно; и вот еще, одна из дуг аорты должна быть задета, даже если пуля миновала сердце. Ну, вы наконец раскроете секрет, о ком речь?

Я положила перед ним распечатку текста, сочиненного двадцатью академиками.

– Отравленными пулями... Сместилось сердце, – бормотал доктор, – сместилось... оно пуле дорогу уступило, что ли? Погодите, а в фильме «Ленин в 1918 году», я помню, когда Каплан дают револьвер и пули, ей говорят: «Осторожно, они отравлены». Но почему-то я никогда не думал, просто в голову не приходило. Погодите, а что это был за яд? Цианистый калий?

– Кураре.

– О, господи! – Доктор сморщился и покачал головой. – Ничего, совершенно ничего не понимаю.

Он долго молчал, хмурился, пил чай. Это был пожилой человек, отличный специалист. Большая часть его жизни прошла при советской власти. Для него, как и для меня, факт ранения Ленина являлся азбучной истиной. Дважды два четыре, Волга впадает в Каспийское море, в Ленина стреляла эсерка Каплан отравленными пулями.

Наконец доктор поднял глаза и произнес:

– Ну, а может, произошло чудо? Все-таки Ленин человек необычный, и время особенное. Бывают разные необъяснимые случаи. Чудо!

О чуде я потом услышала еще от нескольких врачей, в том числе и от пожилого кардиолога, и от молодого хирурга, которому приходилось иметь дело с пулевыми ранениями. О чуде говорили и писали врачи, лечившие Ленина.

«Чудо» – отличный диагноз, он не оставляет никаких сомнений и вопросов. Однако что же произошло на самом деле? Допустим, кто-то, пусть не слепая Каплан, а кто-то другой, стрелял в Ленина. Вождь упал, его подняли, посадили в машину, повезли домой, в Кремль. Что было дальше?

Я опять взялась читать мемуары, прежде всего Бонча, ведь именно его версия считается хрестоматийной.

Бонч: «Я приказал усилить охрану Кремля, как бы нападения не было! Вот тут йод, бинты, схватил, что под руку попало, из домашней аптечки. Куда вы ранены? Надо смазать раны, не дай бог заражение! 

Разорванная рубашка обнажила грудь и левую руку, на которой виднелись две ранки на плечевой кости. Я предложил немедленно смазать отверстия ран йодом». 

Так, минуточку! Уважаемый Владимир Дмитриевич, что значит «две ранки на плечевой кости?» По крайней мере, одна ранка должна быть под левой лопаткой. Вот, например, доктор Винокуров, первым осмотревший вождя, пишет следующее:

Винокуров: «Когда я прошел в спальню В.И., я нашел его раздевающимся у кровати. Я немедленно уложил его в постель. Одна пуля раздробила плечевую кость. Другая прошла сзади со стороны лопатки». 

Ладно, не стоит отвлекаться. Я отложила медицинские мемуары и вернулась к Бончу.

Бонч: «Это внезапно напомнило мне известный европейский сюжет, изображавший снятие с креста Христа, распятого священниками, епископами, богачами». 

Вот оно, таинственное дуновение «чуда»! По словам того же Бонча, один из врачей заявил ему: «Только отмеченные судьбой могут избежать смерти после такого ранения». 

Нет, лучше воздержаться от комментариев, выключить эмоции и спокойно дочитать, как описывает события Владимир Дмитриевич, хрестоматийный очевидец.

Бонч: «Между тем Ленину стало хуже. Он был без сознания, лицо сделалось смертельно-бледным и подернулось каким-то матовым, землистым цветом. Мы поняли, что от страшной боли у него может остановиться сердце, и решились впрыснуть морфий. И надо же так случиться, что, пока возились со шприцем, кто-то уронил пузырек с нашатырным спиртом. Пузырек разбился, и комнату заполнил резкий запах нашатыря. Ильич тут же очнулся, сказал: «Вот хорошо» – и опять забылся. 

А вскоре приехали врачи. Минц уже был одет в белый халат и тут же взялся за дело. Быстрыми гибкими пальцами он начал ощупывать места ранений. 

– Одна пуля в руке, – односложно бросил он. – Крупные сосуды не затронуты. А где же вторая? 

И вдруг его пальцы побежали вокруг шеи. 

– Есть, нашел, – заметно побледнев, сказал он, – вот она, под самой челюстью. 

– Это не опасно? 

– Если бы она задела пищевод и позвоночный столб, ранение можно было бы считать смертельным. Но, как мне кажется, этого не произошло, хотя легкие пуля задела. Думаю, что он будет жить. 

При этих словах все облегченно вздохнули. А я снова смотрел на Ильича. Его худенькое обнаженное тело, беспомощно распластавшееся на кровати, склоненная набок голова, смертельно-бледное скорбное лицо, крупные капли пота на лбу – все это было так ужасно, так безмерно больно, вызывало такую острую жалость, что я едва сдерживал слезы». 

А вот другая редакция воспоминаний того же хрестоматийного очевидца. Можно выбрать, какой вариант больше нравится.

Бонч: «Главным среди врачей был профессор Минц. Он стал осматривать Ленина. Другие врачи взяли пиджаки и отошли в сторонку, чтобы не мешать Минцу. 

В комнате стало еще тише. Все без слов понимали, что случилось нечто страшное, быть может, непоправимое. Минц первым прервал молчание: 

– Руку на картон! Нет ли картона? 

Все кинулись искать картон. 

Я притащил нетолстый бумажный переплет конторской книги. Минц вырезал подстилку и положил руку на картон. 

– Вот так упор, боль легче». 

Что же произошло дальше, после йода и картонки?

Ничего не произошло. Профессора надели пиджаки и ушли. Ленин уснул. Значит, ранения не представляли никакой опасности, они оказались легкими, пули удалять не понадобилось?

Я обратилась к медицинским мемуарам.

Доктор Вейсброд: «Ленин был на грани между жизнью и смертью, из раненого легкого кровь заполнила плевру, пульса почти не было. У нас, врачей, есть большой опыт с такими больными, и мы хорошо знаем, что в такие моменты мы можем от них ждать выражения только двух желаний приблизительно следующими словами: оставьте меня в покое или спасите меня. Между тем тов. Ленин именно в таком состоянии попросил выйти из комнаты всех, кроме меня, и, оставшись со мной наедине, спросил: скоро ли конец? Если скоро, то скажите мне прямо, чтобы кое-какие делишки не оставить». 

Доктор Обух: «Плохое общее состояние как-то не вязалось с кровоизлиянием, которое было не так сильно. Было высказано предположение, не вошел ли в организм вместе с пулями какой-то яд». 

Впрочем, Обух В.А. был настроен вполне оптимистично. После беглого осмотра раненого он заявил: «Выживет. Я в этом уверен. Сложилось такое определенное внутреннее убеждение, я даже не знаю, почему». 

Чуть позже, 5 сентября, Обух давал интервью газете «Правда». Поскольку ни о какой операции речи не шло, корреспондент спросил: «А пули? А операция?» В ответ Обух произнес буквально следующее: «Ну что ж, их хоть и сейчас можно вынуть – они лежат на самой поверхности. Во всяком случае, извлечение их никакой опасности не представляет, и Ильич будет через несколько дней совершенно здоров ».

Ильич, правда, поправлялся удивительно быстро. Чудесное выздоровление смертельно раненного вождя подробно освещалось в прессе. Газеты ежедневно публиковали официальные бюллетени.

№ 1, 30 августа, 11 часов вечера. «Констатировано два слепых огнестрельных поражения. Пульс 104. Больной в полном сознании.  

№ 3, 31 августа, 12 часов дня. «Больной чувствует себя бодрее. Кровоизлияние в плевре не нарастает». 

№ 4, 31 августа, 19 часов. «Температура 36,9. Общее состояние и самочувствие хорошее. Непосредственная опасность миновала. Осложнений пока нет». 

№ 5, в ту же ночь, 24 часа. «Спит спокойно. Пульс 104. Температура 36,7». 

Согласно биографической хронике, 31 августа, то есть на следующее утро после смертельного ранения, «товарищ Ленин первым делом потребовал газеты. Все время он находится в бодром состоянии духа, шутит и на требования врачей совершенно забыть о делах отвечает, что сейчас не такое время». 

1 сентября в 11.45 утра Свердлов радостно сообщил в Петроград: «Больной шутит, заявляет врачам, что они ему надоели, шутя подвергает врачей перекрестному допросу, вообще «бушует». 



– Вообще бушует, – повторила я и попыталась представить, как это могло выглядеть.

Перед глазами возникли сцены из фильма «Ленин в 1918 году», снятого в 1939 году на киностудии «Мосфильм» им. В.И. Ленина замечательным режиссером Михаилом Роммом.

Бушующий после смертельного ранения Ленин в исполнении актера Щукина удрал из спальни. Доктор, сестра, старушка домработница в панике ищут сбежавшего. Оказывается, больной потихоньку пробрался в свой рабочий кабинет, влез на стул перед огромной картой России, водит по карте пальчиком и бормочет: «Очень хорошо, отсюда выгнали, оттуда выгнали».  

Он полностью одет. Пиджак, жилетка, галстук. О ранении напоминает только черная повязка, поддерживающая левую руку.

Вождь в исполнении Щукина похож на маленького мальчика, озорного, бойкого, трогательного. Он ничего не может решить и совершить без помощи рабочего Василия.

Василия сыграл суперзвезда тех лет Николай Охлопков. У этого таинственного персонажа нет ни отчества, ни фамилии.

Василий привозит эшелоны с хлебом из Царицына и спасает Москву от голода, после чего падает в голодный обморок, прямо в кабинете Ленина.

Сразу после обморока Василий руководит засадой, когда ЧК расправляется с заговорщиками.

Сразу после засады Василий перемещается на Серпуховку и хватает убегающую Каплан.

Сразу после ареста Каплан Василий поддерживает голову раненого Ленина и на руках кладет его на сиденье автомобиля.

Потом Василий бдит у койки умирающего и оказывается главным целителем. Чудесное выздоровление происходит после того, как Василий зачитывает Ленину телеграмму о взятии Царицына.

Сценарий фильма о Ленине Алексей Каплер создавал под чутким руководством Сталина, сценариста возили на Ближнюю дачу, где обсуждалась каждая сцена. Происходило это в 1938 году. Фильм получался слишком длинным, решено было разделить его на два. «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году».

В обоих фильмах главный герой вовсе не Ленин и ни в коем случае не сам Сталин в исполнении актера Геловани. Сталину-Геловани отведена весьма скромная роль, как будто Коба сумел просчитать заранее, что в 1956-м шедевры Михаила Ромма подвергнутся идеологической цензуре, Сталин-Геловани будет изъят, упоминания о нем переозвучены. Кто его знает, может, и правда предвидел? Но скорее дело в другом.

В фильме Эйзенштейна «Иван Грозный» запечатлен внутренний автопортрет Кобы, об этом писали многие. Сталин ассоциировал себя с царем-маньяком. В романе Алексея Толстого «Петр I» в образе Петра отчетливо проглядывают черты генералиссимуса. Таинственный рабочий Василий в обоих фильмах о Ленине – это тоже Сталин. Не случайно в 1940-м, после выхода фильмов, он впервые обнародовал одну из своих кличек – «Василий». Он ничего не делал случайно.

– Ты поняла наконец, кто поймал Каплан и совершил магическое чудо исцеления смертельно раненного вождя?

После Тюбингена Федор Федорович ни разу не появлялся. Сейчас он возник рядом, шел вместе со мной через осеннее поле по мокрой тропинке.

Я жила в подмосковном доме отдыха. Уже была написана примерно треть второго тома романа, а мне все никак не удавалось понять, что же произошло на самом деле 30 августа 1918 года. Я решила ни о чем не спрашивать Агапкина. Расскажет сам, все, что сочтет нужным.

– Ну, что молчишь? Ты осознала, кто там был главный?

– Но Кобы не было в Москве 30 августа!

– Это не важно. Все равно он главный. Всегда и везде.

Мы дошли до маленькой деревни. Стал накрапывать дождь. Я развернулась, чтобы идти назад, к дому отдыха, но Агапкин взял меня за руку и потянул в сторону с тропинки.

– Куда? Мокро, грязно, холодно! – взмолилась я.

Он ничего не ответил, продолжал тянуть и вывел к какому-то косому, полуразвалившемуся сараю. У сарая стоял козел. Здоровенный, грязно-черный, с длинной, жидкой, словно выдерганной кем-то бороденкой, он лениво жевал остатки осенней травы.

Мы подошли совсем близко. Козел нас не замечал.

– Бе-е! – сказал Агапкин и протянул кусок хлеба на ладони.

Козел поднял голову. Я увидела глаза, мутные, желтоватые, с отчетливыми черными прямоугольниками зрачков.

– Смотри, – сказал Агапкин.

Смотреть было неприятно. Вроде бы обычная скотинка, ну, вонючая немного. Однако глаза правда жуткие. В них никакого выражения.

У коров, даже у свиней глаза хоть что-то выражают, не говоря уж о лошадях, собаках, кошках. А тут – пустота, холод, могильный мрак. Горизонтальные прямоугольники зрачков сразу вызвали ассоциацию с могильными ямами.

– Ты это уже видела в детстве, – сказал Агапкин и бросил хлеб на землю перед козлиной мордой, – не хочу давать с руки, пусть так жрет.

Он отряхнул ладони, мы пошли назад к дому отдыха. Я оглянулась. Козел жевал агапкинскую горбушку и на нас не смотрел. Мы долго шли молча. Дождь усилился, у меня промокли туфли, с волос капало. Наверное, стоило попросить моего очевидца повторить на бис тот «маленький фокус», который он проделал со мной летом, во время грозы в Миусском парке. Но я почему-то не решилась.

– Ты видела это на даче в детском саду, – произнес Федор Федорович, когда мы вошли в корпус, – тебе было года четыре. Козы паслись на лугу за забором, ты стояла у забора. Ты почти всегда там стояла, ждала родителей или бабушку. Козел подошел совсем близко. Ты очень испугалась, заплакала.

– Да, я помню. Желтые глаза, прямоугольные зрачки.

– Еще бы ты не помнила. Первый детский ужас. В христианской традиции козел – символ дьявола, главным образом из-за копыт, рогов, похотливости и зловония.

Мы уже были в моем номере. Я сняла мокрые туфли, налила воды в кружку, включила кипятильник.

– Так и быть, выпью с тобой кофе, – сказал Агапкин и уселся в кресло, – знаешь, я не верю в переселение душ, но если все-таки индусы правы, то Оська Корявый в одном из своих воплощений был козлом. Он был особенным козлом, ему поклонялись во время черной мессы, его целовали в зад. Вот и привык. Ну, что морщишься?

– Мы собираемся перекусить и выпить кофе. Я, между прочим, нарезаю козий сыр.

Агапкин проигнорировал мое замечание и задумчиво спросил:

– Как ты думаешь, кем в прошлом воплощении мог быть Ленин?

– Барабашкой.

– Разве есть такое животное?

– Нет. Это зловредное мифологическое существо, из разряда домовых. Барабашка прыгает, суетится, гремит, стучит, швыряется кирпичами, бьет посуду, сдергивает со спящих одеяла, опрокидывает ведра с помоями и горшки с молоком, устраивает тарарам, разор и хаос. То есть творит нечто вроде революции, при этом злобно хихикает, крякает, как гусь. – Я поставила на маленький журнальный стол тарелку с сыром, две чашки с кофе.

Агапкин отхлебнул и сказал:

– Пересластила немного, но ничего, пить можно. Насчет барабашки я, пожалуй, согласен. А вот Фани Каплан, безусловно, была овцой. Почитай. – Он выложил передо мной очередную стопку листов.

«Я велел начальнику автомобильного отряда выкатить из боксов несколько грузовых автомобилей и запустить моторы, а в тупик загнать легковую машину, повернув ее радиатором к воротам. Поставив в воротах двух латышей и велев им никого не впускать, я отправился за Каплан. Через несколько минут я уже вводил ее во двор автобоевого отряда. 

К моему неудовольствию, я застал здесь Демьяна Бедного, прибежавшего на шум моторов. Квартира Демьяна находилась как раз над автобоевым отрядом, и по лестнице черного хода, о котором я забыл, он спустился прямо во двор. Увидя меня вместе с Каплан, Демьян сразу понял, в чем дело, нервно закусил губу и молча отступил на шаг. Однако уходить он не собирался. Что ж, пусть будет свидетелем... 

– К машине! – подал я отрывистую команду, указав на стоявший в тупике автомобиль. 

Судорожно передернув плечами, Фани Каплан сделала один шаг, другой... Я поднял пистолет. 

Было 4 часа дня 3 сентября 1918 года. Возмездие свершилось. Приговор был исполнен. Исполнил его я, член партии большевиков, матрос Балтийского флота, комендант Московского Кремля Павел Дмитриевич Мальков, собственноручно». 

– Демьян был пьян, – печально пропел Агапкин, заметив, что я закончила читать, – тело Каплан сожгли в бочке, прямо там же, у Кремля. Демьян помогал, у него тряслись руки, спички никак не загорались. Потом еще долго в Кремле витал запах, можешь представить, чем пахло. Ну что, переходим к четвертому действию водевиля?

Я молча кивнула.



Действие четвертое. Фани (Фейга) Каплан.

Возможно, ее звали иначе – Дора Ройзман, но поскольку в истории она осталась под именем Фани Каплан, будем называть ее так.

Точная дата рождения неизвестна. В анкете каторжного дела, датированной январем 1907 года, о ней написано следующее:

«Возраст по внешн. виду: 20 лет . Какое знает мастерство – белошвейка . Семейное положение – девица . Вероисповедание – иудейское . Существо приговора – признана виновной в изготовлении, хранении, приобретении и ношении взрывчатых веществ с противной государственной безопасности и спокойствию целью. Приговорена к бессрочной каторге. 

Большую часть документов каторжного дела составляет переписка тюремного начальства по поводу хворей Ф. Каплан, и прежде всего ее слепоты.

Ей выдали сначала лупу, потом книги и прибор Брайля для слепых. Начальник Мальцевской тюрьмы докладывал военному губернатору Забайкальской области:

«За время заведывания мною тюрьмой с политической Каплан были припадки, после которых она переставала видеть, и это продолжалось не более одной недели, теперь же она после последнего припадка уже два м-ца ничего не видит, и для нее специально назначается одна женщина проводником». 

Совет попечительства Императрицы Марии Александровны о ссыльных присылал для нее журнал «Досуг слепых». По распоряжению военного губернатора Забайкальской области ее несколько раз отправляли на медицинское обследование в специальную глазную лечебницу. Врачи пытались вернуть ей зрение, но тщетно.

В следственном уголовном деле о покушении есть протоколы допросов бывших каторжан и каторжанок, знакомых Каплан.

Ф.Н. Радзиловская: «Каплан ослепла в августе 1908 г., а м.б. в 1909 г.». 

В.Я. Тарасова: «Она ослепла, кажется, в январе 1909... В Чите – я тогда уже была за границей, думаю, это было в 1912 году, она вновь прозрела». 

Опять повеяло чудом. Ослепшая прозрела. Правда, сама Тарасова этого чуда не застала, она была уже за границей.

О чуде прозрения более уверенно заявляет некто Д.С. Пигит. О нем известно следующее:

«Давид Савельевич Пигит, беспартийный марксист и интернационалист. Имеет обыкновение после каждого незначительного акта против Совнаркома быть арестованным. Так, он был арестован после убийства графа Мирбаха и освобожден по просьбе ряда коммунистов. Ныне предлагаю освободить его без таковых ходатайств». 

Три подписи: Кингисепп, Петерс, Аванесов.

Пигит: «Я лично знаю Фани Каплан... Я не знаю подробностей того дела, по которому она была осуждена на каторгу. Знаю только, что она ослепла от взрыва бомбы, а потом вновь прозрела». 

– Ты совсем не веришь в чудеса, – произнес Агапкин с легким упреком, вздохнул и покачал головой.

– Я стараюсь поверить, но никак не получается, – призналась я.

Нормального письменного стола в моем номере не было, только журнальный, совсем низенький. Свой ноут я ставила на тумбочку у кровати, сидела на полу, на диванной подушке. Федор Федорович успел вымыть чашки и кофейник, убрать в холодильник остатки сыра. Теперь он стоял и курил в проеме открытой балконной двери. На кровати, на шелковом покрывале, я заметила новую порцию распечаток.

Давно стемнело. Дождь кончился, небо расчистилось. Над верхушками сосен висел тонкий молодой месяц. За стеной звучали громкие голоса, смех.

– Уснуть тебе сегодня вряд ли удастся, – сочувственно заметил Агапкин.

– Может, пожаловаться на них администратору?

– Ни в коем случае. Если ты это сделаешь, они явятся к тебе выяснять отношения. Они знают, кто ты. Они пьяны, их много, ты одна, им будет особенно приятно поиздеваться над знаменитостью.

– Федор Федорович, вы плохо думаете о людях.

– А ты хорошо о них думаешь?

Честно говоря, я о них вообще никак не думала, ни хорошо, ни плохо. Мне хотелось тишины. Я видела эту компанию днем, за обедом в ресторане, знала, что одна из трех пар поселилась в соседнем номере, и подозревала, что не стоит мечтать о тишине.

За обедом девицы с надутыми в пол-лица губами верещали и ржали на весь большой ресторанный зал. Из трех мужчин двое, обритых наголо, вели себя довольно тихо, зато один, с хвостиком на затылке, длинным и жидким, как козлиная борода, в розовой шелковой рубашке с изумрудными запонками и в черном кожаном жилете говорил особенно много и громко, голос у него был высокий, резкий. Он подозвал официанта этаким кинематографическим жестом, щелчком пальцев, и стал очень громко заказывать к ужину глинтвейн, непременно с корицей. Когда официант сказал, что корицы нет, хлыщ заявил: так пусть привезут, я оплачу транспорт. Что ответил официант, я не слышала. Уходя, одна из девиц, так же громко, потребовала в номер ананас, шампанское и черную икру.

Теперь компашка ржала, визжала, хрюкала, блеяла и материлась за стенкой. Не только спать, но и работать под эти звуки было невозможно.

– Туфли твои высохли, можно пойти гулять, – сказал Агапкин.

Действительно высохли. Федор Федорович набил их газетами и поставил под батарею.

– Кто-то должен о тебе заботиться, хотя бы иногда. Ты такая сильная, независимая, а ведь на самом деле...

– На самом деле – что?

– Ничего, – он пожал плечами, – просто я хочу сказать, что тебе следовало взять запасную пару обуви. Ладно, одевайся, пойдем. Сейчас половина первого, авось они скоро угомонятся.

Мы вышли в парк. Было тихо и холодно, пахло прелыми листьями. Я замотала голову шарфом, сверху накинула капюшон куртки. Агапкин шел рядом в распахнутой легкой шинели, с непокрытой головой. На ногах высокие сапоги.

– Кому это нужно? – спросила я то ли вслух, то ли про себя.

– Тебе.

– Кроме меня – кому?

– Не знаю. Какая разница?

– Вот именно, какая разница, кто стрелял в него и стрелял ли вообще? Прошло девяносто лет, все давно забыто. Я почти не сплю, ни о чем другом не могу думать, я смертельно устала, мне снятся кошмары, мне страшно.

– А ты не бойся, вот и не будет страшно.

Несколько минут мы шли молча. Наконец Агапкин заговорил, спокойно и рассудительно, словно у нас с ним происходило деловое совещание.

– Возможно, она была не абсолютно слепой, но, безусловно, видела очень плохо. В любом случае на роль эсеровского боевика она не годилась.

Я с радостью подхватила этот бодрый тон, мне стало стыдно за свое нытье.

– Теперь хотя бы понятно, почему она стояла, а не бежала, когда все бежали. Слепая, в темноте, с гвоздями в ботинках, она просто не понимала, куда попала, что происходит, не знала, что ей делать.

– Вот именно, слепая в темноте. О ней почти ничего не известно. Юридически установленным фактом можно считать лишь то, что она не стреляла в Ленина. Тов. Мальков убил беспомощного, больного, ни в чем не повинного человека.

– Ну, а как же бессрочная каторга? Разве не была она в юности террористкой?

– Когда ты вернешься в номер, почитай распечатки, которые я оставил на кровати, – произнес Агапкин и исчез.

Я устала от его произвольных исчезновений и появлений. Конечно, я понимала – мой очевидец не может оставаться при мне постоянно, ему нужно жить и действовать в пространстве романа, а мне пора обходиться без няньки. Приятно, когда кто-то хоть иногда о тебе заботится, помогает решать задачки, набивает газетой и ставит под батарею твои промокшие туфли, смиренно терпит твое нытье, не обижается на долгие приступы хмурого молчания, понимает тебя без слов и принимает такую, какая есть. Но может возникнуть зависимость. А я не хочу, не желаю ни от кого зависеть.

В общем, так. Пусть мой очевидец исчезает и появляется когда ему угодно. Возникнет – буду рада. Исчезнет – переживу, обойдусь. Надоест ему скакать из одной реальности в другую, пожелает забыть обо мне, остаться персонажем романа – пожалуйста, на здоровье, собственно, это главное его предназначение, все прочее мелочи.

Когда я вернулась в номер, было тихо. Соседи уснули. Я плюхнулась на кровать, полежала неподвижно несколько минут, глядя в потолок, на гигантскую хрустальную люстру. Эти люстры были предметом особой гордости администрации дома отдыха, их красоте и ценности посвящался красочный разворот в рекламном буклете.

Протянув руку, я нащупала на шелковом покрывале пластиковый файл. Не вставая, принялась читать. Текст был на английском языке. Я не сразу поняла, что передо мной страницы из личного дневника Якова Петерса.

Он писал это в 1920-м, выздоравливая после тифа. Дневник сохранился чудом, вероятно из за английского языка.

Меня давно уже мучил наивный и глупый вопрос. Кто-нибудь из участников жуткого водевиля под названием «Покушение на Ленина» чувствовал нечто, похожее на раскаяние, сожаление или хотя бы слабенькое сомнение? Я знаю, что творилось в то время, сколько крови было пролито, и все-таки шел восемнадцатый, а не тридцать седьмой год. Процесс превращения людей в машины для убийства, организма в управляемый механизм только начинался.

Я читала мемуары старой большевички Анжелики Балабановой, в которых она пишет, что якобы Крупская, когда узнала о расстреле Каплан, рыдала, билась в истерике. Ленин был мрачен и старался избегать этой темы.

Мне приходилось натыкаться на мифы, будто бы Ильич тайно помиловал Каплан, и вообще, они были знакомы. Брат Ленина, Дмитрий Ульянов, врач-терапевт, чуть ли не влюбился в кроткую слепую девушку, он работал в крымском санатории, в который она попала летом 1917-го, после освобождения, и там у них завязались «особые отношения».

Ну да ладно, бог с ними, с мифами, всех не перечесть, а тратить силы на опровержение совсем уж глупо.

Трудно определить, насколько глубоко посвящена была во внутреннюю механику событий Надежда Константиновна, но что касается Петерса, он знал если не все, то почти все. Он много и долго допрашивал Каплан. В дневнике есть подробное воспоминание об одном из ночных допросов. Впрочем, это даже допросом назвать нельзя. Они просто разговаривали.

В разговоре, записанном Петерсом по памяти, не упоминалось имя Ленина, не произносились названия партий, вообще ни слова о политике. Речь шла о любви.

Фани рассказала, как этим летом встретилась в Харькове с неким Микой. Она тосковала по нему десять каторжных лет и искала его почти год, с тех пор, как вернулась с каторги. Наконец нашла. Перед свиданием отправилась на базар и сменяла на кусок душистого мыла единственную ценную вещь, которую имела – пуховую шаль, подарок подруг каторжанок.

Кто такой был Мика, Петерс отлично знал, но в дневнике никаких подробностей об этом человеке не выдал, лишь назвал имя – Виктор Гарский, впрочем, оно не настоящее. Псевдоним.

Свидание состоялось. Утром он сказал ей, что вовсе ее не любит, просто от нее хорошо пахло. «От тебя пахнет, как от Ванды, теми же духами». Он любил какую-то Ванду. Фани так сильно любила его, что даже не ревновала. Ее растрогало, что он, такой наивный, принял запах мыла за духи.

Расставшись с Микой, она одиноко, бесцельно бродила по городу. Ее семья, родители, братья, сестры еще в 1911-м эмигрировали в Америку. Она не знала, куда себя деть, что делать, хотела закутаться в шаль, но шали не было, остался только душистый обмылок, и больше никакого имущества. Она решила отправиться в Москву, к своим подругам каторжанкам.

Когда разговор закончился и Фани увели в камеру, в кабинет к Петерсу заглянул тов. Луначарский. Петерс поделился с ним, рассказал о шали и обмылке, упоминул Гарского.

– Тебе жалко ее? – сурово спросил Луначарский.

– Как мужчине и как человеку, конечно, жалко, – ответил Петерс, – но как большевику она мне отвратительна.

На следующее утро, 2 сентября, Свердлов собрал Президиум ВЦИК, вызвал Петерса.

Сохранился протокол заседания. Петерс доложил, что появились новые данные, будет проведен следственный эксперимент, дактилоскопическая экспертиза. Свердлов согласился. Следствие нужно продолжить, однако с Каплан придется решать сегодня.

Свердлов: «В деле есть ее признание? Есть. Товарищи, вношу предложение – гражданку Каплан за совершенное ею преступление расстрелять сегодня ».

Петерс: «Признание не может служить доказательством вины» .

На этой фразе протокол обрывается.

В дневнике Петерс пишет: «Когда ее уводили, я не знал, что мне делать – стрелять в своих товарищей, убить ее или самому застрелиться». 

По отзывам современников и поздних исследователей, Яков Петерс был беспощадным, циничным злодеем. Однако вот, оказывается, что то живое осталось в нем. Жалость, стыд, раскаяние. После расстрела Каплан он пережил тяжелый запой.

Часы показывали половину третьего ночи. За стенкой было все так же тихо, и, наверное, следовало лечь спать. Но я понимала, что не усну, пока не узнаю, кто такой этот Гарский. В моем ноуте, в книгах и распечатках, которые у меня имелись, о нем не было ни слова. Я встала, спокойно выкурила сигарету на балконе и лишь потом оглядела комнату.

Никаких новых бумаг не было. Я перерыла содержимое прикроватных тумбочек, заглянула в свои сумки, в сейф, в мини-бар.

– Мерзавец, так нельзя поступать, знает же, что не усну! Все, надоело, пусть вообще никогда больше не появляется, обойдусь без него. Сейчас в душ и спать. Хватит с меня, сыта по горло.

Этот злой монолог я произнесла шепотом и замолчала, как только зажгла свет в ванной. Небольшая стопка распечаток ждала меня на полке под зеркалом. В зеркале я увидела собственную бледно-зеленую физиономию, взлохмаченные волосы, красные глаза. За спиной у меня маячила знакомая фигура.

– Я надеялся, что ты спокойно ляжешь спать, – сказал Федор Федорович, – на сегодня действительно хватит с тебя. Ты должна выспаться. Но когда я увидел, как ты мечешься по комнате, понял, что ошибся. Тут все, что мне удалось узнать о Гарском. Не злись, пожалуйста.

Он исчез, но не совсем. Когда я вернулась в комнату, он сидел в кресле в своем старческом облике, на коленях у него спал Адам, а у ног на коврике – мой Вася.

Меня опять зазнобило. Вася во сне легонько подергивал лапами. Я даже запах его почувствовала и всерьез испугалась.

– Ничего страшного, – сказал Агапкин, – просто он соскучился по тебе, и ты ему снишься. Читай, не отвлекайся.

Текст был отпечатан на старой пишущей машинке. Сверху, большими буквами «ВИКТОР ГАРСКИЙ». Подчеркнуто двойной чертой. Внизу приписка: «все, что удалось добыть».

«На самом деле звали его Яков Шмидман. Он был банальный бандит. Вместе со своей бандой грабил банки, белошвейные мастерские, бакалейные лавки, почтовые отделения, квартиры, просто прохожих на улице. После 1905 взял псевдоним Виктор Гарский, объявил себя анархистом-коммунистом и стал не банальным, а идейным бандитом. 

В январе 1908 банду арестовали, часть бандитов приговорили к смертной казни через повешение, часть к большим тюремным и каторжным срокам.  

Спустя 4 месяца заключенный Шмидман вдруг разговорился и дал неожиданные показания. Прокурор Киевского окружного суда уведомил об этом министра юстиции:  

«Сего же числа (17 мая 1908) мною получен от прокурора Одесского окружного суда протокол заявления содержащегося в местной тюрьме арестанта Якова Шмидмана о том, что он является именно тем лицом, которое принесло в «Купеческую» гостиницу взорвавшуюся там бомбу, и что осужденная по этому делу военно-полевым судом мещанка Фейга Каплан непричастна к совершению означенного преступления». 

Бумагу послали по инстанциям, но она затерялась по дороге, и Фейге Каплан пришлось дальше отсиживать свой срок. 

В 1917, освобожденный из тюрьмы, Яшка Шмидман вновь стал Виктором Гарским. После Октябрьского переворота получил должность комиссара продовольствия Тираспольского революционного отряда. 

С 12 марта по 28 августа 1918 находился в одном из одесских госпиталей в связи с осколочным ранением спины. 

28 августа, за 28 часов до покушения, он укатил из Одессы в Киев. Собирался в Москву. Разрешение на выезд ему выдали 17 сентября. Приехав в Москву, сразу попал на прием к Свердлову, был назначен комиссаром Центрального управления военных сообщений, вступил в РКП(б) без кандидатского стажа». 

 Ну, что скажешь? – спросил Агапкин, когда я дочитала.

– Стало быть, Фейга Каплан отсидела десять лет на каторге безвинно?

– Стало быть, так, – кивнул Федор Федорович.

– И никакой анархисткой, эсеркой, террористкой она не была?

– Она была маленькой глупой белошвейкой, и только. Фатально глупой и невезучей. В шестнадцать лет девочка из хорошей еврейской семьи влюбилась в бандита Шмидмана. В «Купеческой» гостинице оказалась потому, что пришла к Яшке на свидание. А он принес туда бомбу, чтобы убить киевского генерал-губернатора. Бомба взорвалась прямо в номере, он сбежал, она, раненая, контуженная, сбежать не сумела, ее арестовали.

– И она взяла вину на себя?

– Совершенно верно. Она любила его, верила, что таким образом спасает ему жизнь. Можешь представить, насколько она была несчастным и безответным существом, если даже в нем, в бандите Шмидмане, проснулась совесть и он официально заявил о ее невиновности. Ну, теперь ты поняла, как она оказалась на Серпуховке?

– Ей передали от него весточку? Сказали, что он назначил ей свидание у ворот завода Михельсона, привезли и оставили ждать его?

– Скорее всего, именно так и было.

– Она могла бы там стоять сколько угодно. Она даже вряд ли поняла, что приехал Ленин. Она ждала своего Мики. Но тут началась паника, беготня. Кто-то из многочисленных претендентов на звание Человека, Задержавшего Каплан, шепнул ей, что стреляли в Ленина, подозревают Мики, будто бы он шел к ней, но его схватили. И она вновь решила взять вину на себя.

– Да, она призналась. Хотя не сразу, и признание выглядит бредом сумасшедшей, даже в обработанном виде. Теперь посмотри, там еще кое-что.

Следующая страница тоже была отпечатана на машинке, но уже без заголовка.

«2 сентября, Кингисепп и Юровский на машине Гиля приехали на завод Михельсона. Вместе с председателем завкома Ивановым и членом партии Сидоровым они провели так называемый «следственный эксперимент». Распределили роли. Юровский фотографировал.  

Они разыграли все в лицах, отредактировали, устранили самые грубые неувязки. В уголовном деле появилась серия снимков с надписями: «Каплан стреляет», «Совершено покушение». В очередных показаниях Гиля возникла полнейшая путаница. Он их переписывал несколько раз, когда уже знал, что револьвер – браунинг, что стреляла женщина, что она Каплан, и все равно запутался. 

Этот «следственный эксперимент» потом лег в основу сцен покушения в сценарии фильма «Ленин в 1918 году». 

Каплан перевезли с Лубянки в Кремль, под предлогом, что сообщники могут отбить. 3 сентября в 16 часов ее тихо пристрелили и сожгли тело в бочке».  

– Юровский, – пробормотала я, – он расстреливал царскую семью.

– Совершенно верно. И еще, он был профессиональным фотографом. Пластину с негативом рентгеновского снимка он сразу забрал и обработал. Ты сейчас подумала, почему они так поторопились с расстрелом?

Федор Федорович, как всегда, угадал. Именно об этом я подумала.

– Если не ошибаюсь, Канегиссера, убившего Урицкого, держали и допрашивали год, – сказала я, взглянув на него вопросительно.

В ответ он кивнул, я продолжила свои размышления вслух:

– Конечно, они отлично знали, что никакой информации от Каплан получить не смогут, это нелепо. Но она пригодилась бы им для открытого судебного процесса. Иначе зачем весь этот сложный спектакль? Она согласилась взять вину на себя, пусть ее признание звучало дико, но это уже мелочи. Она сумасшедшая, и отлично. Только сумасшедшая способна стрелять в товарища Ленина. Неужели такая спешка возникла потому, что она заговорила о Гарском?

– Да. Она заговорила, а Петерс, вольно или невольно, выдал ее, рассказал Луначарскому, тот сразу побежал докладывать Свердлову. Имя Шмидмана-Гарского по каким-то причинам, известным лишь Свердлову и, наверное, самому Шмидману, не должно было всплыть в связи с этим делом, даже в узком кругу посвященных.

– Но почему ее убили именно в Кремле и тело сожгли там же? Они ведь расстреливали людей сотнями, на Лубянке, в Сокольниках, на Ходынке, и хоронили в братских могилах. Кого нибудь еще расстреливали и сжигали прямо под окнами правительственных квартир?

– Вряд ли. Кажется, это был единственный случай. Видишь ли, они сдуру приплели к своему водевилю англичан и французов. Помнишь так называемый «заговор послов»? В ночь на 1 сентября в Москве был арестован британский консул Брюс Локкарт. В шесть часов утра к нему в камеру втолкнули Каплан. Он описал эту странную очную ставку в своих воспоминаниях. Ее втолкнули, она постояла у окна, тупо глядя в одну точку, не сказала ни слова, и ее увели.

– Все?

– Все. Ни до, ни после Локкарт ее не видел. Но думаю, именно эта странная встреча стала причиной сожжения трупа. Ситуация с заговором была достаточно скользкой, и не исключался поворот, при котором англичане и французы могли потребовать настоящего, а не водевильного расследования. В таком случае труп Каплан пришлось бы эксгумировать для опознания и судебная экспертиза установила бы слепоту. В принципе, вероятность подобного поворота составляла ноль целых одну десятую процента, но риск был слишком велик. Вот они и засуетились. Других объяснений я не вижу. Разве что какие-нибудь тайные ритуальные мотивы. Кстати, и это нельзя исключать, они уже в семнадцатом превратили Красную площадь в кладбище.

– Я думаю, в случае с убийством Каплан они просто спешили, заметали следы. А все-таки кто стрелял?

– Вот тут мы переходим к пятому действию. Но завтра, завтра. Сейчас тебе надо поспать, да и мне пора возвращаться.

В комнате уже никого не было. Мне захотелось позвонить домой, узнать, как там Вася, однако не в четыре утра.



Действие пятое. Пули.

После 30 августа загремели первые залпы идеологической канонады, которая потом не затихала семьдесят лет.

«Правда» от 1 сентября.

Бухарин: «Ленин, пораженный двумя выстрелами, с пронзенными легкими, истекающий кровью, отказывается от помощи и идет самостоятельно. На следующее утро, все еще находясь под угрозой смерти, он читает газеты, слушает, расспрашивает, смотрит, желая убедиться в том, что мотор локомотива, мчащего нас к мировой революции, работает нормально». 

2 сентября 1918 г., выступая на заседании ВЦИК, Троцкий сказал: «Никогда собственная жизнь каждого из нас не казалась нам такой второстепенной и третьестепенной вещью, как в тот момент, когда жизнь самого большого человека нашего времени подверглась смертельной опасности. Каждый дурак может прострелить череп Ленина, но воссоздать этот череп – это трудная задача даже для самой природы». 

Тексты панегириков, пропетых Троцким и Каменевым, вышли тиражом 1 млн экземпляров. Зиновьев в своей многословной здравице назвал Ленина «апостолом мирового коммунизма», «вождем Божьей милостью». Тираж здравицы – 200 тыс. Краткая популярная биография Ленина – тираж 300 тыс. Так начиналась индустрия обожествления.

Неизвестно, чем бы закончилась авантюра под названием ВОСР, если бы не блестящая идея с покушением и воскресением. Года не прошло. В сентябре 1918-го маленький лысый эмигрант был объявлен всеведущим и непогрешимым. Ленин стал первым главой государства в новейшей истории, получившим титул вождя. Раньше вожди были только у диких племен.

Жизнь вождя стала для темной усталой толпы залогом счастья и благополучия. Слова «социализм», «коммунизм» толпе непонятны, ей нужны простые, древние символы. Злые враги. Добрый вождь. Кровь вождя, пролитая ради всеобщего счастья. Наконец, чудо воскресения из мертвых. Чудо публичное, описанное в мельчайших подробностях, распечатанное миллионными тиражами.

Однако любопытно было бы взглянуть на лица соратников вождя, если бы им тогда, в восемнадцатом, показали вот такую весточку из будущего:

«Неопровержимо доказано, что в подготовке убийства великого Ленина участвовали гнусные троцкистско-бухаринские изменники. Больше того, омерзительный негодяй Бухарин выступил в роли активного организатора покушения на Ленина, подготовленного правыми эсерами и осуществленного 30 августа 1918 года. В этот день Ленин выступал на заводе быв. Михельсона. При выходе с завода был тяжело ранен бело-эсеровской террористкой Каплан. Две отравленные пули попали в Ленина. Жизнь его находилась в опасности». 

Впрочем, не стоит забегать вперед почти на двадцать лет. Я ведь так и не знаю главного: кто стрелял?

Я вернулась домой. Начался ноябрь. Стало мрачно, мокро и совсем холодно. Я читала мемуары, исследования, сборники документов, медицинские учебники и справочники. Я могла думать и говорить только об этом злосчастном покушении, я ушла в него, как алкоголик уходит в запой.

В одном из сборников документов мне попался «Протокол заседания комиссии Л.Б. Каменева и И.В. Сталина по вопросу реорганизации ВЧК», 20–23 января 1922 г.

«№ 1, а)Предписать т. Уншлихту принять меры к тому, чтобы известная ему рукопись вышла в печати за границей не позже чем через 2 недели». 

Тут и появился наконец Агапкин, опять возник на диване в моем кабинете, в старческом обличии и произнес сердито:

– Давно бы могла догадаться, что тебе не обойтись без брошюры Семенова. Мне сейчас некогда, я не собирался тебе помогать, но пришлось. На вот, читай. – Он бросил ко мне на стол довольно тонкую потрепанную книжицу с размытым штампом, то ли архивным, то ли библиотечным.

– Что значит – некогда? – возмутилась я. – Чем это вы так заняты?

В ответ он весело рассмеялся. Более нелепого вопроса задать невозможно. Кому, как не мне, знать, чем он занят в пространстве второго тома моего романа?

– Читай! – повторил он и промокнул глаза платком.

У него выступили слезы от смеха, а я готова была заплакать от отчаяния.

Брошюра называлась «Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917–1918 гг. Семенов Г.И.».

– Это и есть та самая рукопись, – пояснил Агапкин, – через месяц после заседания она вышла большим тиражом в Берлине, на русском и на немецком.

«Под моим руководством была группа в составе Каплан, Пепеляев (бывшие политкаторжане), Груздиевский и Маруся. Однако для акции по убийству Ленина была создана другая группа: Каплан, Коноплева, Федоров, Усов. Но на одном из митингов в решающий момент Усов дрогнул и не решился. Его вывели из группы. На завод Михельсона послали Каплан и рабочего Новикова. Каплан вышла вместе с Лениным и сопровождавшими его рабочими... 

После выстрелов Каплан бросилась бежать, но через несколько минут остановилась, обернулась лицом к бегущим и ждала, когда ее арестуют». 

– Надеюсь, тебе не надо напоминать, что с декабря двадцать первого года шла подготовка к показательному процессу над партией правых эсеров. Семенов был авантюрист и жулик, штатный агент ВЧК, но это не важно. Рукопись читал и редактировал лично Коба. Главным пунктом обвинения стали три крупных теракта лета восемнадцатого. Убийства Володарского и Урицкого, покушение на Ленина. Вот в связи с этим и решили в апреле 1922-го удалить пулю, хотя бы одну. А заодно требовалась уважительная причина, чтобы не ехать на Генуэзскую конференцию. Там, по агентурным сведениям, готовилось реальное покушение на Ленина. И операция по извлечению злодейской пули была весьма кстати.

– Значит, пули действительно в нем сидели? – спросила я.

Но Агапкин ничего не ответил, исчез. Он давал мне понять – с последним, пятым действием водевиля я должна разбираться самостоятельно, без его помощи.

Многие современники событий и более поздние исследователи пишут о странностях, нелепостях, неувязках в покушении, в следственном деле, в показаниях свидетелей. В начале девяностых прокуратурой было возобновлено дело Каплан и совершенно точно установлено, что она не стреляла в Ленина. Кто стрелял – до сих пор неизвестно. О медицинской стороне покушения тоже рассуждают многие и тоже замечают странности. Но сам факт ранения, пусть легкого, но все-таки ранения, не отрицает никто.

Даже самые хладнокровные скептики верят, что Ленин был ранен. В него попало две пули. Предлагается несколько версий.

1. Стреляла террористка Коноплева, подруга Семенова.

2. Эсеры ни при чем, покушение организовали: а) Свердлов; б) Троцкий; в) Дзержинский; г) они трое вместе; д) попарно, в любом порядке.

Обе версии со всеми подпунктами несостоятельны по одной простой причине. Если бы эсеры в лице Коноплевой или, допустим, Свердлов с Дзержинским и Троцким захотели убить Ленина, они бы нашли возможность это сделать. К тому же Коноплева, как и Семенов, была сотрудницей ВЧК и по заданию партии эсеров, без санкции ВЧК, вряд ли пошла бы на теракт.

3. Инсценировка.

Цель вполне понятна.

а) лучший способ предотвратить покушение – инсценировать его.

б) требовалась уважительная причина, чтобы начать красный террор. Это все-таки был 1918-й, а не 1937-й.

Но сторонники этой версии тоже настаивают на том, что какие-то пули в державное тело попали. Доводы приводятся вполне разумные.

а) Если не было пуль, что же тогда удалили в апреле 1922-го и при вскрытии в январе 1924-го?

б) Ленина осматривало столько врачей, в том числе немецких. Как же они не заметили? А если заметили, почему никто ничего об этом не сказал, не написал?

Версия инсценировки отлично объясняет загадочные слова Свердлова – «уславливались», «сговорено».

Наверное, они уславливались так:

Свердлов: «Владимир Ильич, давайте мы вас немножко подстрелим, ради спасения великого дела революции ».

Ленин: «Подстрелите, Яков Михайлович. Но только вы уж, батенька, подстреливайте меня грамотно, аккуратно, не заденьте мои жизненно важные органы ».

Свердлов: «Не волнуйтесь, Владимир Ильич, будет очень меткий стрелок, с ним уже все сговорено ».

Ленин: «Стрелок-то меткий, а если пули как нибудь не так полетят ?»

Свердлов: «И с пулями сговорено , полетят правильно, попадут куда нужно, ваши жизненно важные органы не заденут ни в коем случае ».



Эти пули свели меня с ума. Пока в первом томе трилогии у меня происходила ВОСР, пока мои персонажи переживали то, что почти век назад довелось пережить моим прабабушкам, прадедушкам и миллионам людей их поколения, пули покоились в музее вместе с простреленным пальто и терпеливо ждали своего часа.

Их было три, разного калибра, и каждая надрезана крестообразно, для яда кураре. Дырок в пальто тоже три, и вовсе не в тех местах, куда, по официальной версии, попали пули.

Я читала и перечитывала все, что могла раздобыть, я смотрела кинохронику, изводила странными вопросами знакомых врачей. Рентгеновский снимок я показала профессиональному фотографу, он объяснил, каким образом Юровский мог разместить пули, переснимая негатив.

Наконец, я вспомнила, как моя баба Липа с восторгом рассказывала о товарище Семашко. Она была юной, очень хорошенькой студенткой медицинского института. Товарищ Семашко, нарком здравоохранения, то ли лекции читал, то ли приходил общаться со студентами. В общем, баба Липа была с ним лично знакома и, кажется, даже из-за него внутренне смирилась с советской властью – такой симпатичный он был человек.

«Он знал про пули, – думала я, засыпая, – он точно знал».

На границе яви и сна у меня начинался полнейший бред. Даже в бреду я понимала, что товарищ Семашко ни за что не поделился бы с хорошенькой студенткой-медичкой страшной государственной тайной. Но ведь сейчас уже можно, сейчас неопасно, они оба там, где ничего не опасно, и вполне могли бы встретиться как добрые старые знакомые.

«Спроси у него, пожалуйста, про пули, – бормотала я в подушку, обращаясь к бабушке, – спроси и скажи мне».

Но в ту ночь мне опять ничего не приснилось. Я спала как убитая. Убитая отравленными пулями.

Н. Семашко: «Эти мерзавцы позволили себе стрелять не простыми пулями, а отравленными ядом кураре. Только теперь понятна картина того состояния, в котором мы застали Владимира Ильича после покушения. Пули изрешетили его тело в наиболее опасном месте». 

На открытом эсеровском процессе подробно обсуждалась тема яда кураре. Пригласили выступить эксперта, профессора биологии Щербачева. Он рассказал, что яд кураре делается из чилибухи. Растет чилибуха в Южной Америке, яд умеют делать только местные туземцы. Свинцовую пулю пропитать ядом невозможно. Смазать тоже нельзя. Яд жидкий. Но если каким-то невероятным образом удалось бы поместить каплю кураре на поверхность или вовнутрь пули, смерть от самого легкого ранения неизбежна. Кураре не разрушается под воздействием высоких температур.

Но Семенов все равно настаивал на кураре. Ни суд, ни свидетели, ни соратники, ни врачи, никто не желал расстаться с такой интересной деталью. Яд кураре придавал чуду воскресения особый, романтический отблеск и отлично гармонировал со словом «вождь».

Приговоры на первом показательном процессе выносились весьма суровые. Смертные казни, многолетние тюремные заключения. Впрочем, двоих, приговоренных к смертной казни, помиловали в связи с чистосердечным признанием. Это были главные организаторы злодейских терактов – Семенов и Пономарева. Все прочие эсеры отправились по тюрьмам или на тот свет, а эти двое – в Крым, отдохнуть после пережитых волнений, и потом они честно служили в органах, вплоть до тридцать седьмого.

Как раз к эсеровскому процессу в апреле 1922-го пулю над ключицей удалил немецкий профессор Борхард. Ассистировал ему лучший советский хирург профессор Розанов. Операция проводилась в Солдатенковской (ныне Боткинской) больнице.

Розанов: «Накануне вечером позвонил мне Н.А. Семашко и сказал, что он просит меня завтра приехать к В.И. Приезжает профессор Борхард из Берлина, т.к. нужно удалить пули. Я ужасно удивился этому и спросил: почему? Н.А. рассказал мне, что В.И. стал в последнее время страдать головными болями, была консультация с проф. Клемперером (крупный германский терапевт). Клемперер высказал предположение, что эти боли зависят от оставшихся в организме пуль, якобы вызывающих своим свинцом отравление. Мысль эта мне как хирургу, перевидавшему тысячи раненых, показалась прямо странной, что я и сказал Н.И. Он со мной согласился». 

Есть другой вариант воспоминаний.

Розанов: «Когда В.И. (Ленин) сказал, что Клемперер потребовал удалить пули, т.к. они своим свинцом вызывают отравление, головные боли, Борхард сначала сделал удивленные глаза, и у него вырвалось: «Невозможно» (unmoglich), но потом, как бы спохватившись, вероятно для того, чтобы не уронить авторитета своего берлинского коллеги, стал говорить о каких-то новых исследованиях в этом направлении». 

Ядовиты пары свинца. Пуля внутри тканей капсулируется и паров не выделяет. Это отлично знали Розанов и Семашко. Если немецкий профессор Клемперер не знал таких элементарных вещей, то был совсем уж никудышным врачом. Тогда почему ему поверили и решили все таки удалить пулю? Почему одну, а не обе?

5 апреля 1922 г. доктор Клемперер рассказал в интервью.

Клемперер: «Мы с Ферстером прибыли почти одновременно. Семашко дал нам в качестве постоянных сотрудников двух своих помощников д-ра Розанова и д-ра Марецкую. Мы осмотрели Ленина и нашли у него лишь небольшую неврастению, следствие переутомления». 

Замкнутый круг. О том, что Клемперер счел нужным извлечь пули, известно от Розанова. А тому – то ли от Семашко, то ли от Ленина. Сам Клемперер в интервью говорит о неврастении, а вовсе не о пулях и парах свинца. Удаляется только одна пуля, та, которую вроде бы извлечь сложнее.

Розанов оставил воспоминания о том, как прошла операция. По его словам, «Борхард притащил с собой громаднейший, тяжелый чемодан со всякими инструментами, чем премного удивил меня и моих ассистентов. Инструментов для операции требовался самый пустяк, а он притащил их целую гору ».

Державный пациент вел себя спокойно, шутил, давал советы врачам.

Ленин: «Я бы сдавил так – да и разрезал, пуля и выскочила бы, а то это все для парада». 

Что же получается? Немецкий врач Борхард считает, что в операции нет необходимости, но делает ее. Советский врач Розанов тоже считает, что операция не нужна, и ассистирует Борхарду. Операция пустяковая, так почему бы самому Розанову не провести ее? Он опытный военный хирург. Кстати, через несколько лет он оперировал Фрунзе, как известно, по настоянию Сталина. И Фрунзе умер.

Меня сразу заинтересовал доктор Борхард с его «удивленными глазами » и «громаднейшим, тяжелым ящиком инструментов ».

Ленина консультировало множество немецких врачей. Они приезжали, уезжали, возвращались. Имена их известны. Борхарда среди них нет. Он появился однажды, лишь для того, чтобы провести эту маленькую ненужную операцию, провел в Москве меньше суток и сразу исчез бесследно. Сохранился отчет из Советского представительства в Берлине, в котором написано: «По поручению ЦК РКП от 24.4.22 проф. Борхарду выдано 220 000 германских марок». 

Это примерно 22 тыс. долларов по тогдашнему курсу. Известно, что другим немецким врачам платили значительно меньше.

До сих пор никто из серьезных исследователей, включая врачей, не берется поставить точный диагноз вождю, определить болезнь, от которой он умер в 53 года, и тут приходят на помощь пули. Ранение ослабило его здоровье, пуля, застрявшая над правой ключицей, давила на артерии, нарушалось кровообращение и т.д. Эту версию особенно любят повторять верные поклонники вождя, защищая его честь от разных наветов, из которых самый мерзкий – миф о сифилисе мозга.

Но разобраться с сифилисом значительно проще, чем с пулями. Мозг страдает только на последней стадии болезни, когда поражен весь организм. В таком случае у вождя в течение многих лет проявлялись бы настолько очевидные симптомы, что об этом бы знали все.

Бывает врожденный сифилис мозга, но зараженные младенцы очень быстро умирают. Единственный возможный вариант – это если какой нибудь сифилитик подошел близко к Ленину и плюнул ему прямо в глаз. Тогда да, вождь мог бы заразиться сифилисом мозга, и то лишь теоретически.

Миф о ленинском сифилисе удивительно живуч; как у всякого мифа, у него есть своя история, очень странная и загадочная. Доказательству того, что у Ленина был сифилис, посвящены солидные исследования, толстые научные труды. Доказать, что никакого сифилиса у Ленина не было, можно на двух-трех страницах. История возникновения мифа заняла бы страниц десять. Но у меня на это пока не хватало ни сил, ни времени. Я решала задачку с двумя неизвестными пулями.

В «Известиях» от 28 января 1924 г. в специальной подборке «Врачи о болезни и смерти вождя» о пулях писалось довольно много.

Розанов: «Думать, что пули могли сыграть роль для развития болезни В.И., не приходится. Даже если бы пули были отравлены ядом кураре, как предполагали, то и это отравление не могло иметь последствий, так как яд кураре страшен и смертелен на стрелах у дикарей, но если им отравляются пули, то этот яд, легко разлагающийся под влиянием высокой температуры, при выстреле разлагается и теряет свои ядовитые свойства».  

Доктор Розанов то ли не знал, то ли решил проигнорировать комментарий профессора биологии Щербачева, который ясно сказал, что при нагревании яд кураре вовсе не теряет своих свойств.

13 февраля 1924 г. Семашко на прямой вопрос, имела ли влияние на здоровье Ленина пуля эсерки Каплан, отвечает:

Семашко: «Ранение В.И., причинившее ему потерю крови, конечно, не осталось без влияния на его здоровье, но прямого влияния на заболевание сосудов мозга не имело». 

Товарищ Семашко прав. Ранение действительно не повлияло на здоровье Ленина. А вот вскоре после пустяковой операции «по удалению пули», сделанной ему в апреле 1922 г., Владимир Ильич заболел очень серьезно.

25 мая у него случился первый удар. Паралич правой руки и ноги, временная потеря речи и способности писать. Два следующих месяца он провел в Горках, в тяжелом и беспомощном состоянии.

Весной 1922-го произошло еще одно знаменательное событие. На ХI съезде РКП(б) 27 марта Ленин, чтобы улучшить работу партийной бюрократии, предложил учредить должность Генерального секретаря партии. Зиновьев выдвинул кандидатуру Сталина. Других кандидатур не было, и все согласились, одобрили без прений.

Никто не предвидел последствий. Это была незначительная бюрократическая должность. Ленин и его соратники ненавидели бумажную рутину, а Коба бумажки любил, знал в них толк, умел с ними работать. Именно тогда он начал создавать свою бумажную реальность, в которой ему фантастически везло.



Я оторвалась от очередного сборника документов, подняла голову и обнаружила, что лечу в самолете. Мне пришлось сделать над собой определенное усилие, чтобы вспомнить, что лечу я в Вену, меня пригласили выступить в Венской городской библиотеке, у меня всего двое суток, и кроме выступления еще пять интервью, а мне так хочется погулять по Вене. Сколько городов промелькнуло и исчезло, я почти ничего не помню.

Человеку, прожившему без передышки условный временной отрезок длиной, допустим, в полвека, бывает трудно осмыслить и удержать в памяти каждый прожитый день. То, что не понято и забыто, перестает существовать. Впрочем, нет, это тоже иллюзия. Даже снег и пух одуванчика не исчезают в никуда. Все зависит от глубины памяти. Но как бы ни была она глубока, все равно не бездонна.

Самолет пошел на посадку. Я подняла спинку кресла, защелкнула пряжку ремня безопасности и опять уставилась в книгу. Мне казалось, вот сейчас, в очередном документе, в старой газетной статье, в цитате из выступления, в длиннющей сноске, в примечаниях я найду нечто, что поможет мне понять механику событий, ответить на вопросы, распутать узлы, решить задачки. Но чем больше я знала, тем меньше понимала.

«Ильич связал себя с рабочей массой не только идеей. Нет! Здесь у нас, в Москве, по улицам ее, от Серпуховки и до дверей его кабинета идет кровавый след, след его живой крови, и эта кровь, живая кровь вошла в то море крови, которым оплачивает рабочий класс свое освобождение. Но не только кровь свою влил Ильич в это море крови. Он отдал этой связи свой мозг. Врачи, которые достали из мертвого тела Ильича пулю, которая в последние годы оставалась там как свидетельство ненависти всех эксплуататоров к нашему вождю, эти врачи раскрыли и его мозг. И они сказали нам сухими словами протокола, что этот мозг слишком много работал, что наш вождь погиб потому, что не только кровь свою отдал по каплям, но и мозг свой разбросал с неслыханной щедростью, без всякой экономии, разбросал семена его, как крупицы, по всем концам мира, чтобы капли крови и мозга Владимира Ильича взошли потом полками, батальонами». 

Это была траурная речь тов. Каменева, опубликованная в «Правде» 27 января 1924 года.

Впрочем, нет, не речь – магическое заклинание, шаманское камлание, ритуальное бормотание. Вероятно, нечто похожее звучит во время черной мессы, когда целуют в зад священного козла.



Мой гостиничный номер был на верхнем этаже, в мансарде пятиэтажного здания конца XIX века. Вместо балкона – крыша.

Вернувшись в номер после выступления, я вышла на крышу. Там стоял раскладной стол и стулья. Был ясный и удивительно теплый вечер, хотя ноябрь перевалил за середину. Провод настольной лампы оказался достаточно длинным, я вынесла лампу на крышу, поставила на раскладной стол, накинула куртку, достала из сумки свой ноут.

Следом за мной вышел на крышу Федор Федорович. На этот раз он явился в своем стариковском обличье, но двигался вполне бодро. На нем были джинсы, легкий черный пуховик, на голове пестрая вязаная шапочка.

– Я предупреждал тебя, что в третьем томе мне придется встать и пойти, иначе ничего не получится. До третьего тома еще далеко, к тому же я встану и пойду только в финале, но вот, решил заранее потренироваться.

Я смотрела на него и не могла произнести ни слова. Он уселся на стул напротив меня и поставил на стол две дымящиеся чашки.

– У тебя в номере есть чайник и много разных пакетиков с чаем. Хочешь, принесу мед и орешки из мини-бара?

– Хочу, – кивнула я и отбила на компьютере несколько строчек, продолжение новой главы.

«Утром 30 августа над Кремлем кружили тучи ворон. Они летели на блеск куполов, собирались в огромные стаи, кричали уныло и страшно, как на кладбище». 

Той ночью, на крыше в венской гостинице, я написала всего страницы четыре, не больше. Федор Федорович молча сидел рядом, иногда вставал, уходил в номер, чтобы заварить еще чаю.

– Знаешь, это довольно тяжело – жить и действовать одновременно здесь, с тобой, и там, у тебя в романе, – произнес он, когда я, зевая, выключила ноут.

Был пятый час утра. Агапкин занес в номер настольную лампу, сполоснул чашки, устало опустился в кресло.

– Ну, ты наконец убедилась, что не было никаких пуль? Все инсценировка, от начала до конца. Он очень нервничал, упал неудачно, сломал левую руку. А в апреле 1922-го удалили липому над ключицей и сделали пункцию спинного мозга.

– Что значит – убедилась? Я просто придумала собственную версию.

– Ты все видела своими глазами.

– То есть?

– Ты была там.

– Где?

– В Кремле, в квартире Ленина.

– Там уже нет никакой квартиры, музей в Горках, и вообще, это невозможно...

– Ты была там в ночь с 30 на 31 августа 1918 года, – жестко перебил меня Агапкин, – ты только что подробно описала все, что видела и слышала. Теперь ты понимаешь, что напрасно удрала в октябре 1917-го.

– Я не виновата, меня прикончили, – пробормотала я растерянно.

– Ты это уже говорила. Все равно пришлось вернуться.

– Зачем?

– Чтобы ответить на вопрос, где кончается выдуманный сюжет и начинается жизнь.

– Но я не могу ответить.

– Конечно, не можешь. Это в принципе невозможно.

– Почему?

– Потому что и то, и другое одинаково реально. Просто кто-то живет внутри чужих навязанных сюжетов, а кто-то выдумывает свои собственные. Мы поговорим об этом подробней, когда ты допишешь роман.

Я так и не успела погулять по Вене, но мне устроила маленькую экскурсию по городу сотрудница библиотеки. Лил ледяной дождь, ходить пешком было невозможно, библиотекарша на своем старом «Фольксвагене» возила меня по центру пару часов, рассказывала в основном об архитектурных стилях, и вдруг я услышала:

– Вот на этой улице было общежитие, в котором жил Гитлер до мая 1913-го. Здание давно снесли, теперь тут дом престарелых.

Я не спрашивала специально, не просила сворачивать на эту улицу. В тот момент я даже не думала о Гитлере и Сталине, об их предполагаемой тайной встрече в Вене в феврале 1913-го.

– А в этом доме останавливался Сталин, – продолжала моя спутница, – видите, как странно, они жили совсем рядом и вполне могли встретиться.

Я ничего не сказала. Я точно знала – они встречались, именно здесь, в Вене, в феврале 1913-го. Им придется встретиться опять, в третьем томе моего романа.


На главную

Читать онлайн полностью бесплатно Дашкова Полина. Точка невозврата

К странице книги: Дашкова Полина. Точка невозврата.

Page created in 0.0148339271545 sec.


Закрыть ... [X]

Читать Академия Проклятий. Книга 5 онлайн бесплатно Не понимаю что под ногтем

Схема вышивки все в моих руках Схема вышивки все в моих руках Схема вышивки все в моих руках Схема вышивки все в моих руках Схема вышивки все в моих руках Схема вышивки все в моих руках