Человек видит лишь то, что он замечает, а замечает то, что так или иначе присутствует в его сознании…

AЛЬФОНС БЕРТИЛЬОН

Сердце людское – в груди Бессердечья; Зависть имеет лицо человечье; Ужас родится с людскою статью; Тайна рядится в людское платье. Плаате людское подобно железу, Cтать человечья – пламени горна, Лик человечий – запечатанной печи, A сердце людское – что голодное горло!

УИЛЬЯМ БЛЕЙК "Песни опыта (По образу и подобию)"

…И наше сердце у Добра, И наш – Смиренья взгляд, И в нашем образе Любовь, Пир – наш нательный плат.

УИЛЬЯМ БЛЕЙК "Песни введения (По образу и подобию)"

ГЛАВА 1

Под окнами дома, выходившими на океан, поставили переносной столик. Уилл Грэхем усадил за него Крофорда и принес гостю стакан чаю со льдом.

Джек Крофорд разглядывал уютный старый дом, деревянную обшивку которого посеребрили крупинки соли, искрившиеся в ярком солнечном счете.

– Зря все-таки я не перехватил тебя в Маратоне после работы, – заметил Крофорд. – Здесь ты не хочешь говорить об этом.

– Я вообще не хочу разговаривать на эту тему, Джек, но раз уж ты специально приехал, давай побыстрее закончим. Только фотографий не надо. Если ты захватил их с собой, пусть остаются в папке. Молли с мальчиком скоро вернутся.

– Что тебе известно?

– Только то, что писали в "Майами Гералд" и "Тайме", – ответил Грэхем. – С интервалом приблизительно в один месяц зверски вырезаны два семейства. В Бирмингеме и Атланте. И те, и другие убиты у себя дома. Обстоятельства преступлений аналогичны.

– Аналогичны – не то слово. Одни и те же.

– Сколько признаний уже получено?

– Я как раз сегодня звонил в Атланту; говорят, восемьдесят шесть, отозвался Крофорд. – Чокнутые в основном. Деталей убийства никто не знает. Преступник бьет зеркала и осколками располосовывает трупы, но это мы сохраняем в тайне.

– Что еще вам открытка удалось не пропустить в газеты?

– Приметы. Блондин орудует правой рукой, сильный, носит обувь одиннадцатого размера. Запросто затягивает морской узел. Работает в тонких резиновых перчатках.

– Все это было в одном из твоих выступлений.

Крофорд продолжил:

– Вот с замками у него дело обстоит туго. В последнем случае проник в дом при помощи стеклореза и присоски. И еще: кровь у него группы АБ, резус положительный.

– Его что, ранили?

– Насколько мне известно, нет. Группу крови определили по слюне и сперме. Хоть это после себя оставляет.

Крофорд перевел взгляд на безмятежную гладь океана.

– Я хочу задать тебе один вопрос, Уилл. Ты читаешь газеты. О последних убийствах сообщали по телевизору. Скажи, ты думал позвонить мне?

– Нет.

– Почему?

– Ну, по первому, бирмингемскому, делу в особые подробности не вдавались, там можно было предположить все, что угодно: месть, семейный скандал.

– Ладно, пусть так, но по второму ты ведь уже понял, в чем дело.

– Само собой. Маньяк. А не позвонил я тебе просто потому, что не хотел. Я прекрасно знаю, какие люди в твоей упряжке. Лаборатория у вас первоклассная. На тебя пашет Хаймлих в Гарварде, Блум в Чикагском университете…

– Не говоря уж о тебе, хоть ты и заделался механиком хреновым.

– Не думаю, что смогу тебе помочь, Джек. Я выбросил все ваши дела из головы.

– Рассказывай. А ведь двух последних клиентов мы отправили за решетку с твоей помощью.

– Брось. Ничего особенного я не сделал. Все то же самое, что и твои ребята.

– Не прибедняйся, Уилл. У тебя мозги устроены не так, как у всех.

– Насчет моих мозгов сильно преувеличено.

– Нет уж, не скажи. Озарения у тебя случались потрясающие.

– Какие там озарения, когда доказательств было до черта, – отмахнулся Грэхем.

– Кто же спорит, были доказательства, только вся соль в том, что они возникли позже, когда мы уже арестовали подозреваемых, а до этого нам зацепиться было не за что.

– Знаешь, Джек, у тебя и без того команда что надо. От меня сейчас толку мало. Я и осел здесь, чтобы отвязаться от вас.

– Знаю. Последнее дело тебя доконало. Зато сейчас ты, как огурчик.

– У меня все окей. Но дело не в том, что меня здорово дорезали в тот раз. Тебе тоже досталось.

– Но не так, как тебе.

– Короче это не то, что ты думаешь. Просто я решил завязать. В общем трудно объяснить.

– Я прекрасно понимаю, что тебя уже воротит от одного вида трупов.

– Если бы только это. Мертвецы они и есть мертвецы. Удовольствие ниже среднего, но из колеи не вышибает. Больницы, допросы потерпевших – это потяжелее. Такие вещи потом из себя не вытравишь. Как заклинит, так постоянно и думаешь о них. Не подхожу я больше для этой работы. Так что взглянуть, конечно, могу, но, имей в виду, в голове я ваши дела больше не держу. Хватит с меня.

– Ну и взгляни, Уилл. Кроме трупов там все равно больше ничего не увидишь, – осторожно вставил Крофорд.

В словах Грэхема Джек Крофорд вдруг уловил ритмику и стиль своей собственной речи. Раньше он наблюдал, как Грэхем проделывает подобные штучки с другими, в ходе оживленной беседы копируя манеру собеседника говорить. Крофорд вначале счел это сознательным приемом, рассчитанным на то, чтобы ловко втянуть собеседника в разговор, Лишь много позже до него дошло, что Грэхем подражает своему партнеру непроизвольно, иной раз сам того не заме?ая.

Крофорд полез в карман куртки, двумя пальцами выудил две фотографии и выложил их на стол.

– В живых никого не осталось, – прокомментировал он.

Грэхем посмотрел в глаза Крофорду, помедлил и лишь после этого перевел взгляд на фотографии. На одной из них была изображена женщина, которая шла по пляжу, волоча за собой большую сумку и коврик. Трое ребятишек следовали за матерью, а завершала шествие утка. Второй снимок запечатлел семейство, собравшееся у стола, на котором красовался праздничный пирог.

С полминуты Грэхем изучал снимки, затем отодвинул их в сторону и взглянул куда-то вдаль. Там, в глубине песчаной косы, ползал по земле мальчишка. За ним наблюдала женщина.

Она стояла, упершись руками в бока, и пенистые гребни волн лизали ее обнаженные икры. Отбрасывая мокрые волосы с плеч, она слегка наклонилась вперед.

Грэхем, будто забыв о своем госте, смотрел на Молли и мальчика.

Пока все шло именно так, как и рассчитывал Крофорд, хотя он и старался не подавать вида. Грэхем не должен догадаться, как тщательно продумана каждая деталь их разговора, начиная с выбора самого места встречи. Грэхем проглотил наживку. Пускай переваривает.

Приковыляли и улеглись на песке три пса задрипанного вида.

– Бог ты мой, это что еще такое? – воскликнул Крофорд.

– Как тебе сказать… Собаки. Отдыхающие тут вечно бросают щенков. Приличных мне еще удается пристроить по знакомым, а остальные бродяжничают в окрестностях и вырастают в огромных одичалых псов.

– По виду не скажешь, будто они голодают.

– Это все Молли разбаловала их. Не может она равнодушно смотреть на бездомных собак.

– Неплохо тебе тут живется, Уилл. С Молли и с мальчиком. Сколько ему?

– Одиннадцать.

– Симпатичный парень. Будет повыше тебя.

Грэхем кивнул.

– Отец у него был высокий. Да, повезло мне, сам знаю.

– Я собирался приехать сюда с Филлис. Как выйду в отставку, обоснуюсь в таком вот местечке во Флориде. Сколько можно ютиться в паршивых городских квартирах! Да куда там, у Филлис все приятели в Арлингтоне.

– Я хотел поблагодарить ее за книги, которые она присылала мне в больницу, да все как-то не пришлось. Передай ей от меня огромное спасибо.

– Я скажу ей.

Две маленькие пестрые птички вспорхнули на поверхность стола в надежде чем-нибудь поживиться.

Крофорд наблюдал, как они, суетливо попрыгав, улетели.

– Уилл, насколько я понимаю, этот псих реагирует на фазы луны. Семья Джекоби в Бирмингеме убита в ночь на двадцать восьмое июня, то есть как раз в полнолуние. Убийство Лидсов в Атланте произошло ровно за сутки до наступления нового лунного месяца, двадцать шестого июля. Так что у нас, если повезет, еще три недели до того, как он проявит себя снова. И я не уверен, что тебе сейчас захочется торчать в этой бухте и ждать, пока в газетах появятся сообщения о следующем убийстве. Черт! Я для тебя, понятно, не большой авторитет, но скажи, Уилл, ты доверяешь моему чутью?

– Разумеется.

– Так вот, я уверен: если ты согласишься нам помочь, у нас появится реальный шанс выйти на убийцу. Черт побери, Уилл, ты снова должен быть в седле. Берись за дело.

Слетай в Атланту и в Бирмингем, разнюхай на местах, а потом двигай к нам в Вашингтон. В конце концов, что ты теряешь? Выйдешь временно поработать у нас.

Грэхем молчал.

Крофорд тоже. Волны пять раз накатывали за это время на берег. Наконец Крофорд поднялся, перебросил куртку через плечо и произнес:

– Закончим наш разговор после обеда.

– Оставайся обедать с нами.

Крофорд отрицательно покачал головой.

– Нет, я зайду попозже. Мне должны звонить в гостиницу, да и самому придется сделать несколько звонков. Но все равно поблагодари от меня Молли за приглашение.

Машина, которую Крофорд взял напрокат, отъехала от дома, подняв облако пыли. Пыль медленно оседала на кусты, вдоль гравиевой дорожки.

Грэхем вернулся к столу. Недоброе предчувствие подсказывало ему, что наступил последний день его тихой жизни на отмели Сахарная голова. Таким он его и запомнил: подтаявшие льдинки в стаканах с недопитым чаем, трепещущие на ветру бумажные салфетки, а в дальнем конце пляжа фигурки Молли и Уилли.

Закат на отмели Сахарная голова. Цапли, замерзшие точно изваяния. Кроваво-красное огромное солнце.

Уилл Грэхем и Молли Фостер Грэхем сидели рядышком на вымокшем добела бревне, которое прибило к берегу. Отблески заката играли на их лицах, а сзади подкрадывались лиловые тени сумерек. Она взяла его за руку.

– По дороге сюда Крофорд заезжал ко мне в магазин, – сказала Молли. Спросил, как проехать к дому. Я пыталась дозвониться тебе. Ты бы хоть изредка брал трубку. А когда мы с Уилли подходили к дому, мы увидели его машину и пошли на пляж.

– Он спрашивал о чем-нибудь еще?

– Как у тебя обстоят дела.

– И что ты сказала?

– Сказала, что ты в полном порядке и чтобы он оставил тебя в покое. Чего он хочет от тебя?

– Хочет, чтобы я изучил материалы следствия. Как-никак я же специалист по судебной экспертизе, Молли. Ты видела мой диплом.

– Ага. Ты заделал им дырку в обоях.

Она села на бревно верхом и повернулась лицом к мужу.

– Если бы ты действительно скучал по своей прежней жизни, как бывало прежде, я думаю, это бы так или иначе прорвалось. Тебе хотелось бы вспоминать, говорить об этом. А ты совсем забыл о работе. Ты отошел, успокоился. Стал совсем другим. И это меня так радует…

– Нам хорошо вместе, да?

Ее отрезвляющий взгляд в одно мгновение сказал ему, что он мог бы выдать и что-нибудь поумнее. Но прежде чем он успел что-либо придумать, она продолжила:

– Да, ты помогал Крофорду, но в ущерб себе. Не беспокойся, он без тебя не пропадет. В конце концов это чертово правительство сделает все для ФБР. Так пусть отстанет от нас.

– Разве Крофорд не объяснил тебе? Дважды, когда мне приходилось оставить преподавание в Академии ФБР и заняться практическими делами, я работал под его началом. Оба этих случая в его практике были уникальными, а он, как ты понимаешь, в полиции не новичок. Сейчас они разматывают еще одно дело из той же серии. Маньяк-убийца. Случай очень редкий. Крофорд знает, что у меня есть.., определенный опыт.

– Да, опыт у тебя есть, – согласилась она.

Рубашка на нем была не застегнута, и Молли хорошо видела шрам, опоясывавший его живот – бледную полосу в палец толщиной на загорелой коже. Шрам спускался к левому бедру, и, загибаясь вправо, упирался в грудную клетку.

Это проделал доктор Ганнибал Лектер ножом для разрезания линолеума за год до того, как Грэхем познакомился с Молли. Он едва выкарабкался тогда. Доктор Лектер, которого пресса окрестила "Ганнибал-каннибал" (Каннибал по-английски "людоед"), был одним из тех двоих, кого ФБР задержало с помощью Грэхема.

После этого Грэхем долго провалялся в госпитале, а затем оставил службу, укатил из Вашингтона и подыскал себе работенку механика по двигателям в порту Маратона на островах Флорида-Кис. Ремесло это было ему знакомо с юности. Ночевал прямо в трейлере, поставленном у причала, и так продолжалось до тех пор, пока он не встретил Молли и не перебрался в ее уютный, хотя и порядком обветшавший, дом на отмели Сахарная голова.

Грэхем тоже оседлал бревно. Взял руки Молли в свои. Она зарыла ноги в песок под его ногами.

– Понимаешь.

Молли, Крофорд вбил себе в голову, будто у меня особый нюх на самых опасных психов. Поди поспорь с ним.

– Ты сам-то в это веришь?

Грэхем наблюдал за троицей пеликанов, рядком зависших над волнами.

– Все дело в том, что умного и хитрого маньяка, в особенности, садиста, выследить очень трудно. По ряду причин. Ну, во-первых, невозможно проследить мотивы, и поиск таковых обычно пустая трата времени. Во-вторых преступник этого типа старается не оставлять свидетелей. В большинстве же случаев к аресту подозреваемого приводит не столько слежка, сколько работа со свидетелями, здесь о них не приходится говорить. Бывает, преступник сам до конца не осознает, что он делает. Вот и приходится довольствоваться тем минимумом доказательств, которые есть, а остальное – домысливать. Я пытаюсь воспроизвести его образ мышления, выявить какую-то схему.

– И еще найти его и арестовать. Я так боюсь, что если ты свяжешься с этим делом, с тобой случится то же, что в прошлый раз. Это меня и пугает больше всего.

– Молли, он никогда не увидит меня, не узнает даже моего имени. Арестовывать его я не пойду – пусть полиция этим занимается, если обнаружит его, конечно. Крофорду просто нужен свежий взгляд на обстоятельства этого дела.

Она смотрела вдаль, туда, где над водой зависло красное солнце. Высоко над ним сияли перистые облака.

Грэхему очень нравилось, когда она вот так в задумчивости поворачивала голову и, нисколько не заботясь о том, как выглядит, предоставляла ему рассматривать свой далеко не классический профиль. Тонкая жилка билась у нее на шее. У Грэхема перехватило дыхание: он вспомнил вкус соли на ее коже и проглотил застрявший в горле комок.

– И что, черт возьми, мне теперь делать?

– Ты уже все решил без меня. Если останешься здесь, а эти убийства не прекратятся, наша жизнь будет отравлена. Думаю, мой ответ для тебя ничего не значит.

– А если я на самом деле спрашиваю твоего совета?

– Тогда я скажу: оставайся со мной. Со мной. Со мной. Со мной. И с Уилли, если он для тебя что-то значит. Но я понимаю, что если мне придется смахнуть слезу и помахать тебе платочком, по крайней мере я буду почти до самого конца успокаивать себя тем, что ты поступил правильно. Потом вернусь в дом и лягу в холодную постель.

– Я не собираюсь спешить с отбытием.

– Так я и поверила. Я эгоистка, да?

– Меня это не волнует.

– Меня тоже.

Мне здесь так легко и спокойно. Хотя по-настоящему это можно ощутить только после того, как много переживешь. То есть оценить сполна.

Он кивнул.

– Я так боюсь все это потерять, – сказала она.

– Не беспокойся. Нам это не грозит.

Быстро стемнело. На юго-западе взошел Юпитер.

Они брели к дому. Совсем рядом с ними выходила яркая луна. Наживка, оставленная на ночь в воде, отчаянно трепыхалась на крючке.

После обеда вернулся Крофорд.

Он был в рубашке с закатанными рукавами, без галстука, явно старался избежать подчеркнутой официальности. Молли с отвращением смотрела на пухлые белые руки Крофорда, почему-то напоминавшего ей обезьяну. Дьявольски хитроумную обезьяну. Она принесла ему кофе на веранду и села рядом, подставив лицо под струю воздуха из кондиционера. Грэхем отправился кормить собак вместе с Уилли. Молли молчала. О сетку бились ночные бабочки.

– Он в отличной форме, Молли, – заметил Крофорд. – Вы оба прекрасно выглядите – загорелые, стройные.

– Вы все равно увезете его, да?

Иначе я не могу. Но клянусь Богом, Молли, я сделаю все, чтобы уберечь его. Он очень изменился. Хорошо, что вы поженились.

– Ему сейчас намного лучше. Перестали мучить кошмары. Он тут прямо помешался на собаках. Сейчас, правда, немного успокоился. Просто кормит их, а то все время только о них и говорил. Джек, если вы ему друг, почему вы не оставите его в покое?

– Уиллу крупно не повезло в жизни. В своем деле он лучший специалист из всех, кого я знаю. У него как-то по-особенному устроены мозги. Он никогда не идет по накатанному пути.

– Он сказал, вы только хотите, чтобы он дал свое заключение.

– Все правильно, эксперта сильнее я не найду, но он обладает еще одним потрясающим свойством – у него есть воображение и он может поставить себя на место другого человека. Именно эта сторона работы ему не по душе.

– Я его как никто понимаю.

Пообещайте мне одну вещь, Джек.

Пообещайте, что не позволите ему ввязаться в это дело. Если он полезет в драку, ему конец.

– Ему не придется лезть в драку. Это я вам обещаю.

Когда Грэхем закончил возиться с собаками, Молли помогла ему собрать вещи.

ГЛАВА 2

Хилл Грэхем медленно объезжал дом, в котором жила и погибла семья Лидсов. Света в окнах не было, лишь во дворе горел одинокий фонарь. Грэхем остановился возле третьего по счету дома и, вдыхая теплый, ароматный воздух летнего вечера, пешком возвратился к особняку Чарлза Лидса. В руке он держал папку с отчетом полицейского управления Атланты.

Грэхем настоял на том, что пойдет один, объяснив свое желание тем, что присутствие посторонних в доме будет только отвлекать его. Так он сказал Крофорду. Но у него была своя – личная – причина: он сам не знал, как подействует на него теперь место преступления. Не хотелось находиться все время под прицелом посторонних взглядов.

В морге все прошло нормально.

Двухэтажное кирпичное строение было расположено в глубине улицы на засаженном деревьями участке. Грэхем постоял под деревьями, разглядывая здание и пытаясь собраться с духом. Перед его мысленным взором в темноте раскачивался блестящий серебряный маятник. Он ждал, покуда маятник остановится.

Мимо проезжали обитатели соседних домов. Они бросали быстрые взгляды в сторону злосчастного дома и спешили отвернуться. Место, где произошло убийство, становится ненавистно людям, точно лицо предавшего их человека, и проявлять откровенное любопытство к такому дому пристало лишь детям, да чужакам.

Поднятые жалюзи Грэхем счел неплохим признаком, свидетельствовавшим о том, что помещение еще не подвергалось нашествию родственников. Родственники усопших обычно опускают шторы.

Он обошел двор, стараясь не шуметь и не зажигая фонарь. Дважды остановился, прислушался. Полиция Атланты знала о его визите, но соседи ничего не знали. Заметят движение в доме Лидсов, и еще, чего доброго, стрелять начнут.

Через выходившее во двор окно просматривались все комнаты.

Прижавшись к стеклу, Грэхем видел смутные очертания мебели в свете от фонаря перед парадным входом. В воздухе стоял тяжелый аромат жасмина. Вдоль почти всей задней стороны дома шла застекленная веранда, вход на которую был опечатан полицией. Грэхем сломал печать полицейского управления на двери и шагнул внутрь.

Дверь между верандой и кухней заделали фанерой в том месте, где эксперты удалили разбитое стекло. Посветив фонариком, он отпер эту дверь ключом, которым его предусмотрительно снабдили. Больше всего ему хотелось сейчас включить освещение, вынуть поблескивающий значок сотрудника ФБР и шагать по комнатам уверенно, не таясь, как и подобает представителю властей, ибо только официальный статус оправдывал его вторжение в этот мертвый дом, ставший могилой для пяти его обитателей. Ничего подобного Грэхем позволить себе не мог. Он прошел в темную кухню и сел за столик. Над плитой поблескивали две голубые контрольные лампочки. Пахло полированной мебелью и яблоками.

Щелкнул термостат, зажужжал включившийся кондиционер, и Грэхем непроизвольно вздрогнул. Раньше на испуг его взять было не так-то просто, да и теперь он в полном порядке. Страх сжал ему сердце, но он справился с собой.

Предчувствие опасности неизменно обостряло слух и зрение Грэхема, но что ему при этом не удавалось, так это четко выражать свои мысли. Случилось прикрывать предательский страх и напускной грубостью. Впрочем, тут не осталось ни одной живой души, и нагрубить он все равно никому не сможет.

Безумие проникло в этот дом сквозь кухонную дверь, и тот, кто его воплощал, оставил следы одиннадцатого размера. Сидя в темноте, Крофорд ощущал затаившееся здесь безумие, как чует ищейка запах человека.

Весь минувший день Грэхем изучал отчет местного отдела тяжких преступлений. Он помнил, что, по свидетельству полицейских, первыми прибывших на место, вытяжка над плитой была освещена. Он включил сейчас эту лампочку.

На стене у плиты виднелись шутливые надписи. Одна: "Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда", другая: "Всех наших друзей тянет на кухню, потому что здесь бьется пульс нашего дома" а запах съестного успокаивает".

Грэхем бросил взгляд на часы. Половина двенадцатого. По заключению патологоанатома, все члены семьи Чарлза Лидса погибли между одиннадцатью вечера и часом ночи.

Итак, преступник вошел в дом. Грэхем живо представил себе эту картину…

Маньяк сбрасывает крючок на двери веранды и проскальзывает к стеклянной двери, отделяющей веранду от кухни. Замерев в темноте, вынимает из кармана какой-то предмет. Круглая присоска. Такими снабжают точилки для карандашей, чтобы их основания крепились к поверхности письменного стола. Ему пришлось нагнуться, спрятавшись под прикрытием нижней, деревянной, половины двери, но чтобы заглянуть внутрь, он поднимает голову. Высовывает язык и, лизнув присоску, крепко прижимает ее к стеклу.

Тихое царапанье стеклореза, привязанного к присоске, щелчок, чтобы высадить овальный фрагмент. Одной рукой он вынимает кусок стекла, другой придерживает присоску. Осколок с тихим звоном выставлен. Он оставляет на окне свою слюну, свидетельствующую о принадлежности его крови к группе АБ, но не обращает внимания на эти следы.

Рука, обтянутая перчаткой, бесшумно просовывается в полученное отверстие и нащупывает замок. Дверь тихо открывается, и он входит на кухню. Его обдает приятной прохладой. При свете лампочки над вытяжкой он видит себя в незнакомой обстановке.

Грэхем проглотил две таблетки от головной боли. Целлофановая обертка неприятно зашуршала, когда он смял ее, засовывая в карман. Пересек гостиную, по привычке держа незажженный фонарь на вытянутой руке. Перед тем, как идти сюда, он изучил план.

Квартиры, и все же, разыскивая лестницу, один раз ошибся поворотом. Ступеньки лестницы даже ни разу не скрипнули под ним.

Он стоял на пороге спальни хозяев. Очертания ее обстановки смутно обрисовывались в полумраке. Электрические часы на столике у кровати проецировали светящиеся цифры на потолок. Над дверью в ванную горел оранжевый ночник. В нос ему ударил резкий запах крови, так похожий на запах меди.

Глаза привыкли к темноте, и он уже хорошо ориентировался в комнате. При таком освещении убийца мог видеть, с какой стороны кровати лежит мистер Лидс, а с какой – его супруга. Бесшумно ступая, он приблизился к постели, схватил за волосы Лидса и полоснул его ножом по горлу. Что дальше? Возвратился на исходную позицию к противоположной стене с выключателем и зажег свет, чтобы взглянуть на миссис Лидс, прежде чем выстрел пригвоздит ее к месту.

Грэхем щелкнул выключателем, и комнату залил яркий свет. Всюду, куда бы он ни посмотрел – на стенах, на полу, на матраце – темнели пятна крови. Казалось, предсмертные крики жертв еще взывают к нему. Мурашки побежали у него по коже, когда он нарушил мертвенный покой спальни, забрызганной кровью.

Грэхем присел на пол. Кружилась голова, стучало в висках. Спокойно, только спокойно.

Полицейских Атланты поставило в тупик количество крови и разнообразие кровавых пятен. Тот факт, что трупы были обнаружены в постелях, никак не вязался с обилием кровавых пятен в других местах.

По первоначальной версии нападение на Чарлза Лидса было совершено, когда он находился в комнате дочери, откуда преступник перетащил тело в спальню. Однако более тщательный анализ положения пятен заставил отказаться от этой версии.

Картина передвижения убийцы по комнатам так и не была воссоздана.

Теперь же, располагая данными вскрытия и лабораторных анализов, Уилл Грэхем начинал представлять себе, как все было.

Приблизившись к супружеской постели, преступник перерезал горло спящему Лидсу, отошел назад, к стене, и включил свет. Такая последовательность действий основывалась на том факте, что на поверхности выключателя обнаружены волосы Лидса, по-видимому, прилипшие к перчаткам убийцы. Выстрел в попытавшуюся подняться миссис Лидс, и он направляется в комнаты детей.

Лидсу, несмотря на смертельную рану, удается встать на ноги. Он еще пытался защитить детей, когда, истекая кровью, которая хлестала фонтаном, – у него началось артериальное кровотечение – бросился на преступника. Тот оттолкнул его, и Лидс упал. Он умер вместе с дочерью в ее комнате.

Один из сыновей застрелен в своей постели. Тело другого также обнаружено в постели, но следы пыли на волосах свидетельствуют о том, что мальчик искал спасения под кроватью, откуда его выволок убийца.

Когда все уже были мертвы за исключением, пожалуй, одной миссис Лидс, он принялся бить зеркала, отбирая крупные осколки. Потом занялся миссис Лидс.

Среди документов в своей папке Грэхем отыскал протокол вскрытия миссис Лидс. Пуля вошла в центр живота правее пупка и застряла в мышечной ткани спины, но смерть жертвы наступила от удушья. Увеличение содержания серотонина и свободного гистамина на пораженном участке показывает, что женщина после ранения жила по крайней мере еще пять минут, но не больше пятнадцати, так как процент гистамина оказался все-таки выше. Большая часть увечий была нанесена ей после смерти, хотя это и нельзя доказать.

Если же предположить, что тело было располосовано уже когда миссис Лидс умерла, возникает вопрос: чем занимался убийца в тот короткий промежуток времени, когда миссис Лидс ожидала своей последней минуты?

Борьба с Лидсом, расправа с детьми – на все это ушли считанные секунды. Так, бил зеркала. Но что же еще…

Специалисты из Атланты самым тщательным образом обследовали места преступления. Они перевернули весь дом, замерили и сфотографировали каждый предмет. Даже развинтили краны в ванной. И все-таки Грэхем решил провести свое собственное расследование.

По фотографиям тел и очертанным на матраце контурам он представлял, в каком положении они были найдены. Верный признак – следы нитрата на простынях, оставляемые от пулевых ранений – подтверждали, что жертвы обнаружены там, где их и настигала пуля.

Но как в таком случае объяснить наличие кровавых следов повсюду? Скажем, кровь, размазанная на ковре в холле, указывает на то, что здесь волоком тащили тело. Один из следователей предположил, что кто-то из жертв, истекая кровью, пытался уползти от убийцы. Это предположение Грэхем отмел сразу же. Он был уверен, что преступник сам перемещал трупы, а затем укладывал убитых в тех позах, в каких и настигала их смерть.

То, что он сделал с миссис Лидс, абсолютно ясно. Но как он поступил с другими? Их он не изувечил, как ее. Детям была уготовлена легкая смерть от одного выстрела в голову. Чарлз Лидс истек кровью. Единственной раной на его теле помимо той, первой, раны был тончайший разрез вдоль груди, скорее всего появившийся после смерти. Что же делал убийца со своими жертвами уже после того, как они умерли?

Грэхем полистал вынутые из папки фотографии, результаты анализов и проб, нашел стандартные расчеты троекторий разбрызгивания крови. После этого обошел все комнаты верхнего этажа, сопоставляя расположение пятен крови с описанием ранений. На масштабном плане спальни он отметил каждый след и, пользуясь расчетом троекторий, определил направление и скорость, с которой разлетались брызги крови. Тем самым он намеревался прояснить для себя положение тел в различные промежутки времени.

В спальне на стене в углу были три кровавых развода. Под ними оказались три смазанных пятна на ковре. Над изголовьем кровати стена со стороны Чарлза Лидса была также заляпана кровью.

Темные брызги выделялись на плинтусах. План в руках Грэхема стал напоминать фигуру – головоломку, которую необходимо составить из разрозненных и непронумерованных частей. Только вот в каком порядке соединить эти части? Он всматривался в свой план, потом глядел по сторонам, снова изучал план, пока не заныло в висках.

В ванной он проглотил две последние таблетки от головной боли, запив их пригоршней воды. Плеснул холодной водой в лицо, утерся полой рубашки. На полу растеклась лужица. Он совсем забыл, что труба под раковиной развинчена. В остальном все в ванной было почти в идеальном порядке, если не считать разбитого зеркала и следов от специального порошка для проявления отпечатков пальцев. Этот красный порошок обычно называли Кровью Дракона. Все туалетные принадлежности – зубные щетки, кремы, бритвы – аккуратно расставлены по местам.

Ванная сохраняла такой вид, точно в доме по-прежнему жили люди. На сушилке для полотенец висели колготки хозяйки. Он заметил, что от одной пары отрезана половина. Видно, там поехала петля, и миссис Лидс намеревалась сэкономить на покупке новой пары, сшив половинки двух разрезанных колготок. Трогательная деталь, говорящая об экономности миссис Лидс. Молли поступала точно так же. У него заныло сердце.

Через окно второго этажа Грэхем выбрался на крышу веранды. Присел на ней, поджав под себя ноги. Мокрая рубашка холодила спину. Он часто и глубоко дышал, пытаясь избавиться от запаха застоявшейся крови.

От огней Атланты ночное небо казалось бледным, и звезд почти не было видно. Какая чудесная ночь сейчас на берегу океана. Он сидел бы теперь перед домом вместе с Молли и Уилли и смотрел на звездопад, вслушиваясь в ночные звуки. Они с жаром убеждали друг друга, что метеориты падают с тихим свистом, который дано услышать не каждому. Летний дождь метеоритов как раз в самом разгаре, и Уилли, как всегда, не загонишь спать.

Он передернул плечами, глубоко вздохнул. Думать о Молли не хотелось. Неуместно это здесь, да и от дела отвлекает. Грэхему не всегда удавалось провести грань между тем, что уместно в данной ситуации, и тем, что отдает дурным вкусом. Наблюдатель, который смог бы проследить за ходом мыслей Грэхема, был бы поражен мешаниной, парящей в его голове, отсутствием четких границ между мыслями о предметах, не имеющих ничего общего между собой. Все, услышанное и увиденное вновь, причудливо соединялось с воспоминаниями прошлого. Любой другой человек вряд ли смог бы сохранить здравый рассудок, продолжая удерживать эти образы в памяти. Сам Грэхем не знал заранее, куда уведет его воображение, но был бессилен остановить поток собственных мыслей. Заложенные воспоминанием понятия о границах допустимого отступали перед его шокирующими своей раскованностью фантазиями. Возможно, он и сам хотел, чтобы в его сознании существовали барьеры, надежно защищавшие все, что было ему дорого в жизни, от разрушительного воздействия его собственных мыслей, сменявших одна другую со скоростью света. Обычные, стереотипные оценки мало значили для него, не они определяли его восприятие действительности.

Грэхем считал свой образ мышления гротесковым, но отнюдь не бесполезным, сравнивая его со стулом, сделанным из оленьих рогов. Но как бы там ни было, он все равно не смог бы изменить себя.

Грэхем погасил свет в комнатах и вышел из дома тем же путем, каким проник сюда – через кухню. Он посветил фонариком в дальний конец веранды и выхватил из темноты велосипедную раму и плетеную собачью подстилку возле ступенек. Во дворе он заметил конуру, на крыльце стояла миска.

Интересно… А ведь все говорит о том, что ночное нападение оказалось для Лидсов полной неожиданностью.

Прижав подбородком фонарик к груди, он нацарапал записку для Крофорда; "Джек, а где была собака?" Грэхем ехал обратно в гостиницу. В половине пятого утра вряд ли могла возникнуть сложная дорожно-транспортная ситуация, но Грэхем вел машину с осторожностью. Мысли его были далеко. Головная боль не утихала. Он посматривал по сторонам, надеясь заметить дежурную аптеку.

Аптеку он нашел на Пичтри-роуд. Владелец заведения продал Грэхему упаковку буфферина. Яркое освещение зала слепило уставшие глаза. Обтрепанный, весь в перхоти пиджак аптекаря раздражал Грэхема. Он терпеть не мог молодых аптекарей. У них такой наглый самодовольный вид, а в аптеке полный беспорядок. Наверное, и дома тоже.

– Что-нибудь еще?

Пальцы аптекаря нацелились на клавиши кассового аппарата.

Гостиницы, более идиотской, чем эта, возведенная возле нового Пичтри-цснтра, местные фэбээровцы, разумеется, не могли для него подыскать. Прозрачные стеклянные шахты лифтов, по-видимому, должны были не дать забыть ему о том, что он на самом деле в городе.

На свой этаж Грэхем поднимался вместе с двумя участниками конференции. На лацканах их пиджаков выделялись значки с фамилиями и приветствием "Хай!". Они держались за перила и обозревали вестибюль из поднимавшейся стеклянной клетки.

– Смотри-ка, вон за конторкой Вилма, – заметил тот, что повыше, – надо же, и эти тут, как тут. А хорошо бы трахнуть ее.

– Да, чтобы она хорошенько подрыгала ногами, – отозвался второй.

Явная похоть звучала в их голосах. Похоть и желание отмочить что-нибудь эдакое.

– А знаешь, зачем женщине ноги?

– Зачем?

– Чтобы она не оставляла след, как улитка.

Двери лифта открылись.

– Это наш? – спросил высокий и сам себе ответил: – Наш.

Выходя из лифта, он задел о стенку.

Очутившись в номере, Грэхем положил папку на столик у кровати, но потом решил убрать ее с глаз долой, в ящик.

Хватит с него на сегодня трупов. Звонить Молли еще слишком рано.

Совещание в полицейском управлении Атланты было назначено на восемь утра. Похвастаться там ему будет нечем.

Он попытался заснуть. Мозг его напоминал хранилище противоречивых, порой взаимоисключающих выводов. Ощущая этакую опустошенность, он взял с полки в ванной стаканчик, налил в него виски ровно на два пальца и залпом выпил. И снова лег. Его давила тьма. Он опять встал, включил свет в ванной комнате и представил себе, что там Молли, которая расчесывает волосы перед сном.

В ушах звучали строки из протокола вскрытия, произнесенные его собственным голосом, хотя он помнил, что не читал его вслух. "Кишечник заполнен… В нижней части правой голени следы талька… Глазное яблоко повреждено вследствие ранения осколком стекла…" Грэхем заставил себя вызвать в памяти шум прибоя, накатывающегося на песчаную отмель. Стал всерьез разрабатывать конструкцию водяных часов, которые мастерил вместе с Уилли.

Шепотом спел "Виски Ривер", потом вспомнил и пропел полушепотом "Блэк маунтин рэг". Музыку сочинила Молли.

Док Уотсон прилично вел свою партию на гитаре, но в одном месте, где вступает скрипка, как обычно сфальшивил. Молли принялась учить его забавному деревенскому танцу с прихлопами и притопами… Наконец он забылся.

Проснулся через час весь в поту. Ноги свело судорогой. Вторая подушка вздыбилась горбом на фоне освещенного прямоугольника двери в ванную. Ему вдруг почудилось, что это миссис Лидс, окровавленная, с разбитым лицом скорчилась на постели рядом с ним. Осколки зеркал торчат из пустых глазниц, струйки крови на висках точно оправа очков. Он никак не мог заставить себя повернуть голову и взглянуть на нее в упор. Где-то внутри него выла пожарная сирена. Он протянул руку и коснулся сухой простыни.

Преодолев оцепенение, он почувствовал себя гораздо лучше.

Но сердце все еще бешено колотилось. Он встал, надел сухую майку, влажную бросил в раковину. Простыня под ним тоже стала мокрой от пота, но перелечь на другую сторону постели он все же не решился. Постелил сухое махровое полотенце и улегся на него. Так и дождался утра, лежа на полотенце со стаканом виски в руке. Добрую треть стакана он выпил.

Пытаясь остановить лихорадочную гонку мыслей, Грэхем цеплялся за любой посторонний образ. За все, что угодно, лишь бы не думать об убийстве. Взять хотя бы аптеку, в которой он купил буфферин. Это было единственное событие за весь день, не имеющее отношения к преступлению.

Он предпочитал аптеки своего детства, где еще продавалась газировка. Мальчишкой, заходя в аптеку, он ощущал атмосферу чего-то таинственного и постыдного. Сразу же хотелось думать только о презервативах. Может, все дело было в особых витринах с этим товаром, к которым все время возвращался взгляд. Там, где он сегодня покупал таблетки, противозачаточные средства в ярких, наглядно проиллюстрированных упаковках демонстрировались на застекленной полочке позади кассы, точно экспонаты на выставке. Эти современные заведения не сравнить с прежними. В аптеках, которые он помнил с детства, продавалось огромное множество всякой всячины. Грэхему было под сорок, и он начинал ощущать на себе груз прошлого. Прошлое тянулось за ним, словно тяжеленный якорь в штормовую погоду.

Ни с того, ни с сего возник в памяти старина Смут. Он сбивал коктейли и был по совместительству чем-то вроде управляющего у владельца местной аптеки. Грэхем тогда еще ходил в школу. Смут выпивал на работе, забывал в солнечные дни опускать тент над витриной, и шоколад за стеклом вечно таял. Однажды он не выключил кофейник, и в аптеке начался пожар. Детям он продавал мороженое в кредит. Главным из его прегрешений было следующее: в отсутствие хозяина он заказал у поставщика пятьдесят кукол. Возвратившийся из отпуска хозяин, выставил Смута на неделю с работы, а в аптеке устроили грандиозную распродажу. Все пятьдесят кукол были усажены полукругом в витрине. Пятьдесят пар круглых фарфоровых глаз рассматривали прохожих, проявлявших незаурядный интерес к этому зрелищу. Глаза у кукол были круглыми и все василькового цвета. Грэхем специально ходил смотреть витрину. Куклы есть куклы, понятное дело, но, как ни странно, он ощущал на себе их пристальные немигающие взгляды. Слишком уж необычное зрелище являла собой эта компания фарфоровых кукол на тесном пятачке витрины.

Грэхем понемногу начал успокаиваться. Куклы с витрины его детства не отрывали от него своих взоров. Он поднес к губам стакан, сделал глоток и поперхнулся, пролив виски себе на грудь. Потянулся к выключателю лампы на тумбочке, достал папку с документами. Вот они, протоколы вскрытия детей, план супружеской спальни, на котором помечены следы крови. Он разложил бумаги на постели.

Итак, на стене остались три пятна.

Под каждым на ковре размазан кровавый след. Если посадить детей по росту… Брат, сестра, старший брат… Сходится. Все сходится.

Значит, он посадил их в ряд у стены. Лицом к постели родителей. У него были зрители. Мертвые зрители. И еще сам Лидс. Он привязал мертвого Лидса к изголовью кровати веревкой, удерживая тело в сидячем положении. Вот откуда пятно над изголовьем.

Но какое зрелище должны были наблюдать мертвые зрители? Ведь они не могли ничего видеть. О, перед широко открытыми глазами убитых разворачивалось чудовищное действо, главными персонажами которого были преступник-маньяк и труп миссис Лидс. Зрители… Безумец должен был хорошо видеть их лица.

Зажигал ли он свечу? Если так, отблески огня трепетали на застывших лицах, придавая им сходство с живыми. Полиция не нашла ни огарков, ни следов воска. В следующий раз он, может быть, додумается и до этого…

Первая – тоненькая – связующая нить, образовавшаяся между ним и преступником, лезвием впилась в его плоть. Грэхем в раздумье пожевывал уголок простыни.

Но для чего ты потащил трупы на прежнее место? Почему не оставил в таком положении? Он задавал себе этот вопрос снова и снова. А вот почему: ты скрываешь нечто постыдное, то, что я не должен знать о тебе.

Ты открывал им глаза?

А миссис Лидс была недурна собой, верно? И ты, перерезав ее мужу горло, специально включил свет, чтобы она могла полюбоваться. Ты негодовал, что вынужден был прикасаться к ее телу в перчатках.

Осмотр показал следы талька у нее на правой лодыжке.

В ванной Лидсов талька не обнаружили.

Ему показалось, что чей-то посторонний, ровный и бесстрастный, голос произнес эти две фразы, соединив между собой два разрозненных факта.

Ты все-таки снял перчатки, подонок! Тальк высыпался, когда ты стянул с руки резиновую перчатку. Ты захотел прикоснуться к ее коже, провести по ней пальцами. Затем снова надел перчатки и стер отпечатки пальцев. Но когда ты снял перчатки, ТЫ ОТКРЫВАЛ ИМ ГЛАЗА?

ОТКРЫВАЛ?

Телефон у Крофорда долго не отвечал, наконец трубку сняли. Крофорд не удивился – это был отнюдь не первый звонок за ночь.

– Джек, это я, Уилл.

– Слушаю тебя, Уилл.

– Скажи мне. Прайс все еще занимается проблемой неясных отпечатков?

– Да, он с головой ушел в это. Трудится над системой единой дактилоскопической индексации.

– Я считаю, ему стоит приехать в Атланту.

– Какого черта? Ты же сам говорил мне, что у них приличный специалист.

– Да, но с Прайсом его не сравнить.

– На что ты рассчитываешь? На что он по-твоему должен обратить внимание?

– На ногти миссис Лидс на руках и ногах..Они были покрыты лаком, а это гладкая поверхность. И еще глаза, Джек. Глаза всех убитых. Мне кажется, он снимал перчатки.

– О, Господи! – вздохнул Крофорд. – Едва ли он успеет. Ведь похороны сегодня.

ГЛАВА 3

– Думаю, он прикасался к телу женщины, сняв перчатки, – вместо приветствия с порога заявил Грэхем.

Крофорд протянул ему стакан пепси из автомата, установленного тут же, в здании полицейского управления Атланты. Часы показывали без десяти восемь.

– Достоверно нам известно лишь то, что он перемещал тело, – ответил Крофорд. – На сгибе коленей, остались синяки от его пальцев. Но, увы, никаких отпечатков. Он действовал в резиновых перчатках. Ну, ну, не паникуй. Прайс уже прилетел.

Старый зануда потащился в бюро ритуальных услуг. Тела доставили из морга вчера вечером, а в этом бюро все еще не мычат и не телятся. Видок у тебя, прямо скажем, не из лучших.

Хоть немного поспал?

– Час от силы. Послушай, я уверен, он должен был дотронуться до нее голыми руками.

– Хочется надеяться, что ты прав, но местный эксперт дает голову на отсечение, что не осталось ни одного отпечатка. И на осколках зеркал тоже следы перчаток. На том, которым он кромсал половые органы женщины, есть смазанные следы указательного и большого пальцев. Но в перчатках.

– Он его наверняка протер после того, как засунул ей во влагалище, чтобы в зеркале была видна его поганая морда.

– Осколки у нее во рту и те, что торчали из глазниц, залиты кровью. Нет, не мог он снимать перчатки.

– Если судить по семейным фотографиям, миссис Лидс была красивая женщина, – задумчиво протянул Грэхем. – Как, должно быть, волнует прикосновение к коже такой женщины в интимной обстановке.

– Интимной?! – Крофорд не смог подавить отвращения в голосе.

– А какой же еще? Они остались наедине, все остальные мертвы. Он мог закрыть им глаза, мог и не закрывать, смотря что ему взбрело в голову.

– Да уж, взбрело, – повторил Крофорд. – Ее тело тщательно осмотрели, отпечатков пальцев нет и в помине. На шее синяк, но рука была в перчатке.

– В отчете нет ни слова о дактилоскопическом исследовании поверхности ногтей.

– Я думаю, ногти у нее были в крови, но это она не убийцу поцарапала, а впивалась ими в собственные ладони.

– Ступни у нее очень изящные, – пробормотал Грэхем.

– М-да.

Пойдем наверх, а то местные силы уже подтягиваются.

Джимми Прайс перешагнул порог бюро ритуальных услуг Ломбарда, громыхая своим походным джентльменским набором, который составляли два тяжелых кейса, зачехленная камера и раздвижной штатив. Прайс был весьма пожилой и желчный человек. Утомительная поездка на такси из аэропорта, да еще в утренний час пик, не улучшила его настроения.

Услужливый молодой человек с модной стрижкой не мешкая проводил посетителя в приемную, выдержанную в цветовой гамме абрикосовых и кремовых оттенков. На письменном столе не было ничего, кроме фигуры под названием Молящиеся Руки. Вошедший затем в приемную владелец похоронного бюро застал Прайса за исследованием ногтевых пластинок Молящихся Рук. Мистер Ломбард тщательно изучил документы Прайса.

– Мне, разумеется, звонили из вашего филиала или агентства в Атланте, не знаю, как оно называется, но приходится соблюдать известные предосторожности. Не далее, как вчера вечером мы не могли выдворить отсюда одного нахального типа, который хотел отснять материал для "Отечественных сплетен", даже полицию пришлось вызвать. Я рассчитываю на ваше понимание, мистер Прайс. Нам доставили тела около часу ночи, а похороны уже сегодня в пять вечера. Времени у вас в обрез.

– Я не задержу вас. Мне лишь потребуется толковый помощник, если таковой найдется. Скажите, мистер Ломбард, вы прикасались к телам?

– Нет.

– Узнайте, кто из ваших людей дотрагивался до них. У этих сотрудников нужно будет снять отпечатки пальцев.

Oтренний инструктаж в полиции по делу Лидсов был почти полностью посвящен зубам.

Начальник полицейского управления Атланты Р. Джей (Старина) Спрингфилд, грузный здоровяк в рубашке с засученными рукавами, стоял в дверях вместе с доктором Домиником Принчи.

Мимо них по одному прошли в зал двадцать три полицейских.

– Отлично, ребята. Улыбочку пошире, – приветствовал свои кадры Спрингфилд. – Ну-ка покажите свои зубы доктору Принчи. Это всех касается! Эй, Спаркс, ты что, язык проглотил? Живей, живей!

На доске объявлений в помещении дежурной части привлекал всеобщее внимание большой плакат с изображением верхних и нижних челюстей. Грэхем почему-то представил себе светильник в форме человеческой головы, сделанный из раскрашенной тыквы с прорезями вместо глаз и целлофановой полоской с нарисованными зубами вместо рта. Они с Крофордом устроились позади. Сотрудники местной полиции разместились за обычными школьными партами. Чуть поодаль от остальных сидели начальник службы общественной безопасности Джилберт Льюис и офицер по связям со средствами информации.

Спустя час Льюису предстояло провести пресс-конференцию.

Начальник полицейского управления открыл рабочее совещание.

– Значит так, с этой минуты хватит переливать из пустого в порожнее. Если вы перед нашей встречей удосужились просмотреть сводки на этот час, то не могли не заметить, что мы топчемся на месте. Ставлю следующие задачи: продолжить поголовные опросы жителей, расширив охват территории еще на четыре дома вокруг места преступления. Отделение агропромышленного банка выделило нам в помощь двух квалифицированных служащих. Вместе с ними необходимо проанализировать данные о продаже билетов на Бирмингем и Атланту и посмотреть, как согласуется с этим информация по прокату машин в этих двух городах. Далее. Сегодня дежурные наряды в аэропортах и гостиницах еще раз пройдутся по всем точкам. Еще раз, понятно? Опросить всех горничных, служащих гостиниц, особенно регистраторов. Он должен был где-то привести себя в божеский вид. Вполне возможно, что, отмываясь после этой бойни, он наследил. Если вам удастся найти номер в гостинице, где он останавливался, немедленно вытряхнуть оттуда всех постояльцев и срочно связаться с прачечной, куда отправили грязное белье. А теперь доктор Принчи расскажет и покажет нам кое-что интересное. Пожалуйста, доктор.

Главный медицинский эксперт округа Фултон подошел к плакату с изображением челюстей. В руках он держал гипсовый слепок челюсти.

– Все хорошо видят этот муляж, джентльмены?

Так выглядят зубы преступника. Специалисты Смитсоновского института в Вашингтоне воссоздали их по конфигурации укусов на теле миссис Лидс, а также четкого прикуса, оставленного на куске сыра из холодильника Лидсов. Обратите внимание, боковые клыки у него скреплены штифтами.

Принчи указал на плакат и продемонстрировал боковые зубы на слепке.

– Линия зубов неровная, некоторые выдаются вперед. Один резец слегка выщерблен, второй надтреснут. Такой дефект передних зубов встречается у профессиональных портных, часто перекусывающих нитку.

– Кривозубый выродок, – прокомментировали в зале.

Высокий полицейский в первом ряду спросил:

– Док, а вы уверены, что сыр надкусил именно преступник?

Принчи терпеть не мог фамильярного обращения "док", но тут пропустил его мимо ушей.

– По укусам на тележертвы, равно как и по анализу слюны на куске сыра, можно сделать заключение, что слюна данного типа соответствует исключительно определенной группе крови. В то же время в слюне и в крови убитых подобной взаимосвязи не прослеживается.

– Великолепно, доктор, – похвалил его Спрингфилд. – Сейчас раздадим снимки, пусть ребята посмотрят повнимательнее.

– Может, стоит дать информацию в газеты? – подал голос офицер по связям со средствами массовой информации Симпкинс. – Обратиться к населению с просьбой о помощи. Что-нибудь вроде: "Если вы обратили внимание на схожую форму зубов…" – Не возражаю, – бросил Спрингфилд.

Льюис одобрительно кивнул.

Но Симпкинс еще не закончил.

– В таком случае, доктор Принчи, у прессы неизбежно возникнет вопрос. Скажем, такой: почему полиции потребовалось целых четыре дня, чтобы сделать этот слепок? Неужели для этого нужно было обращаться в Вашингтон?

Агент по особо важным делам Крофорд внимательно рассматривал колпачок своей авторучки.

Кровь бросилась в лицо доктору, но он продолжал все тем же бесстрастным голосом:

– Следы укусов на теле жертвы, особенно, если тело перетаскивают волоком, не могут служить надежной уликой, мистер Симпсон…

– Симпкинс.

– Хорошо, Симпкинс.

Поэтому, исходя только из этих следов, получить достоверный слепок невозможно. Решающим доказательством стал для нас кусок сыра. Он довольно твердый, но при изготовлении слепка с отпечатков на сыре возникают свои сложности. Его необходимо покрыть жировым соединением, чтобы влага, содержащаяся в его составе, не проникла в отливку. В Смитсоновском институте накоплен опыт по изготовлению подобных моделей для лабораторий ФБР.

У них есть оборудование, позволяющее рассчитать основные параметры лица на основе такой модели. Наконец, у них есть судмедэксперт-одонтолог, которого нет у нас. Еще вопросы? – Справедливо ли будет сказать, что проволочка в расследовании вызвана недочетами в работе исследовательских центров ФБР, а не действиями нашей полиции?

– Куда справедливей сказать, мистер Симпкинс, что не кто иной, как сотрудник ФБР Крофорд обнаружил этот кусок сыра в холодильнике два дня тому назад, то есть после того, как ваши люди провели обыск на месте преступления, – отрезал Принчи. – И именно Крофорд по моей просьбе добился срочного выполнения заказа в лаборатории. С чувством глубокого удовлетворения могу уверить вас, что грыз этот чертов сыр не кто-то из местных сыщиков.

Льюис попытался примирить стороны.

– Никто не подвергает сомнению ваши доводы, доктор Принчи, – вмешался он, и его густой бас заполнил комнату. – Неужели вы не понимаете, Симпкинс, нам совершенно незачем вступать в идиотскую полемику с ФБР! Давайте наконец заниматься делом.

– А оно у нас общее, – заметил начальник управления Спрингфилд. – Джек, хочешь что-нибудь добавить?

Крофорд поднялся со своего места. Нельзя сказать, что- бы лица, обращенные к нему, выражали дружелюбие. Ему еще предстояло растопить лед.

– Я хотел бы разрядить обстановку, сэр, – обратился он к Спрингфилду. Годами мы привыкли соперничать в большом и малом, причем и ФБР, и полиция не упускали случая переплюнуть друг друга. Мы тратили на это столько сил, что в нашей работе образовалась брешь, в которую благополучно уходили от возмездия преступные элементы. Но сейчас ФБР занимает позицию, далекую от какого бы то ни было соперничества. Мне лично, как и агенту по особо важным делам Грэхему он сидит вон там, сзади, если это кого-то интересует, – абсолютно наплевать, кто раскроет преступника. Да пусть убийцу, за которым мы охотимся, хоть мусоровоз переедет – меня и этот вариант вполне устроит. Хотя бы потому, что это надолго выведет его из строя. Думаю, вы со мной согласитесь.

Крофорд обвел взглядом аудиторию. Хотелось верить, что холодок отчуждения исчез. Только бы не отмалчивались.

– Следователь Грэхем уже соприкасался с подобными делами? – обратился к нему Льюис.

– Именно так, сэр.

– Может быть, мистер Грэхем хочет что-нибудь добавить или высказать собственные соображения?

Крофорд вопросительно посмотрел на Грэхема.

– Выйдите сюда, пожалуйста, – попросил Спрингфилд.

Грэхем жалел, что ему не удалось заранее поговорить со Спрингфилдом наедине. У него нет ни малейшего желания выступать, но что остается делать?

Трудно было представить человека, меньше похожего на следователя ФБР, чем этот лохматый, дочерна загорелый, мрачный субъект. Спрингфилду Грэхем скорее напоминал представителя свободной профессии, художника что ли, которому пришлось облачиться в костюм, чтобы появиться в суде.

По залу пробежал недоуменный шумок.

Грэхем повернулся лицом к полицейским Атланты. Холодный взгляд его пронзительных голубых глаз, выделявшихся на смуглом лице, приковывал к себе внимание.

– Долго говорить я не буду, – произнес он. – Нам не стоит рассчитывать на то, что преступник состоит на официальном учете по линии психиатрической службы. По преступлениям на сексуальной почве он тоже наверняка не проходит. Вероятнее всего, никакой информации о нем мы не обнаружим.

Если что и имеется, то, очевидно, в связи с незначительными преступлениями типа краж. Есть вероятность, что его имя может всплыть в сообщениях о случаях укусов достаточно серьезного характера. Скажем, в пьяной драке или в связи с нападениями на детей. Здесь нам могут пригодиться показания сотрудников "скорой помощи", травм-пунктов или службы защиты детей. Я хочу подчеркнуть, что любая информация, связанная со случаями укусов, должна быть проверена самым тщательным образом вне зависимости от того, кто проходил по этому делу или каковы были обстоятельства. У меня все.

Высокий полицейский в первом ряду поднял руку.

– Но в обоих случаях укусам подвергались только женщины.

– Это то, что нам известно на сегодняшний день. Но следы укусов множественные – шесть на теле миссис Лидс и восемь на теле миссис Джекоби. Это значительно превосходит среднее число укусов в аналогичных случаях.

– Что это за среднее число?

– Для преступлений на сексуальной почве среднее число укусов, если таковые бывают, не превышает трех. Значит, он получает от них удовольствие.

– И все же речь идет исключительно о женщинах.

– В преступлениях на сексуальной почве укус обычно имеет характерный синяк в центре. Это след засоса. В нашем случае синяк отсутствует, что отметил в протоколе вскрытия доктор Принчи. Я тоже обратил на это внимание при осмотре тела в морге. Думаю, укус для него вовсе не обязательно связан с получением сексуального удовольствия. Скорее это характеризует приемы его нападения и борьбы.

– Не особенно убедительно, – заметил все тот же полицейский.

– И тем не менее я настаиваю на проверке каждого сообщения, в котором упоминаются укусы. Дело в том, что люди склонны умалчивать о, скажем так, неординарных обстоятельствах подобного рода. Родители ребенка, подвергшегося нападению, заявляют, что его укусила собака и даже настаивают на уколах против столбняка, чтобы подозрение, упаси боже, не пало на кого-то из членов семьи, склонного к таким формам агрессии. Поэтому есть смысл поинтересоваться в больницах статистикой противостолбнячных прививок.

Ну вот, теперь все.

Грэхем сел, ощущая свинцовую тяжесть в ногах.

– Поинтересоваться стоит, и мы этим займемся, – подвел итог начальник управления. – Теперь так. Даю установочную. Отдел по борьбе с хищениями плюс дежурные подразделения прочесывают район, где жила семья Лидсов.

Проработать вариант с собакой. Описание животного и фотография имеются в деле. Опросить соседей, не появлялся ли в округе незнакомый человек с собакой. Полиция нравов плюс отдел по борьбе с наркотиками, вы закончите дневной обход и займетесь злачными местами. Маркус и Уитмэн, выше голову, ребята, ваше дело – во все глаза смотреть на похоронах. Где у нас фотограф?

Все в порядке. Изучить книгу регистрации гостей на церемонии похорон. Сравнить ее с аналогичным списком по Бирмингемскому делу. Остальные задания расписаны в путевках. Вперед!

– И еще одно, – вмешался Льюис.

Приготовившиеся было встать полицейские настроились на очередную речь.

– Тут вот среди ваших офицеров всплывало прозвище "Зубастый пария". Меня не интересует, как вы называете убийцу между собой, – продолжал Льюис. – Я прекрасно понимаю, что вы должны его как-то называть. Но при посторонних подобное легкомыслие в отношении преступника недопустимо. Чтобы этого зубоскальства не было в официальных заявлениях. В документах для служебного пользования ему тоже не должно быть места. Все свободны.

Крофорд вместе с Грэхемом возвратились в кабинет начальника управления, и пока Спрингфилд готовил кофе, Крофорд связался с коммутатором и записал поступившую для него информацию.

– Вчера открытка приятного отпуска я не смог поговорить с вами, – обратился хозяин кабинета к Грэхему. – Сами видите, у нас тут сумасшедший дом. Вас зовут Уилл, правильно? Мои ребята обеспечили вас всем необходимым?

– Да, они у вас молодцы.

– Дерьма не держим, – ответил Спрингфилд. – По поводу отпечатков на клумбе. Мы разработали характеристику походки преступника – он там хорошо потоптался. Но ничего особенно примечательного нет. Так, размер обуви, приблизительно рост. Левая нога оставляет более глубокий след.

Возможно, он переносил что-то тяжелое. Впрочем, года два назад нам удалось задержать одного взломщика именно благодаря тому, что мы составили представление о его походке.

Но там прослеживалась болезнь. Паркинсона. Это доктор Принчи вычислил. На этот раз не слишком повезло.

– У вас первоклассная команда, – заметил Грэхем.

– Безусловно. Но вы же понимаете, что это преступление совсем не вписывается в привычное русло наших дел.

Такие истории большая редкость, и слава Богу. Я хочу задать вам один вопрос. Скажите, вы, Джек и доктор Блум постоянно работаете вместе или объединяетесь в таких вот особых случаях?

– Скорее последнее.

– Что-то вроде встречи старых друзей, да? А комиссар рассказывал мне, что три года назад Лектора задержали именно вы.

– Мы работали в контакте с полицией Мэриленда, – ответил Грэхем. Арестовывали его они.

При всей своей резкости, а порой и грубости, Спрингфилд не страдал бестактностью. Он понимал, что Грэхем ощущает себя не в своей тарелке. Он крутанулся в кресле, достал какие-то бумаги.

– Вы интересовались по поводу собаки. Есть информация. Вчера вечером брату Лидса позвонил местный ветеринар и рассказал, что за день до убийства Чарлз Лидс и его старший сын принесли к нему собаку. Врач зашивал ей рану на животе. Причем сперва ему показалось, что ранение огнестрельное, но пули он не обнаружил. Он считает, что собаку пырнули чем-то острым типа шила. Мы опрашиваем соседей, не крутился ли кто-нибудь возле собаки Лид- сов. Сегодня же обзвоним всех ветеринаров в городе, установим всех, кто обращался по поводу увечий животных.

– Был ли на собаке ошейник с фамилией Лидсов или что-нибудь в этом роде?

– Насколько мне известно, нет.

– А у семьи Джекоби в Бирмингеме была собака?

– Это уже выясняют. Погодите, сейчас проверю. – Он набрал внутренний номер. – Лейтенант Флэтт у нас на оперативной связи с Бирмингемом. Алло, Флэтт, что там насчет собаки Джекоби? Ага.., хм.., так, минуту… – Он прикрыл трубку рукой и пояснил: – Собаки не было, но в ванной обнаружено корытце с кошачьими экскрементами. Самой кошки нет. Попросим соседей посмотреть возле своих домов.

– Скажите им, пусть они там, в Бирмингеме, поищут во дворах позади домов, особенно за сараями, – сказал Грэхем. – Если кошку ранили, дети могли не сразу обнаружить это. А потом они ее похоронили. Кошки, чувствуя приближение смерти, норовят спрятаться. Это вам не собака, которая во что бы то ни стало приползет домой. Узнайте, был ли у кошки ошейник.

Крофорд добавил:

– И передайте им, если потребуется метановая проба, мы им вышлем результат. Чтоб не делать двойную работу.

Спрингфилд передал новую информацию и вопросы Бирмингему. Едва он повесил трубку, телефон зазвонил снова.

На этот раз попросили Джека Крофорда. С ним хотел поговорить Джимми Прайс, застрявший в похоронном бюро Ломбарда.

– Джек!

Один фрагмент есть! Скорее всего это большой палец и кусочек отпечатка ладони.

– Джимми, радость моя!

– Сам знаю. След У-образный, смазанный. Когда вернусь к себе, посмотрю, что получится из этого фрагмента. Я нашел его на левом глазу старшего сына. Случай в моей практике неординарный. Мог бы и не заметить, если бы не занялся кровоизлиянием от огнестрельного ранения.

– Сможешь по нему что-нибудь определить?

– Сейчас трудно сказать, Джек. Если он проходит по единой дактилоскопической картотеке, то все может быть. Ты же сам знаешь, это как в тотализаторе. Поди, угадай. Отпечаток с ладони я обнаружил на ногте большого пальца левой ноги миссис Лидс. Этот отпечаток пойдет в дело только для сравнения. Я оформил понятыми Ломбарда – он, кстати, сам нотариус – и его помощника. Отпечатки снял in situ [В месте нахождения (лат)]. Пойдет?

– Так, а ты исключил всех служащих похоронного бюро? Может быть, это кто-то из них?

– А ты думал? Ломбард и его веселые ребята по уши в чернилах. Я перемазал всех, сколько бы мне не доказывали, что к телу никто не прикасался. Они тут сейчас оттирают руки. Послушай, Джек, мне здесь больше нечего делать. Давай я вернусь домой. Хочу сам поработать над отпечатками пальцев в своей лаборатории. Черт их знает, какая у них в Атланте вода и что за зараза в ней водится. Я бы успел на самолет в Вашингтон через час, а к вечеру передал бы тебе по факсу заключение.

Крофорд помедлил с ответом.

– Ладно, Джимми, только постарайся в темпе. А копии вышлешь в полицию Бирмингема, Атланты и к нам в ФБР.

– Идет, но мы с тобой утрясли еще не все.

Крофорд закатил глаза.

– Сейчас ты мне будешь проедать плешь своими командировочными.

– Как ты догадался?

– Сегодня Джимми, дружище, тебе ни в чем нет отказа.

Грэхем смотрел в окно, слушая рассказы Крофорда.

– Потрясающе! – только и сказал Спрингфилд.

Лицо Грэхема сохраняло непроницаемое выражение. На нем ничего не прочтешь, словно это лицо приговоренного к пожизненному заключению, подумал Спрингфилд.

Он не сводил взгляда с Грэхема, пока тот шел к двери.

Крофорд и Грэхем закрыли за собой дверь кабинета Спрингфилда как раз в тот момент, когда в коридор начали выходить участники пресс-конференции, которую проводил начальник отдела общественной безопасности Льюис. Корреспонденты газет выстроились в очередь у телефона. Тележурналисты уже занялись делом: монтировали кадры, стоя перед телекамерой и повторяя лучшие из вопросов, услышанных ими на пресс-конференции. Они протягивали микрофоны в пустоту перед собой, чтобы позднее вмонтировать в эти пустоты фрагменты с ответами Льюиса.

Крофорд и Грэхем спускались к выходу. У двери их перехватил коротышка, на ходу щелкнувший камерой.

– Уилл Грэхем! – радостно воскликнул он. – Помнишь меня? Я – Фредди Лаундс. Это я освещал дело Лектора для "Отечественного сплетника".

Грэхем на ходу буркнул:

– Помню.

Они с Крофордом шли не останавливаясь, и Лаундс, забежав вперед, засыпал их вопросами:

– На каком этапе они пригласили тебя, Уилл? Что тебе удалось раскопать?

– Я с тобой не буду разговаривать, Лаундс.

– А этот убийца? Его можно сравнить с Лектором? Как он совершает свои…

– Лаундс, – очень громко произнес Грэхем, и Крофорд, быстро шагнув вперед, встал между ним и репортером. – Лаундс, ты пишешь сраную брехню, а твоя газета годится только на то, чтобы подтереть ею задницу. Изыди.

Крофорд сжал руку Грэхема.

– Отстаньте, Лаундс. Пойдем, Уилл. Нужно где-нибудь позавтракать.

Они ускорили шаг и свернули за угол.

– Ты меня прости, Джек, я этого подонка видеть не могу. Когда я валялся в больнице, он пробрался в палату и…

– Знаю, – ответил Крофорд, – я потом устроил ему взбучку. На какое-то время подействовало.

Крофорду не надо было напоминать о пресловутой фотографии, которую поместили в "Отечественном сплетнике", завершая репортаж о деле Лектера. Лаундс прорвался в палату Грэхема, когда тот спал, откинул простыню и снял заштопанный послеоперационными швами живот Грэхема с подведенными к нему трубками. На фотографии, появившейся в газете, черный квадрат прикрывал пах поверженного героя, а сопровождала все это подпись "Фараон с залатанными кишками".

Обеденный зал сиял чистотой и уютом. Руки Грэхема дрожали, и он пролил свой кофе на блюдечко.

Он заметил, что дым от сигареты Крофорда мешает паре, сидящей за соседним столиком. Супруги сосредоточенно поглощали еду, их раздражение висело в воздухе, как и табачный дым.

За крайним столиком две женщины, похоже, мать и дочь, выясняли отношения. Обе старались говорить тихо, не привлекая внимания, но их лица были перекошены от гнева. Грэхем на расстоянии чувствовал зло, исходившее от обеих.

Крофорд посетовал, что предстоящее выступление в суде может на несколько дней задержать его в Вашингтоне. Он закурил новую сигарету, скользнул взглядом по рукам Грэхема, который так и не справился с дрожью.

– Надо, чтобы и в Атланте, и в Бирмингеме поискали этот отпечаток большого пальца, особенно в картотеках убийств и изнасилований. Мы, со своей стороны, сделаем то же самое по линии ФБР. У Прайса уже были случаи, когда он добивался полной идентификации по одному-единственному отпечатку. В конце концов заложит его в программу "Следопыта". С тех пор, как ты ушел, у нас знаешь какая техника появилась…

"Следопытом" в ФБР называли систему автоматического поиска и обработки дактилоскопической информации, помогающую установить связь между любым, отдельно взятым отпечатком, и личностью преступника, когда-либо проходившего по картотекам полиции.

– Нам бы только выйти на него, – продолжал Крофорд. – Этот отпечаток и слепок зубов – доказательства серьезные. Сейчас нужно решить, кого, собственно, мы ищем, и раскинуть сеть пошире. Как только попадется тип похожий на нашего клиента, ты встретишься с ним сам. Скажи, в этом человеке может оказаться нечто такое, что ты мог бы предугадать?

– Не знаю, Джек. Черт побери, я его себе никак не представляю. Так можно нафантазировать неизвестно что, а потом искать то, чего нет. Ты с Блумом поговорил?

– Мы созванивались вчера вечером. Блум исключает у него суицидальные наклонности, Хаймлих того же мнения.

Блум пробыл на месте преступления всего несколько часов в первый же день, но и он, и Хаймлих располагают полным отчетом. На этой неделе Блум завязан с кандидатскими экзаменами. Шлет тебе привет. У тебя есть его чикагский телефон?

– Есть.

Грэхем тепло относился к доктору Алану Блуму.

Ему нравился этот низенький толстяк с печальными глазами, один из лучших судебных психиатров, а может быть, и самый лучший. Особенно Грэхем был благодарен Блуму за то, что тот никогда не проявлял к нему чисто профессионального интереса, хотя психиатры нередко принимают за своих пациентов все остальное человечество.

– Блум считает вполне вероятным, что Зубастый пария может подать нам какой-нибудь сигнал, – сказал Крофорд, – например, написать записку.

– На стене спальни.

– И еще Блум сказал, что скорее всего у него есть физический недостаток, либо он убедил себя в том, что страдает физическим недостатком, поэтому Блум не советует возлагать на эту примету больших надежд. "Незачем представлять себе какое-то пугало, чтобы потом тратить время на поиски химеры, Джек" – вот что он сказал дословно.

– Правильный подход.

– И все-таки ты уже что-то о нем знаешь, иначе как бы ты догадался, где нужно искать отпечаток, – настаивал Крофорд.

– Брось, Джек. Существует же явное доказательство: полоса пятен крови на стене. Не приписывай мне сверхъестественных возможностей.

– Но ему от нас не уйти. Ты согласен?

– Уверен. Так или иначе.

– Как это понимать?

– Обнаружим улики, которые существуют, но пока ускользнули от нашего внимания.

– А иначе?

– Он не остановится. Убийства будут продолжаться, пока осторожность его не притупится, и хозяин дома, разбуженный шумом, не пристрелит его первый.

– Ты не оставляешь нам других возможностей?

– А ты думаешь, я опознаю его в толпе, что ли? Этот Зубастый пария будет убивать до тех пор, пока мы не поумнеем, либо пока нам не улыбнется фортуна. А так это может продолжаться вечно.

– Но почему ты так уверен?

– Он вошел во вкус.

– Я же говорил, ты о нем что-то знаешь.

Грэхем молчал, пока они не вышли на улицу. На прощанье он сказал Крофорду:

– Подождем до следующего полнолуния. Тогда и увидим, что я о нем знаю.

Грэхем вернулся в гостиницу, где проспал два с половиной часа. Проснулся он к полудню, принял душ, заказал в номер кофе и сэндвич. Настало время заняться делом Джекоби из Бирмингема. Он протер свои очки для чтения и устроился с объемистой папкой у окна. Первые несколько минут, пока он только входил в материал, все вокруг отвлекало его, он поднимал голову от страницы при каждом звуке из коридора. Но прошло немного времени, и окружающий мир перестал для него существовать. Он с головой ушел в чтение.

Официант постучал в дверь, подождал немного и постучал еще. Не получив ответа, оставил поднос возле двери и сам подписал счет.

ГЛАВА 4

Хойт Льюис, контролер компании "Электросети Джорджии", остановил свой фургон под развесистым деревом в глубине переулка и пристроился позавтракать в кабине. Тоскливо открывать пакет с едой, который сам же себе и собрал. Все известно заранее – ни тебе записки, ни приятного сюрприза.

Он уже доедал сэндвич, когда над ухом раздался громовой голос:

– В этом месяце у меня, наверно, нагорело долларов на тысячу, не меньше, так, по-вашему?

Льюис повернул голову. В окно кабины на него смотрела красная, свирепая физиономия Эйч Джи Парсонса. Парсонс был облачен в бермуды и держал наперевес садовую метлу.

– Я что-то вас не понял.

– Ах, не поняли! А я-то думал, вы уже насчитали мне долларов эдак тысячу. Теперь ясно?

– Сколько у вас нагорело, мистер Парсонс, я не знаю, еще не смотрел ваш счетчик. Когда дойду до него, запишу вам данные в квитанции.

Парсонс бомбил компанию "Электросети Джорджии" жалобами на то, что его вечно обсчитывают.

– Имейте, в виду, я сам записываю показания счетчика и веду свой учет, продолжал Парсонс, – и мне есть с чем обратиться в Комиссию по работе коммунальной службы.

– Если хотите, можем вместе посмотреть ваш счетчик. Пожалуйста, хоть сейчас.

– Не волнуйтесь, я и без вас знаю, как снимать показания. Думаю, вам тоже пора бы научиться делать это, как положено.

– Да замолчите же, Парсонс! – Льюис не выдержал и выскочил из кабины. Черт возьми, помолчите! В прошлом году вы засунули в свой счетчик магнит. Жена сказала тогда, что вы в больнице. Вы помните, я его вынул и ничего не сказал вам? Зимой вы налили в счетчик патоки, тогда я написал заявление, и, насколько я помню, штраф вы заплатили без звука. Ваши счета начали расти после того, как вы сами сделали проводку в доме. Я вам сто раз говорил, лучше заплатите электрику, чтоб посмотрел, в чем дело. А вы что делаете вместо этого? Терроризируете нашу компанию своими жалобами. Вы меня достали, Парсонс.

Льюис побледнел от ярости. Парсонс направился к своему двору, продолжая ворчать на ходу:

– Я доберусь до вас, мистер Льюис. Между прочим, вы уже допрыгались. Вас проверяют. Перед вами здесь уже побывал контролер.

Парсонс закрыл за собой калитку и бросил через ограду:

– Скоро вами займутся как следует, и вам придется прекратить ваши безобразия.

Льюис завел машину и поехал по переулку искать себе другое место. А жаль: он не первый год останавливается под этим деревом, где можно спокойно перекусить в середине рабочего дня.

Дерево росло прямо позади дома Лидсов.

В половине шестого вечера Хойт Льюис теперь уже на своей машине подъехал к заведению под названием "На седьмом небе" и выпил несколько коктейлей, чтобы расслабиться.

Позвонил своей бывшей жене, сказал:

– Мне бы хотелось, чтобы ты по-прежнему собирала мне завтраки на работу.

Ничего умней в голову ему прийти не могло.

– Раньше нужно было об этом думать, мистер Умница, – отрезала она и бросила трубку.

Он через силу сыграл партию в шафлборд [Игра, во время которой по размеченной доске передвигают деревянные кружочки] с несколькими своими коллегами и диспетчером из компании "Электросети Джорджии". Обвел взглядом зал. Эти чертовы служащие из авиакомпании тоже зачастили сюда. Их сразу видно по пижонским усикам и перстню на мизинце. Проклятье! Житья нет от этих рож.

– Привет, Хойт! Выпьем пивка?

К нему подошел Билли Микс, его непосредственный начальник.

– Слушай, Билли, у меня к тебе разговор есть.

– Что такое?

– Ты знаешь старого придурка Парсонса, который обрывает нам телефон?

– На прошлой неделе я с ним общался. А что?

– Он говорит, что видел, как неделю назад кто-то проверял счетчики на моем маршруте. Говорит, начальство взялось за меня. Вроде как я недобросовестно работаю. Ты-то, надеюсь, не считаешь, будто я прогуливаю свое дежурство?

– Что за глупости.

– Нет, ты мне скажи, да или нет? Если я у тебя в черном списке, почему не сказать мне правду в глаза?

– Думаешь, если бы я решил проверить твою работу, я стал бы подлавливать тебя тайком?

– Нет, наверно.

– Слава Богу. Если бы тебя проверяли, я бы не мог не знать. Никто тебя и не думает контролировать, Хойт. Перестань ты на этого маразматика реагировать. Бери с меня пример. Он мне звонит и говорит: "Поздравляю, наконец-то вы занялись вашим Хойтом Льюисом." А я – ноль внимания. Даже и не сообразил, о чем это он.

– Надо бы наказать его за все эти фокусы со счетчиком, – сказал Льюис. Представляешь, сегодня, только я остановил машину – дай, думаю, перекушу, – он набросился на меня, как с цепи сорвался. Нарвется он у меня когда-нибудь.

– Я знаю, где ты останавливаешься. Когда я работал на линии, я там тоже устраивал перекур, – заметил Микс. – Ну, доложу тебе,.

И картину я видел один раз. Может, о покойниках и не стоит так говорить. Да, ладно. В общем, я видел миссис Лидс. Она загорала во дворе почти без ничего. Фигурка у нее была что надо. Зря она себя уж так напоказ выставляла. Женщина она была порядочная, ничего не скажешь.

– Поймали кого-нибудь?

– Нет.

– Жаль, что этот псих напал на Лидсов, ведь до Парсонса оттуда рукой подать.

– А я своей старушенции запретил разгуливать по саду нагишом, – все не успокаивался Микс. – Она, конечно, говорит, что я совсем чокнулся, и кто, говорит, ее там увидит. Все равно нельзя! Я ей так и сказал, откуда, говорю, я знаю, кто тут шляется по задворкам с расстегнутой ширинкой. Полицейские к тебе приходили? Расспрашивали?

– Ага, они всех допросили, кто бывает в этом квартале. Почтальонов тоже. Сам я только сегодня начал там обход, а всю ту неделю работал на другой стороне Бетти Джейн-драйв.

Льюис в задумчивости отдирал этикетку со своей бутылки пива.

– Значит, Парсонс звонил тебе на прошлой неделе?

– Ну, да.

– Он заметил, что какой-то человек снимает показания с его счетчика. Если бы он придумал это сегодня, чтобы позлить меня, он бы не стал говорить тебе то же самое на прошлой неделе. А ты говоришь, что не посылал никого из наших. Я там точно не был.

– Может, это кто-то из "Юго-восточного колокола"?

– Может быть.

– Но ведь они этот район не обслуживают.

– Думаешь, нужно сообщить в полицию?

– Не повредит, – изрек Микс.

– Да, пусть Парсонс побеседует с фараонами. Хотел бы я посмотреть, как он в штаны наделает, когда к нему нагрянет дежурный наряд.

ГЛАВА 5

Поздно вечером Грэхем еще раз подъехал к дому Лидсов. На этот раз он вошел в него через переднюю дверь, стараясь не видеть следов вторжения, оставленных убийцей. Он уже изучил материалы, исследовал обстоятельства преступления, видел кровавую бойню, в которую превратилась спальня Лидсов. Знал почти все о том, как они умерли. Теперь он хотел знать, как они жили.

Разведка на местности. В гараже Грэхем увидел машину с откидными сиденьями, водные лыжи, не новые, но в отличном состоянии. Там же находились клюшки для гольфа, велосипед с прицепом и силовые снаряды, видно, купленные совсем недавно. Игрушки взрослых мужчин.

Он вынул клюшку из сумки для гольфе и, широко размахнувшись, едва не задохнулся от напряжения. Повесил на место сумку, терпко пахнувшую кожей. Все это принадлежало Чарлзу Лидсу.

Грэхем пошел к дому, отмечая для себя подробности, повествующие о том, как жил Лидс.

Кабинет увешан охотничьими трофеями. Аккуратно выстроились в ряд любимые книги. Ежегодник футбольного клуба, за который Лидс болел. На полках X. Аллен Смит и Перельман [Американские писатели-юмористы], Воннегут и Ивлин Во. На столе открытый роман Форрестера. А в небольшой кладовке, примыкавшей к кабинету, дорогое спортивное ружье, фотоаппарат "Никон", кинокамера "Болекс Сьюпер Эйт" и кинопроектор.

Перечень личных вещей Грэхема заканчивался необходимым минимумом рыболовных снастей и подержанным "фольксвагеном". Думая о человеке, обладавшем таким количеством взрослых игрушек, он внезапно почувствовал укол зависти, и сам удивился этому.

Кто он, собственно, был такой, этот Лидс? Преуспевающий юрист, специалист по налоговому праву, заядлый болельщик и футболист, любитель посмеяться. Человек, который будучи смертельно раненным, затеял борьбу с убийцей, встав на защиту своих детей.

Не очень понятное ему самому чувство стыдливости двигало Грэхемом, когда он переходил из комнаты в комнату, перебирая личные вещи Чарлза Лидса. Он убеждал себя, что, занявшись в первую очередь вещами Чарлза Лидса, он как бы спросил у него разрешения прикоснуться к тому, что принадлежало его жене.

Грэхем был уверен, что именно она накликала беду. С той же неизбежностью, с какой кузнечик, заливаясь своей трелью, накликивает на себя смерть в облике огромной красноглазой мухи.

Итак, миссис Лидс.

Ее маленькая туалетная комната располагалась наверху. Поднимаясь на второй этаж, Грэхем старался не смотреть в сторону спальни.

Комната миссис Лидс, отделанная в песочно-желтых тонах, была бы в полном порядке, если бы не разбитое зеркало трельяжа. Пара мокасин так и валялась на полу перед гардеробом, словно хозяйка только что вышла. Халат наброшен на вешалку. Легкий беспорядок в гардеробе, какой бывает у женщины, занятой множеством других забот по дому.

На туалетном столике шкатулка, обитая лиловым бархатом. В ней дневник миссис Лидс. К шкатулке привязан ключик, снабженный ярлыком с инвентарным номером, соответствующим номеру в списке вещественных доказательств.

Грэхем присел на изящный белый стул и наугад открыл тетрадь:

"23 декабря, вторник. Мы сегодня у мамы.

Дети еще спят. Когда мама хотела застеклить веранду, я была против. Мне казалось, это будет уродовать весь вид дома. Но, оказалось, так уютно сидеть здесь в тепле холодным зимним днем и смотреть на заснеженный сад. Невольно думаешь, сколько еще может выдержать мама вот таких рождественских набегов, когда старый дом ходуном ходит от внуков. Надеюсь, впереди у нас еще много счастливых рождественских каникул.

Вчера был трудный переезд из Атланты. Уже когда мы выехали на трассу, пошел сильный снег, и машина еле ползла. Я так устала, собирая детей в дорогу. Когда мы проехали Чэпел-хилл, Чарли остановил машину и вышел. Он отколол от замерзшей ветки несколько сосулек, чтобы сделать мне мартини. Когда он шагал назад, глубоко проваливаясь в снег и смешно загребая длинными ногами, я подумала, что люблю его. Я смотрела на его волосы и ресницы, припорошенные снегом, и думала об этом. Такое странное чувство, как будто что-то хрупкое раскололось у меня внутри, осколком царапнуло по сердцу, и теплая влага разлилась по всему телу.

Надеюсь, меховая куртка придется ему впору. Если он подарит мне это роскошное кольцо, я просто умру от счастья. Проучу как следует эту корову Маделин, чтоб не выпендривалась со своими побрякушками. Четыре невероятной величины бриллианта цвета замутненного льда. А какой чистый лед в лесу! Солнечный свет заливал кабину, и сосулька в моем стакане искрилась радужными бликами. Красновато-зеленое пятнышко играло у меня на руке, и я даже ощущала его тепло.

Он спросил, что мне подарить на Рождество. Я приставила к его уху ладонь и шепотом сказала: "Свою большую палку, дурачок. И засунь ее как можно дальше".

Лысина у него на затылке покраснела. Он вечно боится, что дети услышат. Мужчины такие подозрительные. Воображают, будто наши взрослые секреты кому-то нужны.

Это место было обильно посыпано пеплом от сигареты следователя.

Стемнело, а Грэхем все не мог оторваться от дневника. Он уже прочитал, как дочери удалили гланды, и как испугалась миссис Лидс, когда в июне обнаружила у себя в груди небольшое уплотнение. ("Боже мой! Дети еще совсем маленькие. Что с ними будет?") Уплотнение оказалось безобидной доброкачественной опухолью, которую легко удалили. Это выяснилось тремя страницами позже.

"Сегодня доктор Янович отпустил меня домой. Прямо из больницы мы поехали к пруду. Мы давно там не были, все не хватало времени. У Чарли оказалось две бутылки шампанского прямо со льдом. Мы выпили его, потом кормили уток на закате. Он стоял у кромки воды спиной ко мне. По-моему, он плакал.

Когда мы приехали домой, Сьюзен призналась, что ее тревожило, не привезем ли мы ей из больницы нового братика. Какое счастье снова очутиться дома!" В спальне зазвонил телефон. Включился автоответчик: "Алло, говорит Валери Лидс. Извините, я в данный момент не могу подойти к телефону. После сигнала назовите ваш номер и скажите, кто звонил. В ближайшее время мы с вами свяжемся. Спасибо".

Пропищал зуммер автоматической связи, и Грэхем ожидал услышать голос Крофорда" но раздались частые гудки. Трубку повесили.

Теперь он знает, как звучал ее голос. Он хотел увидеть своими глазами, какой она была и вернулся в кабинет.

В кармане у него была пленка – фрагмент любительского фильма, отснятого Чарлзом Лидсом. За три недели до своей гибели Чарлз Лидс отдал пленку аптекарю, который отправил ее проявлять в кинолабораторию. Забрать пленку Лидс не успел. Квитанцию нашли у него в бумажнике, и пленку получила полиция. Следователи просмотрели и этот фильм, и семейные фотографии, сделанные приблизительно в то же время. Ничего интересного не обнаружили.

Грэхем должен был увидеть этих людей живыми.

Ему предлагали проектор в полиции, но он хотел посмотреть фильм о Лидсах в их собственном доме. Получить в управлении разрешение на вынос вещественного доказательства стоило немалых трудностей.

Он принес из кладовки экран, установил проектор и устроился в большом кожаном.

Кресле Чарлза Лидса. Фильм был сделан в духе шутливой семейной хроники. От этой неозвученной ленты веяло теплом, искренностью, незатейливой простотой. Ее отличали от обычных любительских фильмов выдумка и живость фантазии. Первым на экране появился пес, серый Скотти, который дремал, растянувшись на коврике в кабинете. Приготовления к съемке потревожили его, он поднял голову, повернулся к объективу, но особого интереса не выказал и задремал опять. Внезапно уши Скотти встали торчком, он вскочил и бросился на кухню. Камера последовала за ним. Пес подбежал к двери и замер, виляя хвостом и дрожа от нетерпения.

Надо сказать, что Грэхем ожидал следующего кадра с не меньшим волнением, чем Скотти. Дверь открылась, и в кухню вошла миссис Лидс, нагруженная покупками. Она в изумлении прищурила глаза, свободной рукой поправляя растрепавшиеся волосы. Отошла в сторону. Губы ее шевелились, она что-то говорила. К ней подбежали дети, принялись разбирать пакеты. Девочке по виду было лет шесть, мальчикам восемь-десять. Тот, что поменьше, судя по всему, неизменный герой семейных фильмов, дурачась, потянул себя за уши. Камера находилась на относительно большой высоте. По свидетельству коронера, в Лидсе было семьдесят пять дюймов роста.

По курткам, накинутым на ребят, по незагорелому еще лицу миссис Лидс Грэхем предположил, что съемка сделана в начале весны.

Когда он видел миссис Лидс в морге, тело ее покрывал густой, ровный загар с отпечатавшимися на нем тонкими полосками бикини.

Быстро мелькали сменявшие друг друга сцены. Братья играют в пинг-понг. Сьюзен в своей комнате заворачивает в нарядную обертку подарок. Кончик языка высунут, взгляд сосредоточен, прядка волос упала на лоб. Жест, которым она отбросила волосы назад, был как две капли воды похож на тот, который Грэхем только что заметил у ее матери. В следующем кадре Сьюзен лягушонком плескалась в ванне с пеной. Сейчас уровень объектива оказался ниже, изображение было не таким четким – снимал, видно, один из братьев. Сцена обрывалась в тот момент, когда Сьюзен в сползшей на глаза купальной шапочке растянула рот в неслышном вопле негодования и попыталась обеими руками прикрыть свою плоскую грудь шестилетней девочки.

Мистер Лидс не мог допустить, чтоб сын превзошел его в мастерстве жанровой съемки и в свою очередь удивил миссис Лидс, принимавшую душ. Занавеска в ванной шевелилась и надувалась, словно кулисы перед началом школьного самодеятельного спектакля. Над краем занавески показалась рука миссис Лидс с зажатой в ней губкой. Финал этой впечатляющей сцены был смазан: хлопья пены залепили объектив.

В последнем кадре был запечатлен Чарлз Лидс, похрапывающий перед телевизором. Он сидел в том самом кресле, в котором сейчас устроился Грэхем.

Фильм кончился, и Грэхем поймал себя на том, что не может отвести глаз от пустого квадрата, белевшего на экране. Нравились они ему, эти Лидсы. Очень жаль, что его встреча с ними произошла в морге. Вот ведь и маньяку они чем-то понравились, но его как раз очень устраивало то, что они оказались в морге.

Aолова гудела от усталости. Грэхему начинало казаться, что он уже перестал соображать. Тогда он отправился в гостиничный бассейн и плавал там, пока ноги не одеревенели. Выходя из воды, он был в состоянии думать только о двух вещах – рюмке мартини и терпком вкусе губ Молли.

Он налил себе мартини в пластмассовый стаканчик и позвонил Молли.

– Привет воротилам бизнеса.

– Привет, малыш.

Ты где?

– Здесь, в Атланте, в паршивой гостинице.

– Занят чем-нибудь полезным?

– Не сказал бы. Мне грустно.

– И мне тоже.

– Я хочу тебя.

– И я тоже.

– Расскажи мне о себе.

– Сегодня у меня была стычка с миссис Холпер. Ей взбрело в голову вернуть мне платье, которое она уже надевала. Она принесла мне его с большущим пятном от виски на заднице.

– И что ты ей сказала?

– Сказала, что я продала ей его в приличном виде.

– А она?

– Принялась ныть, что раньше без проблем возвращала купленные у меня вещи, и именно по этой причине делала покупки в моем магазине, а не в других.

– А ты что?

– А я говорю, что я расстроена, потому что Уилл много треплется по телефону.

– Так, понятно.

– Уилли в порядке. Сейчас зарывает в песок черепашьи яйца, которые вырыли собаки. А ты что делаешь?

– Читаю отчеты. Питаюсь всякой гадостью.

– Все время думаешь, наверно.

– Угу.

– Могу я тебе чем-нибудь помочь?

– Пока мне не за что ухватиться, Молли. Не хватает фактов. То есть их до черта, но у меня ничего не выстраивается.

– Ты еще побудешь в Атланте? Ты не думай, я тебя не тяну домой, я просто интересуюсь.

– Не знаю. Как минимум проторчу тут несколько дней. Я скучаю по тебе.

– Хочешь, поговорим о занятиях любовью?

– Я не выдержу. Может, лучше не надо?

– Не надо чего?

– Разговаривать о занятиях любовью.

– Ладно. А думать можно?

– Не возражаю.

– У нас новая собака.

– Черт возьми!

– Похожа на помесь бассета и китайского мопса.

– Очень мило.

– У него такие огромные яйца.

– Меня очень волнует, какие у него яйца.

– Они прямо волочатся по земле, а когда бежит, он, бедняга, их поджимает.

– Не может он этого делать.

– А я тебе говорю, может. Что бы ты в этом понимал!

– Представь себе, кое-что понимаю.

– Ты тоже можешь, что ли?

– Так я и думал, что мы к этому все-таки вернемся.

– Ну и?

– Если тебе интересно, однажды мне пришлось поступить именно таким образом.

– Когда это было?

– Я был сопляком и перепрыгивал через ограду из колючей проволоки. Я очень спешил.

– Почему?

– Я тащил дыню, выращенную, как ты понимаешь, не на собственном участке.

– Так ты убегал? От кого?

– От одного своего довольно скандального знакомого. Его подняли собаки, и он несся за мной с охотничьим ружьем. К счастью, он зацепился за стебель бобов и растянулся, что дало мне небольшое преимущество на старте.

– Он в тебя выстрелил?

– Вообще-то я думал, что да. Но не исключено, что источником звука, оглушившего меня в самый ответственный момент, была моя собственная задница. История об этом умалчивает.

– И ты перемахнул через ограду?

– Спрашиваешь.

Высший пилотаж.

– Тебя с детства тянуло к преступлениям.

– Меня к ним вовсе не тянет.

– Ну да, рассказывай сказки. Я думаю, не покрасить ли нам кухню. Какой тебе цвет нравится, Уилл? Я спрашиваю, какой цвет? Ты тут?

– Тут я, тут. Желтый. Давай покрасим ее в желтый цвет.

– Нет, он мне не подходит. На желтом фоне я по утрам буду казаться зеленой.

– Тогда голубой.

– Он холодный.

– Тогда, черт возьми, выкрась ее в цвет детского поноса… В общем, я скоро буду дома, мы вместе пойдем в магазин и выберем все, что нужно. Заодно дверные ручки, да?

– Давай. Давай ручки сменим. Сама не знаю, зачем я говорю тебе все эти глупости. Послушай, я люблю тебя и скучаю по тебе. И ты все делаешь правильно. Я понимаю, что тебе трудно. Я жду тебя дома, в любое время дня и ночи. Или могу приехать к тебе. Когда хочешь. Вот и все.

– Дорогая моя Молли, дорогая, ложись спать.

– Хорошо.

– Спокойной ночи.

Грэхем лежал скрестив руки за головой и представлял, как они с Молли будут обедать. Крабы и легкое вино. И соленый морской бриз смешивается с тонким ароматом вина.

Но был у него свой бзик: помногу раз пережевывать и обдумывать свои разговоры с другими. И теперь он не мог остановиться. Он рассердился на ее безобидное замечание о том, что его тянет к преступлениям. Глупо.

Грэхем не понимал до конца, что притягивало к нему Молли.

Он позвонил в управление и попросил передать Спрингфилду, что приедет рано утром. На сегодня все дела были закончены.

Глоток джина помог ему забыться.

ГЛАВА 6

Копии всех сообщений, так или иначе связанных с делом Лидсов, поступали в кабинет начальника управления. Во вторник в семь часов утра, когда Старина Спрингфилд появился на своем рабочем месте, на столе у него лежали шестьдесят три сообщения. Самая верхняя бумага была обведена жирной красной чертой.

Это была телефонограмма из бирмингемского управления. Позади гаража Джекоби полиция обнаружила кошку, похороненную в коробке из-под обуви, перевязанной веревкой. Трупик животного, завернутый в посудное полотенце, украшал засохший цветок, вложенный между лапами. На крышке коробки детская рука старательно вывела имя кошки. Ошейника на ней не было.

По заключению эксперта, кошку задушили. Ран на коже не обнаружено.

Спрингфилд покусывал дужку очков.

Они там просто наткнулись на свежевскопанный участок и перекопали его вдоль и поперек. Никакой метановой пробы не потребовалось. И снова Грэхем оказался прав.

Старина Спрингфилд лизнул большой палец и приступил к изучению остальных материалов, основную массу которых составляли сообщения о подозрительных машинах, замеченных в районе преступления на прошлой неделе. При этом фиксировались лишь наиболее общие приметы – марка и цвет машин.

Четырем жителям Атланты поступили анонимные телефонные звонки с угрозами проделать с ними то же самое, что проделал маньяк-убийца с семьей Лидсов.

В середине кипы лежало сообщение Хойта Льюиса.

Спрингфилд вызвал дежурного.

– Что у нас по заявлению контролера электросетей насчет этого Парсонса? Номер сорок восьмой.

– Вчера вечером мы пытались связаться с коммунальными службами, шеф. Выясняли, кто посылал на той неделе своих служащих к дому Лидсов. Исчерпывающий ответ получим сегодня утром.

– Быстро сами обзвоните всех. Не забудьте техническую службу, санэпидстанцию, строителей и срочно доложите мне. Я буду в машине.

Он уже набирал номер Грэхема в гостинице.

– Уилл? Жди меня у входя через десять минут. Прокатимся в одно местечко.

В семь сорок пять машина Спрингфилда остановилась в дальнем конце переулка. Они с Грэхемом шли по колее, впечатанной в гравиевое покрытие дорожки. Несмотря на столь ранний час, солнце начинало припекать весьма чувствительно.

– Зря ходишь с непокрытой головой, – заметил Спрингфилд, надвигая ниже на глаза широкополую шляпу.

Заднюю часть двора Лидсов отделял забор, увитый виноградом. Они задержались перед счетчиком, укрепленным на столбе.

– Если он шел этим путем, – рассуждал Спрингфилд, – у него был хороший обзор задней половины.

Прошло каких-нибудь пять дней трагедии, а участок Лидсов уже начал приобретать заброшенный вид. Трава на лужайке росла неровно, поверх нее тянулись к солнцу стрелки дикого лука. На земле валялись сухие ветки. Грэхему захотелось наклониться и поднять их. По застекленной веранде скользили удлиненные тени деревьев. Стоя сейчас вместе со Спрингфилдом в переулке, Грэхем вспоминал, как накануне заглядывал в окно веранды, как вскрывал кухонную дверь. Тогда он хорошо представлял себе картину вторжения преступника в дом. Теперь же, при ярком солнечном свете, он, как ни странно, не мог ее воссоздать.

Ветер покачивал детские качели во дворе.

– А вот, кажется, и тот, кто нам нужен, собственной персоной, – сказал Спрингфилд.

Эйч Джи Парсонс с раннего утра был на ногах. Он вскапывал клумбу в дальнем конце своего двора. Спрингфилд и Грэхем приблизились к калитке Парсонса и остановились перед мусорными контейнерами, крышки которых были прикованы к ограде цепями.

Спрингфилд рулеткой замерил высоту счетчика над землей.

Он располагал подробными данными обо всех соседях Лидсов. О Парсонсе известно, что он уволился с последнего места работы – почтового отделения – по настоянию своего начальства, отмечавшего прогрессирующую рассеянность Парсонса. Не гнушался Спрингфилд и местными сплетнями. Как говорили соседи, жена Парсонса теперь старалась как можно дольше гостить у своей сестры в Мэконе, а сын и вовсе перестал навещать отца.

– Мистер Парсонс! Мистер Парсонс! – окликнул его Спрингфилд.

Парсонс пристроил вилы у стены и направился к заборчику. Он был в сандалиях и белых носках, перепачканных грязью. Красное лицо его лоснилось от пота. "Атеросклероз", – подумал Спрингфилд.

– Да?

– Не могли бы вы уделить нам одну минуту, мистер Парсонс? Мы очень рассчитываем на вашу помощь, – обратился к нему Спрингфилд.

– Вы из компании электросетей?

Нет, я из управления полиции. Моя фамилия Спрингфилд.

Вот оно что. Насчет убийства, значит. Я уже говорил следователю, что в тот день мы с женой были в Мэконе.

– Знаю, знаю, мистер Парсонс. Мы хотим поговорить о вашем счетчике. Скажите только…

– Если это наш контролер наплел вам обо мне, то имейте в виду, что он сам…

– Нет, нет, мистер Парсонс, речь вовсе не об этом. Просто на прошлой неделе вы заметили, как незнакомый человек проверяет показания вашего счетчика.

– Ничего такого я не замечал.

– Подумайте как следует. Насколько нам известно, это вы сказали Льюису, что кто-то работает на его участке.

– Мало ли что я говорил? Давно нужно было присмотреться, как он работает. Я-то слежу за ним и напишу все как есть в Комиссию по работе коммунальной службы.

– Разумеется, сэр, я не сомневаюсь, что ваша информация окажется для них полезной. Так что за человека вы видели возле своего счетчика?

– Я не могу утверждать, что это был незнакомый человек. Это был служащий электросетей.

– Почему вы так думаете?

– Он был похож на контролера.

– Как он был одет?

– Как все: кепка, коричневый комбинезон.

– Вы разглядели его лицо?

– Нет. Я как раз выглянул в окно кухни и увидел его. Хотел перекинуться с ним парой слов, но пока надевал халат, он ушел.

– Он подъехал на машине?

– Машины поблизости я не видел. А в чем дело? Чего вы добиваетесь?

– Мы ведем проверку всех без исключения лиц, появлявшихся в этом районе на прошлой неделе. Это очень важно, мистер Парсонс, постарайтесь вспомнить получше.

– Вы еще никого не поймали?

– Пока нет.

– Вчера я наблюдал за нашей улицей, и вот результат: ни одной полицейской машины за четверть часа. То, что случилось с Лидсами, просто какой-то кошмар. Моя жена была потрясена. Интересно, кто теперь захочет купить их дом? Я видел, тут уже какие-то черномазые крутились, вроде как приценивались. А ведь мне приходилось не раз беседовать с Лидсом по поводу поведения его детей, хотя вообще-то они были неплохие ребята. А еще я советовал ему, как привести в порядок лужайку, но он и пальцем не пошевелил. Между прочим, Министерство сельского хозяйства рассылает землевладельцам ценнейшие материалы по борьбе с сорняками. Кончилось тем, что я просто стал подкладывать эти брошюры ему в почтовый ящик. Откровенно говоря, когда он косил свою лужайку, мы просто задыхались от запаха дикого лука.

– Мистер Парсонс, скажите, пожалуйста, точнее, когда именно вы видели этого человека в переулке? – спросил Спрингфилд.

– Не помню. Надо подумать.

– Ну, хотя бы в какое время суток? Утром, днем, вечером?

– Как называется время суток, я без ваших подсказок знаю. Ближе к вечеру, наверно.

Спрингфилд почесал затылок.

– Извините, мистер Парсонс, но мне все-таки необходимо уточнить время. Не могли бы мы пройти к вам на кухню, чтобы вы могли нам показать, откуда вы увидели этого контролера?

– Сначала вы оба предъявите ваши документы.

В доме стояла гробовая тишина. Воздух и тот казался каким-то свинцовым. Стерильная чистота, казарменный порядок, за который, словно за соломинку, цепляется пожилая пара, ощущая, как безвозвратно уходит жизнь.

Грэхем пожалел, что не остался во дворе. Он мог бы не глядя сказать, как сложено в ящиках буфета начищенное столовое серебро.

"Хватить хандрить! Давай раскручивать старую развалину".

Прямо над кухонной раковиной было окно, из которого хорошо просматривался весь двор.

– Вот отсюда я его заметил. Вас это устроит? – съязвил Парсонс. – Отсюда все видно. Хотя говорить я с ним не говорил, и как он выглядит, не помню. Если это все, то с вашего позволения, я займусь своими делами. Я очень занят.

Грэхем произнес первую за все это время фразу:

– Вы сказали, что пошли одеваться, а когда открыли дверь на улицу, его уже не было. Значит, вы не были одеты?

– Ну да.

– И это среди дня? Может быть, вы чувствовали себя неважно, мистер Парсонс?

– То, что я делаю у себя дома, вас не касается. Могу хоть в кимоно ходить, если захочу. А вот почему вы вместо того, чтобы ловить преступника, торчите здесь, еще вопрос. Может, потому, что в доме не такое пекло, как на улице?

– Как я понял, вы не работаете, мистер Парсонс, и, думаю, для вас не имеет особого значения, как и когда вы одеваетесь дома. Бывает, вы по целым дням не одеваетесь, правильно?

На висках у Парсонса набухли жилы.

– Если я сейчас и не работаю, так это вовсе не значит, что я целыми днями бездельничаю и хожу неряхой. Просто мне стало жарко, и я зашел домой принять душ. В тот день я вкалывал, будь здоров. Занимался мульчированием и к полудню уже закончил свою дневную норму, а это, уверяю вас, куда побольше, чем вы оба сделаете за сегодняшний день.

– Простите, чем вы занимались?

– Мульчированием.

– И когда вы это делали?

– В пятницу. Как раз в прошлую пятницу утром мне привезли большую машину навоза, и к обеду я его уже весь разбросал. Можете поинтересоваться в Центре садоводства, сколько навоза они присылали.

– Итак, вам стало жарко, вы пришли домой и приняли душ. Что вы делали на кухне?

– Готовил себе чай со льдом.

– Достали из морозильника лед? Но холодильник-то у вас стоит вон там, далеко от окна.

Парсонс перевел растерянный и смущенный взгляд с окна на холодильник. Глаза его казались пустыми, как у рыбы, пролежавшей весь день на рыночном прилавке. Внезапно он просиял и подошел к шкафчику возле раковины.

– Здесь я стоял, когда увидел его. Доставал сахар. Вот так. Больше мне нечего добавить. Теперь, если вы закончили шпионить…

– Думаю, он видел Хойта Льюиса, – с отсутствующим видом заметил Грэхем.

– Скорее всего, – поддержал его Спрингфилд.

На глазах Парсонса навернулись слезы.

– Нет! Говорю вам: это мог быть кто угодно, только не Льюис.

– А откуда вы знаете? Может, это был он, а вам черт знает что примерещилось.

– Льюис черный, как негр. Волосы у него вечно сальные и с проседью, а баки, как у дятла.

Парсонс говорил с надрывом – вот-вот перейдет на крик. Он тараторил с такой скоростью, что его становилось все трудней понимать.

– Нет, нет и еще раз нет! Я уверен на сто процентов, это не Льюис. Тот человек был незагорелый, и волосы у него светлые. Когда он наклонился, чтобы записать показания счетчика, я заметил полоску волос под шляпой. У него такая аккуратная стрижка.

Спрингфилд спокойно выслушал эту возмущенную тираду и постарался, чтобы в его голосе все еще звучали нотки сомнения:

– А лицо не помните?

– Не помню. Может, он с усами.

– Как у Льюиса?

– У Льюиса нет усов.

– Да?

А счетчик был по его росту или ему приходилось смотреть вверх?

– Мне кажется, счетчик был на уровне его лица.

– Вы узнали бы его?

– Сомневаюсь.

– Сколько ему лет?

– Не старый, это уж точно.

– А вы не заметили, собака Лидсов не крутилась поблизости от него?

– Нет.

– Знаете, мистер Парсонс, признаюсь, я был не прав, – заявил Спрингфилд. Вы нам действительно очень помогли. Если вы не возражаете, мы пришлем к вам своего художника. Он просто посидит у вас тут на кухне, посмотрит, а вы расскажете ему все, что помните об этом человеке. Конечно, это был не Льюис.

– Не хватало еще, чтобы моя фамилия попала в газеты.

– Об этом не беспокойтесь.

Парсонс проводил их к выходу.

На прощанье Спрингфилд сказал:

– Та огромная работа, которую вы проделали на своем участке, мистер Парсонс, выше всяких похвал. Полагаю, вы заслужили приз на конкурсе садоводов.

Парсонс промолчал. Его красное лицо сохраняло напряженное выражение, глаза слезились. Он стоял на пороге в шортах и сандалиях, не сводя с полицейских тяжелого взгляда. Когда они скрылись из виду, он схватился за вилы и яростно вонзил их в землю, не обращая внимания на сломанные цветы.

Спрингфилд включил радиосвязь. Ему доложили, что, как выяснилось, ни одна из городских служб не посылала своих людей к дому Лидсов накануне убийства. Спрингфилд пересказал словесный портрет, сделанный Парсонсом, и распорядился прислать художника.

– Скажите ему, пусть сначала набросает вид из окна, чтобы свидетель расслабился, а потом переходит к портрету.

Плавно вписывая свой длинный "форд" в поток утреннего транспорта, начальник полицейского управления пояснил Грэхему:

– Наш художник терпеть не может работать на дому. Он обожает, когда секретари видят, как напряженно он творит за своим рабочим столом, а свидетель мнется с ноги на ногу и заглядывает ему через плечо. Но, к сожалению, полицейский участок не самое подходящее место для допроса свидетеля, которого никак нельзя спугнуть. Когда у нас будет портрет предполагаемого преступника, мы еще раз обойдем район уже с этим рисунком.

Мне кажется, мы ухватились за ниточку, Уилл, – продолжал Спрингфилд, пусть тоненькую, но это уже кое-что. Стоило слегка нажать на старика, и он раскололся. Нужно срочно запустить эту информацию в работу.

– Если человек в переулке – тот, кого мы ищем, то этой информации просто нет цены, – ответил Грэхем. Он чувствовал, что его вконец одолела депрессия.

– Правильно. Значит, он идет на дело по какому-то заранее составленному плану, а не просто туда, куда его хрен торчит. Накануне убийства он провел в нашем городе по крайней мере день и ночь, то есть он намечает все за день или за два. Прокручивает в башке свою идею. Знать бы только, что это за идея. Сначала он проводит разведку, потом убивает собаку или кошку и только после этого нападает на людей. – Спрингфилд помолчал. – Что у него там, черт подери, в башке заложено? По-моему, тут начинается твоя область.

– Если тут вообще что-то можно понять, то это моя сфера.

– Я знаю, что ты имел дело с подобными преступлениями, и заметил, что тебе было не слишком приятно, когда я вчера спросил о Лекторе. Но ты пойми, я не из любопытства интересуюсь – мне самому понять нужно.

– Спрашивайте.

– На счету доктора Лектера девять убитых, правильно?

– Это то, что мы знаем. Еще две жертвы остались живы.

– Что с ними?

– Один пострадавший до сих пор подключен к аппарату искусственного дыхания в балтиморской больнице, другой лечится в частной психиатрической клинике в Денвере.

– Что двигало Лектором и провоцировало агрессию?

Грэхем смотрел сквозь стекло на нескончаемый поток пешеходов. Он ответил четко, бесстрастно, словно диктовал служебную записку:

– Он убивает прежде всего потому, что это ему нравится. До сих пор нравится. Доктор Лектор не сумасшедший в привычном смысле. Он совершает чудовищные, немыслимые вещи, от которых получает удовольствие. Но во всех остальных отношениях его мозг функционирует абсолютно нормально, если он сам того хочет.

– Как называется подобная аномалия в психологии?

– Существует такой термин – "социопат". Его применяют в данном случае лишь потому, что иначе вообще неясно, как называть доктора Лектера. Он обнаруживает ряд симптомов, характерных для социопатов: у него начисто отсутствует чувство вины, угрызения совести. К тому же в детстве он имел один из основных угрожающих признаков: садизм по отношению к животным.

Спрингфилд что-то пробормотал.

– Но в то же время некоторые другие характеристики социопата к нему неприменимы.

Его никак не назовешь человеком без определенных занятий. Не было у него до этого и неприятностей с законом. Большинство социопатов являются деклассированными элементами, проявляют болезненную мелочность, эгоизм в быту, что к нему также не относится. У социопатов обычно снижен эмоциональный фон, у него – нет. Электроэнцефалограммы показывают отклонение отдельных кривых от нормы, но по ним тоже нельзя составить конкретное заключение.

– А ты сам как бы его назвал?

Грэхем заколебался.

– Как бы ты назвал его сам?

– Однозначно. Чудовище. Это вроде одного из тех жалких уродливых существ, что Природа время от времени производит на свет по ошибке. "Врачи искусственно поддерживают в них жизнь, их кормят, согревают, но стоит отключить аппарат, и монстр погибает. У Лектера уродливые мозги, хотя внешне он выглядит вполне нормально.

– У меня в Совете начальников управлений есть приятели из Балтимора. Когда я спросил их, как тебе удалось зацепить Лектера, они не смогли мне объяснить. Скажи, как это получилось? С чего все началось?

– С чистой случайности, – ответил Грэхем. – Шестая жертва была зверски убита в собственной столярной мастерской среди всяческого инструмента и охотничьих принадлежностей. Труп был обнаружен привязанным к доске, куда вешают инструменты. На нем живого места не было. Все тело исколото, изрезано, изодрано в клочья. Да еще утыкано стрелами. Общая картина ранений вроде бы что-то мне напоминала, но так смутно, что я перестал и думать об этом.

– И тебе пришлось ждать до следующего убийства?

– Да. Лектер тогда вдруг стал пороть горячку: совершил за девять дней три убийства. Но при осмотре той жертвы со множественными ранениями, шестой по счету, выяснилось, что на теле имеются старые шрамы. В местной больнице нам сообщили, что лет пять назад этот человек действительно лечился у них в результате травмы, полученной на охоте: он упал с дерева и распорол стрелой голень. В больнице им занимался специалист-хирург, но вначале пострадавший обратился в городской травмпункт, где как раз дежурил доктор Лектер. Это я выяснил по журналу приема больных. Я понимал, что с тех пор утекло много воды, но решил все-таки повидать Лектера. Кто его знает, может и запомнилась ему чем-то необычным та рана. В общем, пошел я к нему. У нас на тот момент ситуация была аховая: ухватиться не за что, блуждаем в потемках.

Лектер за эти пять лет специализировался в психиатрии. Завел себе шикарный приемный кабинет, обставленный антиквариатом. Ничего особенного он не вспомнил, только то, что пациент получил травму на охоте, и приятель, вместе с которым он охотился, привез его к врачу. Все было именно так.

Но что-то меня настораживало. Я никак не мог понять, что. То ли в его словах, то ли в самом кабинете. Посоветовался с Крофордом.

Мы подняли картотеку полиции, о Лектере ни одного упоминания. В идеале, конечно, мне бы следовало порыться у него в кабинете, но ордер на обыск получить не удалось – оснований не было. Ничего мне не оставалось, как явиться к нему снова.

Помню, было воскресенье. Он вел прием по воскресеньям. Народу почти никого. Он меня тут же пригласил. Разговариваем, он вежливо поддерживает беседу, всем своим видом показывая, что рад бы помочь, да нечем. А над столом у него полка со старыми книгами по медицине. Я случайно пробежал взглядом по корешкам. И понял, что это он.

Может, лицо у меня изменилось, когда я перевел взгляд на него – не знаю. Тогда только одно имело значение: я знал правду, и он тут же сообразил, что мне все известно. Но я не мог быть уверен на сто процентов. Хотелось привести мысли в порядок, все обдумать как следует. Я пробормотал извинение и вышел в коридор. Там был телефон-автомат. Я опасался спугнуть его, пока не прибудет подкрепление. Связался с дежурным по управлению, но сказать главного не успел: Лектер босиком бесшумно подобрался ко мне сзади. Помню, я почувствовал рядом его дыхание и.., все. Остальное было потом.

– Но как же ты догадался?

– На самом деле я это понял только провалявшись неделю в госпитале. В старых учебниках медицины была такая картинка: – "Классификация ран на теле", – иллюстрировавшая многообразие ранений на одной человеческой фигуре. Я помню ее с тех пор, как слушал курс патологии в университете Джорджа Вашингтона.

Учебники с таблицей классификации ран стояли и на полке у Лектера. Положение шестой жертвы и характер ранений в точности соответствовали этой иллюстрации.

– "Классификация ран", говоришь? Неужели только это?

– Только это. Совпадение, что я увидел учебник. Везение.

– Просто не верится.

– Не верите, так и не спрашивайте.

– Чудеса, да и только.

– Простите, я не хотел вас обидеть. Но именно так все и было.

– Ладно, – сказал Спрингфилд. – Спасибо, что рассказал. Мне нужно знать такие вещи.

Iоказания Парсонса, а также информация о кошке и собаке вероятно проливали свет на то, как работал убийца: наблюдает за домом под видом контролера счетчиков и прежде, чем расправиться со всей семьей, старается изувечить или убить домашнего любимца – кошку или собаку.

Полиция тут же оказалась перед дилеммой: делать эту информацию достоянием гласности" или нет. Если население будет предупреждено, вполне возможно, очередное убийство удастся предотвратить. Однако нельзя забывать, что информация может дойти до преступника, и тогда он изменит тактику.

В конце концов было решено, что пока информация не подтвердится окончательно, она должна ограничиться документами для служебного пользования, а также секретными циркулярами ветеринарам и обществам защиты животных с просьбой немедленно сообщать о случаях насильственной смерти животных. Это означало, что рядовые жители остаются в неведении относительно грозящей им опасности. Что касалось моральной стороны дела, многие сотрудники полиции понимали, что в данном случае они оказались не на высоте. Доктор Алан Блум из Чикаго, к которому обратились за консультацией специалисты управления города Атланты, тоже опасался, что преступник, прочитав соответствующую информацию в газетах, изменит свои приемы. По мнению доктора Блума, убийца, несмотря на риск быть разоблаченным, не сможет прекратить уничтожать домашних животных.

В то же время доктор Блум предупредил полицию, что ни в коем случае нельзя полагать, будто следующие двадцать пять дней до наступления очередного полнолуния преступник будет бездействовать.

Утром тридцать первого июля, спустя три часа после того, как были получены показания Парсонса, следователи из Бирмингема и Атланты, проведя совещание по телефону, в котором участвовал Крофорд из Вашингтона, пришли к единому решению: в течение ближайших трех дней во все ветеринарные лечебницы региона будут разосланы секретные письма, полицейские обойдут окрестности мест преступления, имея в руках портрет, сделанный художником со слов Парсонса, и лишь по истечении указанного срока информация поступит в газеты.

За эти три дня Грэхем вместе с детективами Атланты обошел каждый дом вблизи жилья Лидсов. На рисунке, который показывали жителям, черты лица были обозначены нечетко, но полиция не теряла надежды обнаружить свидетелей, способных уточнить портрет. Рисунок, который Грэхем не выпускал из рук, протерся на сгибах. Люди встречали полицию неприветливо, часто и вовсе отказывались открывать двери.

По ночам Грэхем подолгу лежал без сна, изнывая от жары, и думал, думал… Он пытался довести себя до состояния такого возбуждения, за которым, как он знал по опыту, следует внезапное озарение, но, увы, безрезультатно.

Тем временем напряжение в городе росло. В Атланте были зафиксированы четыре случайных ранения, одно со смертельным исходом – люди стреляли в членов собственной семьи, поздно возвращавшихся домой. Страх распространялся по городу быстрее вирусной эпидемии.

К концу третьего дня из Вашингтона вернулся Крофорд. Он зашел к Грэхему, когда тот стягивал с ног влажные от пота носки.

– Уработался?

– Возьми завтра портрет и сам обойди квартал.

– Завтра это будет уже неактуально. Смотри вечерние новости. Информация пройдет по телевидению. Ты что, весь день провел на ногах?

– По этим задворкам никакая машина не пройдет.

– Так я и предполагал, что из этого опроса толку будет кот наплакал, заметил Крофорд.

– А ты думал, я тут чудеса сотворю?

– Лично я рассчитывал на то, что ты сделаешь все, что можешь. – Крофорд поднялся, собираясь уйти. – Между прочим, ничего плохого в том, что занимаешь себя какой-нибудь дурацкой механической работой, нет. Я втягиваюсь в работу, как в наркотик, особенно с тех пор, как бросил пить. Думаю, тебе подобное занятие тоже не противопоказано.

Грэхем с досадой был вынужден признать, что его приятель прав. По своей природе Грэхем относился к тому типу людей, которые любят все откладывать на потом. Он знал за собой эту черту. В молодости, еще будучи студентом, умел компенсировать этот недостаток тем, что очень быстро справлялся с делом, за которое брался после долгой подготовки. Но из студенческого возраста он уже давно вышел.

Сейчас, например, он все чаще вспоминал об одном деле, с которым долго откладывал. Да, можно потянуть еще, и тогда придется сделать это в последние оставшиеся до полнолуния дни.

Никуда не денешься. А можно решиться на это сейчас – глядишь, что-нибудь полезное и выйдет.

Он должен выяснить мнение еще одного человека. Мнение весьма неординарное, которое неизбежно ввергнет его в то давно забытое состояние души и ума, от которого он отвык за эти спокойные годы жизни на отмели Сахарная Голова.

"За" и "против" этого шага, сцепившись между собой, скрежетали, точно вагонетка аттракциона, натужно ползущая вверх, чтобы потом обрушиться с высоты. За миг до падения в головокружительную пропасть Грэхем непроизвольно схватился за живот и у него вырвалось:

– Ou должен встретиться с Лектором.

ГЛАВА 7

Доктор Фредерик Чилтон, начальник тюремного госпиталя для душевнобольных, вышел из-за стола, протягивая руку Уиллу Грэхему.

– Мне по поводу вас звонил доктор Блум, мистер Грэхем. Или правильнее обращаться к вам доктор Грэхем?

– Нет, я не врач.

– Очень было приятно побеседовать с доктором Блумом. Мы с ним не первый год знаем друг друга. Садитесь сюда, пожалуйста.

– У нас высоко оценивают вашу благодарную деятельность, доктор Чилтон.

– Откровенно говоря, иной раз мне кажется, что я больше напоминаю личного секретаря Лектера, нежели человека, который несет ответственность за заключенного Лектера. Вы бы видели, какую почту он получает. Среди определенного круга ученых стало высшим шиком находиться с ним в переписке. Не поверите: своими глазами видел на факультетах психологии университетов собственноручные письма Лектера, оправленные в рамку, словно ценнейшие экспонаты. Одно время каждый диссертант-психолог считал своим долгом упомянуть о своей беседе с Лектером. Впрочем, с доктором Блумом, ну и с вами, конечно, мне всегда приятно работать.

– Я должен поговорить с доктором Лектором как можно в более конфиденциальной обстановке. Вероятно, придется наведаться к нему еще раз, но не исключено, что я ограничусь телефонным звонком.

Чилтон кивнул.

– Начнем с главного. Доктор Лектор не покинет своей камеры. Это единственное место, где с него снимают смирительную рубашку.

Стена камеры, выходящая в коридор, представляет собой двойной барьер. Вам поставят стул в коридоре. Если хотите, можем поставить ширмы.

Убедительно прошу вас, кроме бумаги, на которой ни в коем случае не должно быть скрепок, не передавать ему никаких предметов. Никаких ручек, карандашей, ластиков. У него есть мягкие фломастеры.

– Я должен буду показать ему кое-какие материалы, чтобы разговорить его, сказал Грэхем.

– Показывайте все, что хотите, только на мягкой бумаге. Документы просовывайте в отверстие на подносе для еды. Не пытайтесь ничего передавать ему через барьер и не вздумайте у него ничего брать. Бумаги пусть возвращает на том же подносе. Я категорически настаиваю на выполнении вами этих правил. Доктор Блум и мистер Крофорд заверили меня, что вы готовы выполнять все ваши требования.

Грэхем поднялся.

– Обещаю вам.

– Понимаю, вам не терпится скорее приступить к делу, но все же позволю себе задержать вас еще на несколько минут. То, что я расскажу вам, должно вас заинтересовать. Уж кого-кого, а вас предупреждать о коварстве Лектера было бы по меньшей мере странно. Но все равно не забывайте, он способен провести любого. Весь первый год здесь он вел себя безупречно, всячески подчеркивал свою готовность сотрудничать с нами. Создавалась иллюзия, что наши методы психологической коррекции дают результаты. В результате чего – здесь тогда был другой администратор – меры предосторожности несколько ослабили.

Восьмого июля семьдесят шестого года, в середине дня, Лектер пожаловался на боль в грудной клетке. В смотровом кабинете ему сделали кардиограмму, а для этого пришлось снять с него смирительную рубашку. Один охранник вышел покурить в коридор, другой на несколько секунд отвернулся. Слава Богу, дежурная сестра оказалась физически сильной, к тому же обладала отличной реакцией, благодаря чему ей удалось сохранить один глаз. Взгляните, любопытнейшая штука. – Чилтон достал из письменного стола ленту электрокардиограммы и разложил ее перед Грэхемом. Указательный палец Чилтона заскользил по зазубренной линии. Обратите внимание на этот участок кривой: наш пациент лежит на кушетке в состоянии полного расслабления. Пульс семьдесят два. И вот, пожалуйста, те же самые показатели, но здесь он уже хватает сестру за волосы и рывком притягивает к себе. Следующий участок не многим отличается от предыдущего, а ведь тут на него бросился охранник. Впрочем, Лектер даже не стал сопротивляться, хотя охранник постарался и вывихнул ему плечо. Обратите внимание, пульс не поднимается выше восьмидесяти пяти ударов в минуту. Даже когда Лектер вырывает у нее язык, его пульс почти не учащается.

Лицо Грэхема сохранило отсутствующее выражение. Чилтон откинулся в кресле, упершись подбородком в ладони. Руки у него были суховатые и безукоризненно чистые.

– Признаюсь, когда к нам доставили Ганнибала Лектера, у многих появилась такая мыслишка, что вот, мол, наконец есть возможность изучить психологию социопата в чистом виде. Подобные типы редко попадают в руки правосудия живыми.

Да и в остальном Лектер просто находка: все понимает, схватывает на лету, к тому же имеет не просто медицинское образование, а еще и специальную подготовку в области психологии. Он же одновременно и маньяк-убийца. Лектер демонстрировал согласие идти на контакт с нами. Тогда мы думали, что, наблюдая его, сможем заглянуть в неведомые глубины личности социопата. Ну, в общем, переплюнем Бомонта, изучившего пищеварительные процессы сквозь отверстие в желудке Сент-Мартина [Уильям Бомонт – американский врач, в 1822 г, лечивший пациента Алексиев Сент-Марка по поводу огнестрельного ранения. На месте раны в области желудка оказалось незарастающее сквозное отверстие диаметром 6,3 см. Через это отверстие Бомонт проводил исследование функций желудка, и в частности доказал присутствие желудочного сока.]. Но, как показала жизнь, мы и теперь ни на шаг не приблизились к постижению его природы. Вы не имели случая беседовать с ним подолгу?

– Нет. Я видел его только… Это не имеет значения. В основном я встречался с ним в суде. Доктор Блум показывал мне его статьи в журналах.

– А он вас хорошо знает. И много о вас думает.

– Вам удалось это установить на психоаналитических сеансах?

– Да. Я провел с ним двенадцать сеансов. Проникнуть в его душу невозможно.

Для человека с его изощренным умом наши тесты – детская игрушка. Точно таким же образом с ним потерпели фиаско Эдварде, Фабрэ и сам доктор Блум. Лектер остался загадкой и для них. Никогда не поймешь, то ли он говорит все, что думает, то ли что-то скрывает, но что именно – никто не знает. Уже находясь под арестом, он написал несколько блестящих статей в "Американский психиатрический журнал" и "Дженерал Архиве". Но вот что интересно, в них затрагиваются только проблемы, не имеющие к нему ни малейшего отношения. Мне кажется, этому есть объяснение: Лектер засекречивает доступ к своему "я" из элементарного страха оказаться забытым всеми, едва он перестанет быть загадкой для специалистов.

Чилтон помолчал, краем глаза наблюдая за своим гостем, – прием, отработанный на пациентах и доведенный до совершенства. Он полагал, что его интерес остается незамеченным Грэхемом.

– По общему мнению, только одному человеку удалось раскусить Лектора, и этот человек – вы, мистер Грэхем, – продолжал Чилтон. – Вы могли бы сказать о нем что-нибудь определенное?

– Нет.

– Многих наших сотрудников интересует следующее: когда вы, мистер Грэхем, расследовали зверства, совершенные Лектором, знакомились с его, так сказать, стилем, удалось ли вам воссоздать его фантазии? И не это ли помогло вам его вычислить?

Грэхем не ответил.

– У нас катастрофически не хватает материалов по случаям такого рода. Кроме единственной статьи в "Журнале психопатологии", пожалуй, больше ничего и нет. Не могли бы вы сделать небольшое сообщение для наших сотрудников? Нет, нет, не в этот раз, конечно, я понимаю. Доктор Блум предупредил меня, что сейчас вас нельзя отвлекать от дела. А что если в следующий ваш приезд?

Встречаться с откровенной неприязнью собеседника доктору Чилтону было не впервой. И наверное, не в последний раз.

Грэхем поднялся.

– Благодарю вас, доктор. Мне нужен Лектер.

Cа ним закрылась тяжелая бронированная дверь отделения для особо опасных преступников. Громыхнул засов.

Грэхем знал, что по утрам Лектер спит допоздна. Он бросил взгляд в глубь коридора. С того места, где он стоял, разобрать, что происходит в камере Лектора, было невозможно. Он лишь видел, что камера едва освещена.

Грэхему хотелось застать Лектора спящим. Он постоял некоторое время, пытаясь собраться с духом. Если ему передастся хотя бы частица безумия этого человека, он ухватится за нее, как за спасительную соломинку.

Чтобы Лектер не услышал его шагов, он пошел вслед за дежурным, катившим тележку с бельем. К доктору Лектеру нужен особый подход.

Дойдя до середины коридора, Грэхем остановился. Стена из стальных прутьев отделяла камеру от коридора. Позади решетки на расстоянии вытянутое руки от нее все пространство от пола до потолка занимала прочная капроновая сетка, сквозь которую Грэхем видел привинченные к полу столик и стул. Стол завален письмами и книгами в мягких обложках. Подойдя ближе, Грэхем взялся за металлические прутья.

Доктор Ганнибал Лектер спал на койке. Его голова покоилась на высоко приподнятой подушке. Открытый "Le Grand Dictionnaire de Cuisine" ["Большой словарь поваренного искусства" (фр)] Александра Дюма лежал у него на груди.

Не прошло и пяти секунд с того момента, когда Грэхем остановился перед камерой, как Лектер открыл глаза и произнес:

– Опять этот мерзкий лосьон, которым вы пользовались в день нашей встречи в суде.

– Мне продолжают дарить его на Рождество.

Свет ночника отражался в темных глазах Лектера брызгами запекшейся крови. Грэхем ощутил, как волосы шевелятся у него на затылке и сделал непроизвольное движение рукой, словно приглаживая их.

– Ах, Рождество, – заметил Лектор. – Вы получили свою открытку?

– Получил. Спасибо.

Рождественское поздравление доктора Лектера Грэхему переслали из лаборатории ФБР в Вашингтоне. Он унес открытку во двор, сжег ее там и долго отмывал руки, прежде чем прикоснуться к Молли.

Лектер поднялся и подошел к столу. Небольшого роста, очень аккуратный, подтянутый на вид мужчина.

– Что же вы не садитесь, Уилл? Где-то в том конце коридора должны быть складные стулья. По крайней ia?a их оттуда приносят.

– Сейчас мне его поставят.

Лектер не садился, пока Грэхем не опустился на свой стул напротив его камеры.

– Как поживает офицер Стюарт? – осведомился Лектер.

– Прекрасно.

Офицер Стюарт уволился из полиции после решения суда по делу Лектера и теперь работал администратором в мотеле. Этого Грэхем говорить не стал, не без основания полагая, что Стюарта навряд ли обрадует открытка от Лектера.

– Жаль, что ему не удалось разрешить свои эмоциональные проблемы, посетовал Лектер. – Очень способный молодой офицер. А у вас бывают проблемы, Уилл?

– Нет.

– Так я и думал.

Взгляд Лектера буравил Грэхема, проникал ему в мозг и шевелился там назойливой мухой.

– Я рад, что вы пришли. Сколько времени уже пролетело? Три года? Меня навещают одни профессионалы. Примитивные врачи-психиатры и так называемые доктора психологии из задрипанных колледжей. Еще бы, такая прекрасная возможность высасывать из пальца статью за статьей, чтобы удержаться в своих креслах.

– Доктор Блум показывал мне вашу статью в "Журнале клинической психиатрии".

– Ну и как?

– Очень интересно. Даже для непрофессионала.

– Значит, вы не относите себя к профессионалам? Занятно.

А то возле меня крутятся сплошные специалисты да эксперты, которые тянут деньги с правительства под всякие исследования. А вы вдруг заявляете, что вы непрофессионал.

Ведь поймали-то меня вы. Как вам это удалось, Уилл?

– Вы изучали материалы следствия. Там все написано.

– Я не про то. Вы сами-то понимаете, как получилось.

что вы вычислили меня, Уилл?

– Это есть в материалах следствия. Какой теперь смысл вспоминать об этом?

– Для меня нет смысла, Уилл.

– Мне нужна ваша помощь, доктор Лектер.

– Я так и знал.

– Речь идет об Атланте и Бирмингеме.

– Слушаю.

– Вы знаете, о чем я говорю? Читали об этом?

– Да, мне попадались сообщения в газетах. К сожалению, мне не позволяют делать вырезки. Ножницы не дают.

Иной раз вообще грозят отлучением от книг. Мне и самому не хочется проявлять слишком явный интерес к сообщениям на криминальные темы. – Он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. – Вы хотите установить, как он выбирает себе жертвы?

– Мне казалось, у вас могут оказаться на этот счет идеи.

– С какой стати я должен помогать вам?

Грэхем ожидал этого вопроса. Простая мысль, что это нужно для предотвращения новых убийств, не могла прийти Лектеру в голову.

– Вы могли бы получить многое из того, в чем нуждаетесь: исследовательские материалы, видеофильмы, наконец. Я поговорю с вашим начальством, – сказал Грэхем.

– Вы имеете в виду Чилтона? Уже познакомились с ним? Пренеприятнейший тип. А чего стоят его жалкие потуги немедленно выяснить всю вашу подноготную! Опыта и сноровки у него при этом не больше, чем у зеленого юнца, впервые раздевающего женщину.

За вами он тоже следил исподтишка, но вы-то наверняка заметили эти его трюки. Представьте, он пытался испробовать на мне тест тематической апперцепции. На мне! Уселся напротив и ухмыляется как жирный чеширский кот. Резуль

Данная книга охраняется авторским правом. Отрывок представлен для ознакомления. Если Вам понравилось начало книги, то ее можно приобрести у нашего партнера.

Поделиться впечатлениями


Закрыть ... [X]

«Дневник Бриджит Джонс» читать Простые красивые собранные причёски

Открытка приятного отпуска Открытка приятного отпуска Открытка приятного отпуска Открытка приятного отпуска Открытка приятного отпуска Открытка приятного отпуска