Глава 1

Пожилая женщина медленно шла полем к полуразрушенному бывшему военному городку. Задумчиво улыбалась. Будто уговаривала не шалить погибших пятилетних дочек-близняшек. Или разговаривала с мертвым мужем.

В тот страшный вечер она задержалась на работе в сельском клубе. Супруга подполковника могла и не работать, но она не привыкла сидеть дома — скучно и неинтересно. Общаясь с коллегами на работе, чувствуешь себя нужной не только для общества, но и для своей семьи. Дополнительный доход в семейный бюджет, пример для детей.

Долгие поиски работы увенчались неожиданным успехом — предложили заведовать библиотекой в деревне. Удобное место — всего в двух километрах от военного городка, где она жила. Рабочих мест в гарнизоне не было — их заняли более находчивые жены офицеров и прапорщиков.

Должность библиотекаря не только не обременительная — интересная. Общение с читателями, организация обсуждений новинок, рекомендации новых публикаций — все захватывает, заставляет много читать, многим интересоваться. После обеда она с удовольствием бежала в клуб, поздно вечером приходила домой радостная оживленная, смеялась, шутила.

Единственное неудобство — приходится поздно возвращаться с работы. Посетители библиотеки не торопятся — читают газеты, курят, выпуская дым в приоткрытую форточку, задают множество вопросов, играют в шашки и в шахматы, разгадывают кроссворды. Не сельская библиотечка — клуб по интересам!

Не выгонять же, не намекать на брошенных детей и голодного мужа?

Иногда ее провожают, но чаще приходится, дрожа от страха, добираться домой в одиночестве. По деревне она идет более или менее спокойно. Вокруг — люди, при необходимости можно позвать, попросить помощи. А вот когда она бежит по небольшому леску и по мосту через реку, сердце скатывается в желудок, страх туманит голову. Чудятся бандиты с пистолетами и ножами, черные деревья угрожающе шумят, из кустов вылезает какая-то нечисть.

Муж всегда занят, но она не обижается. Мало ли обязанностей у заместителя командира части! Начиная от порядка в казармах и кончая караульной службой. Домой приходит в полночь, усталый и голодный. Иногда засыпает за столом…

В тот вечер библиотекарша не успела добежать до речки — в гарнизоне прогремел сильный взрыв. Что случилось? Неужели взорвался склад боеприпасов? Или — короткое замыкание на складе ГСМ?

Первая мысль — о муже. Вдруг он в момент взрыва находился в его эпицентре?

Неожиданное происшествие подняло на ноги всю деревню, весь военный городок. Женщины плакали, мужчины гадали: бытовой газ или теракт? Солдаты и офицеры расчищали руины жилого здания, рычали бульдозеры, работали краны

Она не плакала, не упала в обморок — безумными глазами смотрела на завалы кирпича и железобетона похоронившие ее детей. Губы что-то шептали, голова дергалась.

Подполковник отвез жену в больницу. На обратном пути машина врезалась в стоящий на обочине грейдер. Погибли оба — и офицер, и солдат-водитель.

Так, в одночасье женщина потеряла семью. Психика не выдержала — сломалась. Она никого не видела и не слышала — только Женечку и Таточку. Бродила по больничному коридору или по парку, что-то шептала, улыбалась, но никогда не плакала.

Пострадавшую переправляли из больницы в больницу, упорно лечили. В конце концов, выписали со сложным диагнозом, в просторечии — тихое помешательство. Для общества она безопасна, зачем держать в четырех стенах? Вдруг общение с людьми благотворно повлияет на больную психику?

Родственники пытались увезти ее на Урал, но она не далась — плакала, отбивалась. Пришлось оставить ее в покое. Так она и бродила по полям и перелескам, окружающим бывший военный городок, мысленно лаская двойняшек и разговаривая с мужем.

Подкармливали несчастную сердобольные деревенские бабы, подавали милостыню дачники. Особенно старалась Клавдия — пирожки, ветчинку, холодец, заливное, кое-что из белья и одежды...

Ивана тоже притягивал заброшенный городок мотострелкового полка. Но по другой причине.

Однажды, Кирсанов взял сына в поездку по подмосковным городам. То ли изучал возможность открытия в них новых магазинов компании «Твоя империя», то ли решил отдохнуть от предпринимательской крутоверти. Тогда они завернули сюда, навестили школьного приятеля. Не то командира батальона, не то помпохоза — Иван по малости лет не разбирался в армейской иерархии. Впрочем, в гражданских должностях — тоже.

Все, что касается погибшего отца для его сына — святыня. Не только люди, окружающие бизнесмена, но и здания в которых он побывал и даже дороги-тротуары...

Как всегда, Иван устроился в развалинах бывшего технического здания на железобетонной плите. Закрыл глаза, попытался вспомнить отца. Не получилось. В голову лезли то дядя Лавр с его занудливыми поучениями, то — Федечка, слегка насмешливый, немного — серьезный, то — мама...

Увидев идущую к нему уже знакомую сумасшедшую, он соболезнующе поморщился. Внешне — обычная женщина, никогда не подумаешь — несчастная сумасшедшая. Разве только отсутствующий взгляд пустых глаз да нервные подергивания рук.

— Здрасьте.

Она остановилась, строго поглядела на вежливого мальчика. Кто знает, какие мысли бродят в ее поврежденном сознании? Может быть, малолеток напоминает ей погибших дочек?

— Моё почтение, — несколько вычурно ответила женщина, присаживаясь рядом. — Пришла пора позавтракать... Или — пообедать?

Раскрыв пакет, она достала из него и разложила на газетном листе бутерброды, куски пирога. Иван попытался отказаться от угощения, но его отказ встретил негодующе поджатые губы. Брезгуешь угощением? Или презираешь дарительницу?

Пришлось согласиться.

— Они сказали: здесь — с икрой, а вот это — с яйцом и, кажется, с котлетой... Запьешь морсом из грибов. Кажется, боровичков.

— Кто сказал? — не понял Иван.

Недоуменное пожатие сухими плечами. Дескать, какое значение кто, главное — сказали. Но все же ответила. Спокойно, доброжелательно.

— Дачники сказали... Им нравится быть щедрыми, вот и одаривают. Я тоже люблю принимать... Но все это — белковое. А мне нельзя. Группа крови не позволяет. А твоя группа крови разрешает принимать белковые бутерброды?

И грустно, и смешно. Но смеяться нельзя — сумасшедшая обидится. Отец говорил: обижать людей — великий, незамолимый грех.

— Не знаю... Думаю, разрешает, — серьезно ответил Иван.

Женщина обрадовалась.

— Я тоже так думаю. Надо много-много белков. Ты растешь, мальчик. Ты уже вырос... Вчера вырос... А что было вчера? Не помню...

— Вчера была среда.

— Господи, какой же ты умник! Как моя доченька Таточка... Совершенно верно — среда... Ешь. Говори и ешь белки. Среда — плохой день. Четверг — хороший день. Сегодня мы с тобой встретились. Значит — хорошо... Дачники — щедрые, Мне тоже нравится быть щедрой... Если бы я не была сумасшедшей, обязательно сделалась бы меценатом... Ешь, не стесняйся! Наверно, бутерброды очень вкусные, хлеб совсем свежий... Пожалуй, я отщипну корочку. К углеводам моя группа крови относится нейтрально... А ты попробуй пирожок с капустой. Говорят: тоже полезно.

Пожевав корочку, она протянула сотрапезнику кусок пирога. Наверно, подношение заботливой Клавдии.

— Спасибо.

Кусок не лез в горло. Что по сравнению с этой несчастной все его переживания? Мелочь. Мало того — глупость! Мальчишество! Придумал себе врагов и — кого? Мягкого, заботливого Федора Павловича, такого же заботливого и внимательного Федечку.

Иван будто прозрел. Ему сделалось нестерпимо стыдно.

Сумасшедшая сложила в пакет остатки пиршества, поднялась, оправила сбившийся подол.

— Пойду, пожалуй. Надо обойти еще триста пятьдесят девять грибниц и проверить всходы.

Иван молча кивнул. Он был не в силах вымолвить хотя бы одно слово. Боялся расплакаться.

Подойдя к выходу из разрушенного здания, женщина неожиданно остановилась.

— Прощай, мальчик. Я больше не вернусь.

— Почему?

— Белковая пища. Ты уже вырос, взошел. А я не возвращаюсь к тем, кто вырос. Выросшим не нужны чужие бутерброды и пирожки. Они предпочитают свой хлеб, свою соль, свои ошибки и свои глупости... Чао, милый!

Напевая детскую песенку, она медленно побрела по тропинке. Наклонится, поправит поникшую травинку, выдернет сорняк. И снова идет. До следующей остановки.

До чего же она права, подумал Иван. Можно подумать, не сумасшедшая — оракул, пророк. Действительно, любой человек должен исправлять допущенные ошибки, выдергивать сорняки глупостей. Если он, конечно, не полный глупец и эгоист.

Возвращался домой Иван в приподнятом настроении. Завтра же, нет — сегодня, он повидается с Федечкой, повинится. И все возвратится на круги свои. Кроме верного Хомченко, у него появится еще один советчик, более надежный, которому можно доверять.

Каяться перед Федором Павловичем он не станет — стыдно. Просто наклонит голову. Лавр все поймет.

Чем ближе коттедж, тем быстрей крутятся педали велика. Дай Бог, Федечка сидит на веранде, разговаривает с Лизой и не сводит ожидающих глаз с проселка. Будто неведомыми путями проник в сознание Ивана, подслушал его раскаяние...

Конечно, Федечки в коттедже Кирсановых не было. Вместо него нетерпеливо прогуливается Лиза. Покопается в любимом своем цветнике, поправит скатерть, переставит с места на место вазу или кувшин.

— Наконец-то, появилось красно солнышко, — с облегчением проговорила, вернее, прокричала она, когда велосипедист вкатился в открытые ворота. — Мать звонила, гулена. Беспокоится. Велела тебе немедля ехать в офис.

Вот это фокус! Увлеченная невестиными проблемами, Ольга Сергеевна в последнее время начисто позабыла о своем бизнесе. Если и покидает свой коттедж, то только для того, чтобы навестить Клавдию или пообщаться в городе с женихом.

После разговора с сумасшедшей горечь, если не исчезла окончательно, то как-то померкла. Вместо нее — добрая насмешка над любовными отношениями матери и Лавра.

— Зачем вдруг к вечеру? Что за срочность?

— А я откуда знаю? Велела и — все тут. Евгений уже раскочегарил своего «конька», ожидает. Потерпи, сейчас поедем.

Значит, что-то произошло неприятное, подумал Иван. Неужели, с дядей Лавром? Не должно быть — Федор Павлович сидит в тюрьме, ожидает решения своей судьбы. С кем тогда проблемы? С Федечкой или с Иваном? Вот и Лиза чем-то встревожена.

Женщина ушла в комнаты, появилась — в парадном одеянии — старомодном длинном платье с выпушками и рюшами. В руках — несколько пустых сумок. Непременные атрибуты любой хозяйки.

— Поеду с вами, — пояснила она. — Московская квартира, небось, пылью заросла до потолка. Наведу революционный порядок.

И наведет же! Все пылинки в панике выпрыгнут в раскрытые окна, грязная посуда сама собой очутится в мойке, мусор полетит в помойное ведро. Заработает стиральная машина, дурным голосом взревет пылесос.

Иван усмехнулся и подошел к машине, устроил на заднем сидении Лизу. Хотел было занять законное свое место рядом с водителем.

— Так и поедешь, без переодевания? — с привычной ехидиной осведомился Женька. — Матери не больно понравится.

Иван оглядел запыленные джинсы, мятую рубашку. Женька прав — не понравится. Странно, но обычно не признающий вмешательства в его привычки, Кирсанов-младший сегодня на удивление покладист. Что на него так повлияло: общение с сумасшедшей женщиной или предчувствие неприятностей?

— Ежели в офис — придется принарядиться.

— Только поскорей, — попросила-приказала Лиза. — Мать ожидает.

— Я по быстрому.

Через десять минут машина вырулила на проселок. Лиза думала о предстоящей уборке, Женька вертел баранку, Иван размышлял о непонятном вызове в офис компании...

Действительно, в головном супермаркете компании происходили, на первый взгляд, малопонятные события.

Возле черного входя в магазин нетерпеливо расхаживал Федечка. Поминутно проверял во внутреннем кармане куртки сохранность какой-то важной бумаге, снимал и снова водружал на нос запотевшие очки.

Когда к под"езду причалила легковушка и — вслед за ней — автобус с парнями в камуфляже, он облегченно вздохнул. Все идет по плану.

Позади — нелегкая беседа с Кирсановой. Ольга Сергеевна долго не могла поверить в предательство помощника своего погибшего мужа. Первого супруга. Требовала доказательств. Получив их, согласилась на проведение некой операции, которая должна не только оздоровить атмосферу в компании, но и обезопасить ее и сына от посягательств преступников.

Из легковушки выбрался немолодой, но не по годам резвый, господин.

— Привет! — поздоровался он, протягивая пухлую руку. — Если не ошибаюсь, ты — сынишка Лавра?

Федечка не терпел панибратского обращения незнакомых людей. Поэтому ответил максимально сухо:

— Скорее, сын господина Лаврикова.

Незнакомец не смутился. Благожелательно улыбнулся.

— Виноват. Исправлюсь. Адвокат Резников Михаил Ильич. Можете не представляться, Федор Федорович — осведомлен. Санчо передал мне вашу просьбу. Я договорился с надежной охранной фирмой. Ее сотрудники приехали вместе со мной, — показал он на автобус с накачанными парнями. — Приказ руководства компанией у тебя? Еще раз извините — у вас?

— Конечно.

Резников внимательно прочитал поданную ему бумагу. Начиная от заглавия и кончая подписью, скрепленную печатью. Сначала — бегло, потом — медленно.

— Годится, — удовлетворенно пробормотал он. — Юридически грамотный документ. Теперь веди в свое царство-государство. Сейчас забамбашим маленький дворцовый переворот. Даст Бог — бескровный.

Повинуясь приглашающему жесту адвоката, парни вышли из автобуса и пошли за ним. На подобии гвардии, сопровождающей короля. Впереди — Федечка.

В помещении охраны их встретил настороженный парень. В черном и при разноцветном галстуке.

— Федор Федорович, кто с вами? Сами знаете — не положено!

— Успокойся, Олег, не терзай свои нервы. Ничего тебе не грозит… Михаил Ильич, покажите, пожалуйста документы.

— Нет проблем! — адвокат открыл папку, достал из нее полученную от Лаврикова бумагу, положил ее на стол перед секьюрите. — Получите, милейший, распоряжение президента компании госпожи Кирсановой о смене всей внешней и внутренней охраны офиса, магазинов и складов. Ознакомьтесь и будьте благоразумны. Вечерние выпуски новостей уже сверстаны. Так что, давайте не будем усложнять жизнь телевизионщикам и радиодеятелям. Обойдемся без шоу. Все совершенно законно. Заявляю, как юрист. Не верите? Тогда прочитайте мою карточку.

Парень недоверчиво покосился на Лаврикова, тот утвердительно кивнул. Не сомневайся — святая правда! На мониторе следящей телекамеры — группа парней в камуфляже курят, смеются. Новая охрана?

Присутствие видного акционера компании еще ни о чем не говорит. Его могут держать под прицелом или — завербовать.

Что делать, как поступить?

Господин Хомченко, который занимается не только поставками, но и отвечает за безопасность компании, не простит ошибки — безжалостно выбросит на улицу. А у него — жена, двое детей, мать-инвалидка. Как прокормить их безработному?

Остается единственный выход: позвонить, узнать решение начальства. Пропустить — пожалуйста, он готов, не пускать — тогда станет железобетонной надолбой. Не подчинятся — призовет на помощь «вышибал».

Позвонить ему не позволили, Лавриков накрыл ладонью телефонную трубку.

— Не надо беспокоить занятых людей, — доброжелательно попросил он. Но за показной доброжелательностью спрятана угроза. — Олег, никто вас не собирается увольнять. Завтра состоится формальное переподчинение. Только и всего.

Это для богатого акционера «только и всего», а бедный бесправный охранник мигом вылетит за ворота. Господина Хомченко не разжалобить, провинился — получай!

Придется подчиниться. Даст Бог, обойдется без взрывов, стрельбы и кражи коммерческих секретов. К тому же, распоряжение Кирсановой — непрошибаемая защита. Даже для недоверчивого Хомченко.

— А что с табельным оружием?

— Отличный вопрос! — ликующе провозгласил адвокат. — умный и четкий! Вопрос по делу. Я думаю, нет — уверен, вам светит повышение! Что до пистолета — сдайте.

Олег охотно снял кобуру, положил ее на стол перед адвокатом. Сразу полегчало — оружие давило на сознание, заставляло быть настороженным и недоверчивым.

Резников осторожно подвинул опасную «игрушку» к Лаврикову. Михаил Ильич вообще опасался иметь дело с оружием — огнестрельным, колющим или рубящим. Даже кухонные ножи не брал в руки — вдруг порежется.

Федечка передал кобуру стоящему рядом начальнику новой охраны.

—А как же с оформлением? Пистолет числится за мной, — просительно осведомился охранник, уже смирившись с поражением. Если не затруднит, отметьте в журнале приемо-сдачи дежурств.

— Проще простого! Давайте ваш журнал!

Резников поставил на чистой странице свою подпись. С таким количеством разных завитушек, закорючек, вопросительных и восклицательных знаков, что разобраться в них было невозможно.

Охранник с удовлетворением спрятал журнал в стол…

Кабинет президента компании отличался от других комнат офиса спартанской простотой. Здесь не было ни длинноворсовых ковров, ни полированных шкафов и сервантов, ни картин в позолоченных рамах. Обычный письменный стол, приставленный к нему длинный стол для заседаний, на котором расставлены простые стеклянные пепельницы, разложены блокноты с логотипом компании.

За председательским столом сидит Кирсанова. Строгая и серьезная. Как судья, читающая обвинительное заключение. Слева от нее — сын. Растерянный и бледный. Он с недоумением смотрит на мать, с жалостью — на Хомченко.

Борис Антонович прогуливается по кабинету с видом повелителя, вынужденного общаться с обнаглевшими нищими посетителями. Там поправит блокнот, здесь — портьеру. Короче говоря, босс, хозяин!

— Какие претензии? — равнодушно спросил он. Будто осведомлялся о ценах на рынке или о погоде.

Ольга Сергеевна не возмутилась — осталась такой же строгой.

— Или вы меня держите за сумасшедшую вдовствующую императрицу, за спиной которой можно вытворять все, что заблагорассудится? Видите ли, претензии понадобились. Нет — обвинения!

Хомченко наклонился над столом, пытливо посмотрел в лицо невозмутимой женщины. Что это — примитивный шантаж или она держит в кармане какие-то компрометирующие его сведения? Последнего не должно быть, подпольная его жизнь надежно защищена. Значит, все же шантаж.

Изгнания из компании или наказания он не боялся. Большинство акционеров поддержит, не даст в обиду. За время своей деятельности заместителем по поставкам, а после смерти Белугина еще и управляющим головным супермаркетом, он съумел обзавестись полезными знакомствами в прокуратуре и в верхних эшелонах власти.

Вместо Бориса Антоновича ответил Иван. Не потому, что он безоглядно доверял униженному помощнику — поразила жестокость матери.

— Мам, ну что ты так? Борис Антонович работал с папой и тот верил ему…

— К сожалению, верил… А почему тогда господин Хомченко не удосужился даже президента поставить в известность о предложении Лаврикова-младшего продать компании свой пакет акций? Разве это ни странно, по меньшей мере?

Борис Антонович с трудом удержал вздох облегчения. Если это единственное его прегрешение, то можно не тревожиться. Оправдываться слишком унизительно, он не опустится до оправданий, а вот объяснение заранее обдуманно и подготовлено. Глупая баба, возомнившая из себя президента «Империи», поверит.

— Я руководствовался устными указаниями Ивана Владимировича.

Мальчишка выпрямился, гордо поглядел на мать. Дескать, вот я какой умный и уважаемый человек, со мной советуются, мои рекомендации принимают и выполняют.

Ольга Сергеевна вздохнула. Когда же он, наконец, повзрослеет, перестанет доверять явным проходимцам?

— Устные указания Ивана Владимировича — это, конечно, круто. Очень круто! Но с меня-то, мало уважаемый оппонент, обязанности опекуна покуда никто не снимал. Или у вас готово соответствующее судебное решение? Или на руках вердикт психиатров о моей невменяемости? Тогда документы — на стол!

Хомченко промолчал. Крыть нечем, все козыри пока на руках бабы. Пока! Надежда на Ивана не подтвердилась. Пацан блеет голодным барашком, пытается что-то доказать, но не получается.

— Мама, почему ради твоего жениха мы должны рисковать делом?

Вопрос не в бровь, а в глаз, ободрился Борис Антонович. Молодец, пацан!

— Извини, сынок, мой жених тут совершенно не при чем! Мухи — отдельно, мед — отдельно! «Империи» предложены акции по номинальной цене, и только откровенный дурак или злонамеренный человек не увидит здесь прямой выгоды.

А вот это уже прямое, неприкрытое оскорбление! Ответить ударом на удар — упомянуть о женской несостоятельности, граничащей с глупостью? Не стоит дразнить гусей, значительно лучше сделать вид — не расслышал. Или не понял.

Промолчать не получилось — сработал инстинкт волка, загнанного в офлажкованную зону. Только не кричать — говорить спокойно и веско.

— Наша беседа скатилась до кухонной свары. Эпитеты — в мой адрес?

Оскорбленный и униженный Хомченко рассчитывал если не на извинения, то, по крайней мере, на ссылку на кого— то другого, в адрес которого Кирсанова высказалась.

— Именно в ваш, господин Хомченко! Я давно закрывала глаза на проявление мелочной нечистоплотности, считала, что это неизбежно с любым заместителем-управляющим. Но теперь убедилась — зря… Впрочем…

Борис Антонович обессилил, на избитом самолюбии появились болезненные синяки, нервы натянуты гитарными струнами — вот-вот лопнут, голова кружится.

— Подождите, Ольга Сергеевна, — перебил он. — По моему, теперь нам стоит остановиться, успокоиться и продолжить разговор в более расширенном составе…

Куда там! Дикая кошка вцепилась когтями, терзает и терзает. До боли, до крови! И не желает останавливаться.

— Не перебивайте меня пожалуйста! Перебивать женщину вообще невежливо, президента — невежливо вдвойне! Теперь же, то есть немедленно, будут официально оформлены все документы по приобретению пакета акций, принадлежащего Лаврикову-младшему. Завтра утром сделку проведут юридически. Если понадобится, под гарантии моих личных средств.

Ну, уж этого не будет! Ни за что! Униженный Хомченко пустит в ход все рычаги, нажмут на все кнопки. Мамыкин тоже не останется в стороне. Вдвоем они или переубедят бабу, или свергнут ее с президентского «престола». Если понадобится — силой!

Куда девалась слабость и головная боль? Борис Антонович был готов продолжить начатое сражение.

Иван тоже возмутился.

— Значит, мое мнение… моя воля для тебя ничего не значит?

Ольга Сергеевна отлично знала трудный характер своего сына, позаимствованный у отца. Володя тоже был далеко не подарок. Нежности не признавал, считал ее сентиментальным сюсюканьем, грубости — тем более, замыкался в себе, молчал. Единственное воздействие — беседа двух равноправных партнеров.

Мать — равноправный партнер? Смешно даже подумать! Но судя по возмущенному выражению лица Ванюши, без этого не обойтись.

— Прости, Иван, но в данном случае — ничего. Мало того, я немедленно отдам приказ о проведении полного аудита центральной площадки, всех филиалов, супермаркетов и складов. После закрытия магазинов все будет опечатано.

Это уже, если не нокаут, то удар в солнечное сплетение. Аудиторы выявят такие нарушения — вся компания вздрогнет. А если доберутся до самопала и пакетиков — вообще абзац.

Хомченко остановился напротив Кирсановой, вонзил в ее лицо испепеляющий взгляд.Подумать только, эта баба, эта нечисть разгадала все его лазейки! Но так просто он не сдастся — есть еще всемогущий Мама, друзья в прокуратуре и в службе безопасности. Да и сам он далеко не слабак, съумеет постоять за себя!

— Виноват, но я не уполномочен исполнять такие решения, принятые единолично.

Пора вводить в «игру» охрану, то бишь боевиков. Словами эту «императрицу» не переубедить.

Борис Антонович достал из внутреннего кармана пиджака мобильник, но «разбудить» его не успел — запищал сотовик в сумочке Кирсановой.

— Слушаю?… Да… Все прошло удачно?…Отлично… Спасибо!

Непонятный набор слов. Что прошло удачно, за что она поблагодарила, не связано ли это с острым разговором в кабинете? Вызывать боевиков преждевременно, сначала нужно разобраться в новой ситуации.

Отложив мобильник, Кирсанова повернулась к Хомченко.

— И что это означает, Борис Антонович?

Самообладанию женщины можно позавидовать. Держится с достоинством, говорит спокойно, без взрывчатых эмоций. На подобии диктора на телевидении.

— Это значит, что я блокирую ваши решения.

— Каким образом?

— Если понадобится — силой.

Хомченко ожидал испуга — ничего подобного не увидел.

— Рабочий день кончается, поэтому приказ о вашем увольнении будет подписан завтра. Ищите себе новое место работы. Я обязательно проинформирую коллег в других фирмах и компаниях о вашем несносном характере и недопустимых для чиновника поступках.

— Не все так просто, госпожа Кирсанова, — усмехнулся Хомченко, снова достав мобильник. — Я еще в седле и вам не удастся выбить его из-под меня.

Впервые за время беседы на губах женщины появилась улыбка. Презрительная и уверенная, насмешливая и победоносная.

— Посмотрим… Все очень просто, господин бывший сотрудник «Империи». Бывает, что я подолгу сплю, но бывает — просыпаюсь. Как тогда, после комы. Назовем сегодняшнее пробуждением номер два. Внешняя и внутренняя охрана уже заменена. Не беспокойтесь, вас выпустят по старому пропуску. Строго от офиса до проходной, без права захода в темные углы, которых здесь развелось непозволительное множество.

Это уже не поражение — разгром! Сомнительно, что друзья из прокуратуры решатся лезть в это пригоревшее варево. Остается единственная надежда на изворотливого Мамыкина. Да и тот не станет помогать безвозмездно, потребует оплаты его стараний. Нет, не потребует! Спасая подельника, он спасает себя. Ведь они одной веревкой связаны, из одной посудины питаются.

А пока — подчиниться, принять условия капитуляции.

Ольга Сергеевна при жизни первого мужа не особенно жаловала его бизнес, офис компании навещала неохотно, только при крайней необходимости. Собрания акционеров, торжества, связанные с юбилеями или с очередными успехами. А после выхода из комы в офисе вообще не появлялась, доверив свои права и обязанности Хомченко.

И все же рука безошибочно нашла сбоку стола кнопку вызова.

На пороге — новый охранник в камуфляже.

— Слушаю, госпожа Кирсанова?

— Здравствуйте. Будьте добры, проводите этого гражданина на улицу. Прямо на улицу, вы поняли меня?

— Так точно, понял. Будет сделано!

Наверно, парень недавно демобилизовался, отсюда и короткие фразы и подтянутая фигура.

— Ну, Ольга Сергеевна, это уже слишком, — укоризненно пробормотал Хомченко. — Можно обойтись и без лишний унижений…

— Комментарии, жалобы, протесты — в письменной форме и в соответствующие органы! Прощайте, господин Хомченко, надеюсь больше вас не увижу.

Увидишь, обязательно повстречаемся, злорадно про себя пообещал Борис Антонович. Тогда я припомню сегодняшнее унижение и сполна расплачусь за него. С процентами.

— Я могу забрать из сейфа кое-что из своих вещей?

В этом ему не откажут, не имеют права! Собственность охраняется законом, она не может быть присвоена другими людьми. В сейфе лежат не носовые платки и старые подтяжки — там хранится тонкая папочка с исписанными листами бумаги. Компромат на всех, включая Кирсанову. Сейчас без него, как без одежды, замерзнешь, заклюют, уничтожат.

Всю свою жизнь Борис Антонович по крупицам собирал эти сведения, анализировал, сортировал. Прочитают бумажки аудиторы, ознакомят акционеров, перешлют в органы — впору повеситься.

Отказала! Будто неведомыми путями проникла в сознание.

— В служебном сейфе ничего вашего быть не должно. Сейф принадлежит покойному Петру Алексеевичу. Ключи официально, по акту не передавались. А если что и найдется ваше, его вам возвратят. С соответствующими извинениями. И то — в том случае, если оно не составит интереса для аудиторов.

Составит, еще как составит, горестно подумал Борис Антонович. И не только одни проверяющие заинтересуются скромной папочкой. Но настаивать на выемке из сейфа «личных вещей» он не решился.

— Давайте, господин, я ожидаю.

Охранник положил руку на плечо «приговоренного». Ему не терпелось выполнить приказ хозяйки, продемонстрировать свою старательность. Хомченко вздрогнул, будто к его рукам поднесли наручники.

— Переобуться можно?

— В смысле? — не поняла Кирсанова.

— В самом прямом — из тапочек в туфли.

На этот раз Борис Антонович не хитрил, он любил работать в кабинете обутым не в жесткие, модные туфли — в удобные мягкие тапочки. Застарелые мозоли не только вызывали боль, но и давили на психику, мешали продумывать важные решения.

— Из тапочек в туфли можно, — усмехнувшись, разрешила Ольга Сергеевна. — Это намного лучше, чем наоборот.

— Намеки у вас…

— С кем поведешься… Только не забудьте прихватить свои тапочки. Как правило, они бывают… с душком.

Огрызаться, тешить свое больное самолюбие не хотелось. Лучше поскорей покинуть кабинет и вообще — территорию компании. Куда он обязательно возвратится победителем.

Хомченко медленно пошел к выходу из кабинета. В правой руке — туго набитый портфель, в левой — злополучные тапочки. Следом — конвоир или тюремный вертухай. Будто подталкивает. Слава Богу, не заставил заложить руки за спину.

Сейчас его проведут по коридорам и лестницам до боли знакомого офиса. Потом — по торговому залу супермаркета, служебным помещениям — к проходной. Так в стародавние времена провинившегося проводили воль строя солдат с розгами в руках. Каждый из них должен нанести удар по исполосованной, кровоточащей спине. Вместо ударов розгами — сочувственные, торжествующие, мстительные взгляды бывших подчиненных свергнутого идола.

Проводив взглядом поникшего помощника покойного отца, Иван повернулся к матери.

— Мама, откуда в тебе такая жестокость? — в вопросе — удивление и горечь.

— Жизнь научила, сынок. С волками жить — по волчьи выть… Прости, Ваня, сейчас предстоит решить множество неотложных проблем. Поговорим дома.

Иван неохотно поднялся. Ему не хотелось откладывать разговор — слишком много накопилось вопросов, еще больше — недоговоренностей, обидных несправедливостей. Что из того, что он — несовершеннолетний? В гражданскую шестнадцатилетние командовали полками, и, ничего, справлялись! А Петр Первый в его возрасте уже был царем!

Ольга Сергеевна поняла переживание сына.

— Подожди, малыш, постарайся понять… Мне плакать хочется, когда из меня делают дуру. Но еще горше видеть, как делают дурачка из умного и доброго мальчика. Как он с удовольствием учится ожесточаться…

— Прости, мама, не я жестокий — ты…

Глава 2

Федечка нервно расхаживал возле двери, ведущей в офис компании. Ерошил волосы, поминутно смотрел на наручные часы. Неужели Кирсанова не справилась со своим хитроумным заместителем по поставкам, неужели ему удалось вывернуться и остаться на прежнем месте?

Этого не может быть, доказательства виновности, несмотря на некоторую слабину, довольно убедительны. Особенно, отказ приобрести пакет акций. Связь с окимовким криминалом не доказуема. Сбыт самопала и наркотиков — тем более. Организация убийства Белугина — слишком туманна.

Остается отвергнутое предложение приобрести акции.

Если Хомченко удастся доказать свою непричастность или выдвинуть неопровержимые причины отказа, залог представить не удастся — других средств у Лаврикова нет. Отец останется до суда за решеткой.

Первым, в сопровождении охранника, из офиса вышел Хомченко. Голова низко опущена, смотрит под ноги. Судя по его виду — зверски избили, вышибли обычную самоуверенность.

Значит, получилось, обрадовался Федечка, выгнали негодяя! Остается получить деньги за акции и внести их в качестве залога. Отца освободят под подписку и они вместе додумают все остальное.

При виде жалкого, униженного недавнего полновластного хозяина «Империи» Лавриков не испытал жалости. Известный постулат: ударили тебя по правой щеке — подставь левую, не для современного бизнеса, его заменяет другой: заслужил — получай! А Хомченко заслужил самое жестокое наказание. Не только за распространение едучего самопала и никотиновой отравы — за убийство Петра Алексеевича.

Федечка вспомнил свою клятву: доказать его причастность к гибели Белугина и соответственно покарать. Изгнание из компании — первая фаза исполнения данного самому себе обещания. Вторая, заключительная — не за горами. Ибо молодой предприниматель уверен: Хомченко недолго пробудет «за кулисами», он вывернется, использует знакомства, отыщет новых покровителей и снова вынырнет на поверхность.

То удовлетворенные, то горькие размышления нарушило появление Кирсанова. Естественно, младшего.

Он выглядел каким-то напряженным. Губы сжаты, раскраснелся. Еще бы не раскраснеться! Федечка уверен: расправившись с Хомченко, Ольга Сергеевна долго поучала сына, внедряла в него умение разбираться в людях, отличать негодяев от честных и доброжелательных. А материнские поучения отскакивают от самолюбивого пацана, как горох от стенки.

Не глядя по сторонам, Иван пошел не к выходу из супермаркета — в кондитерский отдел. Успокаиваться, заедать горькое сладким. Взрослый мужчина предпочел бы алкоголь, пацан — конфеты.

Легкий шлепок по плечу возвратил Лаврикова в реальность.

— Извините за фамильярность, — невесть чему обрадовался Резников. — Успешное завершение любой операции положено отмечать. Поскольку я не особый любитель возлияний, отметим приятной беседой. Если не возражаете, проводите меня к машине.

Федечка не обиделся на панибратское отношение и не стал возражать. Адвокат вызывал симпатию. В чем-то он походит на Санчо, Такой же упитанный, веселый толстяк, любитель поболтать, оснастить беседу смешным анекдотом.

— Согласен.

Они медленно пошли в выходу. Резников восторгался обилием всевозможных товаров, умилялся кокетливыми продавщицами, их униформой, ловкими и умелыми кассирами. Короче, всем, что встречалось на пути.

Парковка буквально забита машинами — от навороченных джипов и «мерседесов» до скромных отечественных «москвичей» и «жигулей». Вдоль строя легковушек прохаживался недавний охранник. Михаил Ильич не забыл о данном обещании — настоятельно порекомендовал старшему новой охраны принять на работу уволенного парня.

Конечно, должность дежурного по автостоянке не идет в сравнение с должностью охранника в проходной. Но курочка клюет по зернышку. Не зря адвокат намекнул на непременное повышение.

Прогулявшись по парковке, убедившись в спокойствии и порядке, Олег снова возвратился в торговый зал. С тем, чтобы через четверть часа еще раз проверить доверенный ему «объект».

Резников и Лавриков остановилась возле двери, полюбовались разноцветными легковушками, обилием покупателей, безоблачным небом. Шаловливый ветерок то распрямлял фирменный флажок с эмблемой компании — буквой «И», то комкал его, превращая в обычную тряпку. Солнце не жарило — дарила тепло и радость.

— И жизнь хороша, и жить хорошо, — пропел весельчак. — А в нашей буче, молодой, кипучей и того лучше!

Федечка недоверчиво покосился на него. Он не особенно доверял людям, которые набиваются в друзья. Даже если они симпатичны ему. Познакомились всего-навсего полчаса тому назад и вдруг — «жиэнь хороша и жить хорошо». Кому как! Адвокату, может быть, прекрасно, а вот для молодого бизнесмена — не особенно. Получит он деньги за акции, опустошит счет в Альфа-банке, выкупит отца и останется при своих интересах. Вернее, без них. Еще вернее — нищим.

Резников будто будто подслушал скорбные мысли собеседника. Перестал смеяться, снова положил ему на плечо жалеющую руку. Федечка дернулся, но не отстранился. Иногда жалость не травмирует самолюбия, становится неожиданно приятной.

— Я так понимаю, дорогой господин Лавриков, вы все это затеяли фактически ради собственного разорения?

Ну, и что из этого, без раздражения, на удивление спокойно и доброжелательно подумал Лавриков. Акции, деньги — моя собственность, могу подарить, сжечь, закопать в огороде, съесть во время обеда. И никто не имеет права запрещать или осуждать.

Но все же ответил на прямо заданный вопрос. С пренебрежением нувориша, с затаенной насмешкой. В другое время и с другим человеком, если и не нахамил бы, то просто показал спину.

— Ну что такое в наших условиях разорение? Исчезновение с банковского счета миллиона, другого, не больше. Так что, пулю себе в лоб пускать или вешаться?

Адвокат не засмеялся и не ужаснулся. По роду деятельности, ему приходится сталкиваться и с неожиданно разбогатевшими людьми и с горюющими банкротами. А этот парень не радуется и не плачется — иронизирует. Или притворяется?

— Разорение ради отца? — Резников с любопытством продолжил «допрос»

— Бывает, когда самые серьезные бизнес-планы… как бы это выразиться… фуфло по сравнению с человеческой ситуацией. Ясно же, как в Божий день.

Неужели адвокат не понимает неуместности ковыряние в душе малознакомого человека? Пусть даже с добрыми намерениями. Ведь он — профессионал, как выразился Санчо, высокого полета. Скорей всего, сказывается общение с подзащитными преступниками, когда приходится выпытывать, казалось бы мельчайшие детали, на основании которых защитник выстраивает свои выступления в суде.

Но Федечка — не преступник и не ложно обвиняемый.

Наверно, Резников догадался о мыслях, осаждающих собеседника, и перешел на другую тему. С ловкостью циркового акробата.

— А были серьезные бизнес-планы? — полюбопытствовал он. — Или — мелочевка, постыдная для настоящего бизнесмена?

Обидное замечание снова не вызвало ответного раздражения.

— Мелочами не занимаюсь. Были, да еще какие! Дух захватывает!

В мире бизнеса откровенность не приветствуется, она сродни поражению. Но адвокат — не конкурент и не агент уголовки, от него нельзя ожидать подвоха или предательства. И Федечка открылся. Конечно, не полностью — с самого края. Дескать, имеется хлипкий заводик, который он желает реконструировать и обновить, превратить в выгодное предприятие. И нужна для этого смешная сумма: каких-нибудь пятьдесят лимонов. Сущий пустяк!

Резников не удивился и не порадовался грандиозным планам Молодого предпринимателя. Несколько минут задумчиво глядел на парковку.

— Видите ли, молодой друг, у меня младший братец — председатель правления маленького такого, почти декоративного банка. Но кредит может дать увесистый. Хотите переговорю, сведу?

Невероятная удача! Сам Бог послал этого адвоката! Теперь удастся и вызволить отца и завладеть окимовским заводом!

Правда, любой московский банк охотно выдаст кредит надежному клиенту. Но под дикие проценты. А «декоративный» банкир не станет обдирать, как липку, человека, рекомендованного братом. Постесняется.

Резников терпеливо ожидал. Он не сомневался — «рыжик» согласится. Слишком выгодные условия предложены, от них может отказаться либо полный идиот, либо сверхбогач. Михаил Ильич думал сейчас совсем о другом: откуда у опытного адвоката появилась глупая по нынешним временам тяга к благотворительности, чем покорил его этот мальчишка?

Задавал себе эти вопросы и не находил ответов. Да и нужны ли они, когда парень явно радуется, а приносить людям радость — уважать себя. Ох, до чего же нужно любому человеку уважение окружающих — друзей, знакомых, даже врагов! Особенно адвокату.

Федечка думал о том же, только в другом направлении.

Можно ли доверять этому человеку? Веселье может быть напускным, добродушие — ширмой, скрывающей недобрые замыслы, заманчивое предложение выгодного кредита приманкой для глупой рыбешки. Федечка не совсем представлял себе, как его могут обмануть с помощью кредита?

Что он теряет, если согласится? Ровным счетом ничего.

— Можно поинтересоваться, Михаил Ильич, чем вы руководствуетесь, делая столь рискованное предложение? В чем ваш интерес? Ведь в наше время без интереса никто даже не сморкнется.

Резников пожал пухлыми плечами, насмешливо улыбнулся. Скорей всего, в свой адрес.

— Сам не знаю. Либо по причине неожиданной симпатии, либо такой же неожиданной антипатии. Иногда, очень редко, я позволяю себе подобную роскошь.

— Зачем? — не унимался Лавриков, отлично понимая тщетность своих попыток «расколоть» профессионального адвоката. — Должна же быть какая-нибудь причина?

— Наверно, имеется. Ну, хоть как-то поддерживать уважение к себе. И самому, и — окружающим. Или это теперь не обязательно?

— Теперь, как и всегда… Спасибо. Когда можно позвонить?

Адвокат задумался — перебирал свои планы и встречи. Когда навестить следственный изолятор, побеседовать с подзащитными? Когда его дежурство в коллегии? Поездка на дачу к жене и детям?

— Желательно, поскорей. Завтра мне предстоит выезд в Ногинск. Лучше сегодня вечером… Извините, господин Лавриков, тороплюсь. До встречи!

Ездил Резников на «вольво» последней модели. Ничего удивительного— известный адвокат, получающий за свои услуги огромные гонорары. Вот только помогать Лаврикову согласился как бы в кредит.

Усевшись в салон легковушки, Михаил Ильич положил на пассажирское сидение кожаную папку, хлопнул по нее ладонью. Завел двигатель, весело помахал пухлой ручкой и уехал.

Федечка проводил взглядом машину адвоката, направился было к своей и… остановился.

Из магазина вышел Иван. Оглядел площадку заполненную машинами, обошел взглядом будущего родственника. Будто постеснялся подойти, сделал вид — не заметил.

Странное поведение, насторожился Лавриков. Вообще-то, нет ничего странного, после ссоры Кирсанов резко изменился. Ради бога, никаких претензий: не хочет общаться, отворачивает глупую башку — его проблемы, опомнится, включит извилины — извинится. Так было не раз.

И еще одно удивило Лаврикова. За время, прошедшее после выхода из офиса, Иван мог трижды изучить любимый кондитерский отдел, перепробовать все конфеты, полакомиться леденцами и печеньем. Соответственно, успокоиться. Где он болтался?

Он не знал, что Кирсанова остановил бывший охранник компании, теперь — сторож на парковке супермаркета. Отвел в сторону малопосещаемого отдела галантереи.

— В ресторане соскучились, — таинственно прошептал он. — Беспокоятся.

Не переставая говорить, Олег увлек Ивана в пустующий отдел рекламы. С уважением вспоминал строгого, но справедливого хозяина ресторана. Сладко улыбаясь, «рисовал» кокетливую китаяночку, почему-то окающую по волжски. О поваре-кудеснике Шао Ли, изготавливающем удивительно вкусные блюда из морепродуктов. О новом аквариуме, из которого живые рыбы сами собой прыгают на сковороды.

Главная тема — уважение, которое испытывают все сотрудники и сотрудницы ресторана к умному, не по годам развитому мальчику. Не зря ведь ему торжественно вручили карту постоянного гостя.

Иван слушал и недоумевал. Почему доверили недавнему охраннику, сидевшему в проходной, пригласить его посетить ресторан? Почему не позвонили на мобильник? Что кроется за всем этим?

Впрочем, нет ничего загадочного, тем более — предосудительного. Узнали, что почетный гость ресторана часто бывает в офисе «Империи», вот и попросили Олега напомнить ему о существовании китайско-японского заведения. Почему сами не позвонили? Очень просто — решили не докучать бизнесмену, не отрывать его от важных дел.

Иван размышлял и… радовался.

Любому человеку приятно слушать восхваления в свой адрес, мальчишке, почти ребенку — приятно вдвойне. Зря мама считает его по-детски наивным, пока не разбирающимся в жизни, поучает на каждом шагу. А этот парень изобретает такие хвалебные эпитеты — голова кружится.

— Мы понимаем, — Олег перешел от возвышенной поэзии к приземленной прозе. — Вы — бизнесмен, у вас — множество обязанностей по руководству огромной компанией, для увеселений нет времени… И все же, умоляем посетить наше скромное заведение. Вас ожидает множество приятных сюрпризов. Приходите, не пожалеете!… Вот только постричься не мешает. Не зря в народе говорят: встречают по одежке…

— Постараюсь, — солидно пообещал Иван, пропустив мимо ушей обидный намек на свою внешность. — Сейчас не могу — занят.

Посещать ресторан, в котором он познакомился со странным господином, который представился другом его отца, Кирсанов не собирался. В памяти засело посещение дома Евгения Николаевича, откуда ему пришлось уносить ноги.

И вот — новое приглашение…

Собеседник вежливо поблагодарил и перешел к заключительному этапу разговора. Соответственно изменился тон — от возвышенного к деловому. Будто Иван своим согласием подписал обязательство о сотрудничестве и превратился в платного агента.

Посыпались вопросы. Чем сегодня занимался в офисе, о чем говорили в президентском кабинете, почему господин Хомченко вышел из него в сопровождении охранника? Какие планы на ближайшее будущее у госпожи Кирсановой?

В лавине вопросов нет ничего опасного. Любопытство присуще не только женщинам, им страдают и мужчины, особенно, стоящие на нижних ступенях иерархической лестницы, не допущенные в высшие круги. Поэтому Иван не стал таиться — рассказал обо всем.

Олег внимательно выслушал исповедь мальца, мысленно выстроил очередное донесение владельцу ресторана, у которого он подрабатывал в качестве информатора. Он ни словом, ни намеком не обмолвился об изменениях, которые произошли в питейном заведении. Захочет хозяин — скажет, а он кто — обычная подневольная шестерка с множеством обязанностей и с минимумом прав.

Азиатский «кабак» покойного, мир его праху, Ессентуки купил Юраш. Со всем содержимым: обстановкой, кухонными машинами и принадлежностями, с многочисленной челядью. Новый хозяин оставил все без изменений. Важный швейцар по прежнему сортировал посетителей: богатых с поклоном провожал в Большой зал, всякую шелупень презрительным кивком направлял в Малый. Метрдотель, по совместительству, торговал героином и опиумом. Кокетливые официанточки умело соблазняли нужных мужиков, для чего в таинственной глубине ресторана отведены две комнаты с постелями, зеркалами, душами и всем необходимым для приятного время провождения. Повара и их помощники ловко работали кухонными ножами и поварешками, при необходимости, с такой же лёгкостью и сноровкой, могли обращаться со стволами.

Всего этого мальчишка не знал и по хитроумному замыслу Юраша знать не должен…

Так и получилось, что Иван задержался в офисе.

Не глядя по сторонам, высоко подняв «облитую сладкой патокой» голову, он с достоинством прошел к своей машине. Усевшись на заднее сидение, захлопнул дверцу. С такой силой — машина задрожала. Раздражение вызвано Федечкой, который с насмешкой глядел на недавнего друга.

— Полегче можно шарашить? — сердито спросил Женька. Он относился к легковушке по-матерински бережно и нежно, любая царапина выводила его из себя. — Если не в настроении — бейся головой о стену.

— Машина, между прочим — моя. Разобью — куплю новую.

Женька не без ехидства покосился на новоявленного олигарха, презрительно сплюнул в открытое окошко. Но от более резкой реакции все же воздержался.

— Тогда понятно… Куда изволите, господин хороший?

Иван показал — вперед, но потом снизошел до немногословного объяснения этого жеста. Вспомнился обидный намек Олега на растрепанную шевелюру. Навещать «салон красоты», расположенный рядом с азиатским рестораном почему-то не хотелось. Увидят официанты или повара — подумают: не терпится почетному гостю отведать престижные блюда, доложат хозяину, посмеются, поехидничают.

— Рули в парикмахерский салон. В самый дорогой и элитный.

— Зачем? Поволочиться за маникюрщицами? Так девок нынче всюду — пруд пруди, недорогих, безотказных. Кинешь пару сотен баксов и балдей на всю катушку. Если «катушка» еще работает…

Ехидный намек на мужскую несостоятельность Иван привычно не услышал. Затевать разборку, указывать водиле его место не хотелось. Женьку все равно не переделаешь — ехидство заложено в него сверх всякой меры, рассчитано на дюжину человек, досталось одному.

— Пора приводить себя в порядок. Надоело ходить лохматым шкетом.

Женька удержался от комментариев — врубил скорость. Ему-то какая разница куда ехать — в бордель, на природу или в парикмахерскую. Лишь бы платили погуще.

Федечка посмеялся над причудами «родственника» и тоже уехал. Предстоит нанести еще один визит, более приятный, чем предыдущие. В деревню, к Санчо и Клавдии…

Санчо был твердо уверен в том, что все свалившиеся на их с Лавром неприятности так или иначе следствие отказа от депутатской неприкосновенности. Поднявшийся из могилы давно похороненный Дюбель? Узнал «мертвец» о незащищенности Лавра — вот и решил отыграться. Слежка, организованная бывшим начальником охраны депутата? Разве раньше Ессентуки решился бы пасти депутата и его окружение? Ни за что! Обмочился бы от страха.

Во время очередного посещения супермаркета «оруженосец» обратил внимание на пристальный, изучающий взгляд парня в проходной. В другое время не обратил бы внимания, пусть изучает, если приспичило. Но на этот раз Санчо пришел не за покупками — ими занимается Клавдия — для проверки одного из своих многочисленных «вариантов», по ментовски — версий. Вдруг существует цепочка между вонючим Хомченко, хитрым Ессентуки и, вполне возможно, с ожившим трупом.

Соответственно, вошел в магазин не с парадного входа — через черный. Там, где располагается проходная и помещение для охранников. Кого он станет раскалывать, у кого копаться во внутренностях — полный туман, Санчо рассчитывал на вдохновение, интуицию.

И вдруг — непонятный парняга! В нем что-то от пастуха, того же Хорька…

Неужели — смена декораций? Раскрытые Хорек с дружаном убраны со сцены, вместо них — новый персонаж. Подумав, Санчо решил не гнать волну, подождать — авось, парень приоткроется, покажет свое нутро.

Что же делать? Навестить азиатское заведение и по-свойски побеседовать с его владельцем? Если нужно, с применением силы? Ничего не получится, хитрец возмущенно забормочет о вечном мире, уважении, своей непричастности. Что до силы — неизвестно у кого ее больше…

Размышляя, прикидывая и отвергая различные варианты, Санчо пощипывал гитарные струны. В голове — хоровод: пляшет родной гопак Хомченко, манерно помахивая платочком, плывет Ессентуки, ползает по пластунски Дюбель.

Хватит! Так недолго рехнуться, поедет крыша! Хреновый Холмс, блин, вонючий Мегре московского изготовления!

Взяв несколько звучных аккордов, Санчо неожиданно запел. Исполнил не арию из оперы — недавно услышанный романс.

Поседело небо над любимым парком, Отшумели ливни теплых летних гроз, Только ели держат на зеленых лапах Листья золотые молодых берез. Не грусти, не надо, по листве зеленой А мгновенья эти с жадностью лови — Ведь весна и лето — время для влюбленных, Осень золотая — для большой любви…

Заключительный аккорд. Исполнитель вопросительно посмотрел на Клавдию — понравилось или осталась равнодушной? Как и любому барду, ему хотелось аплодисментов, радостных восклицаний — браво, бис!

— Умница, Санчик, — проворковала женщина, вытирая слезы. — Как же ты понимаешь женскую душу!

Санчо выразительно поглядел на пустой стол. Похвала, конечно, вещь приятная, но имеются более приятные вещи: накрытый стол с множеством разносолов. Не помогло. Хозяйка занята своими переживаниями. Пришлось высказаться более определенно.

— Слышь, Клав, любое творчество, особо — пение, вредно сказывается на организм. Витамины разные, белки, ну, и все прочее… Понимаешь?

Очнувшись от нелегких раздумий о женской доле, Клавдия подскочила.

— Оголодал, мужичок? Сейчас подкормлю! Яишенку сготовить? Или — пельмешки? Может быть, вчерашнего борща похлебаешь?

Санчо предпочел отмолчаться, В переводе — что есть в печи, на стол мечи. Чем больше, тем лучше.

Чмокнув певца в макушку, женщина метнулась в кухню, Задребезжала посуда, зашипело на сковороде сало, потянуло вкусными запахами. Не прошло и десяти минут, как стол уставлен тарелками и блюдами.

Мгновенно «варианты» будто вымело из головы. Санчо включил приемник, потер руки и принялся за еду. Эх, ухнем, посоветовал-приказал знаменитый бас. Он и без советов убрал яичницу на добрый десяток яиц, переключился на пельмени, потом похлебал наваристого борща.

Клавдия сидела напротив него, подперев щеки кулачками, и удовлетворенно улыбалась.

— Что-то хочешь сказать? — вытирая мокрые губы кухонным полотенцем и ощупывая выпирающий животик, спросил Санчо. — Витаминами пропитался — могу ответить.

— Нет, ничего. Просто не устаю любоваться, как хорошо у тебя получается. Под музыку. Прямо завлекательно. Знал бы Шаляпин — порадовался.

— Ну, Клав, Федор Иванович все же Шаляпин, до него мне не дотянуться. А ты пытаешься сознательно развить во мне комплекс… Давай лучше спою?

— Тоже про любовь?

Санчо загадочно ухмыльнулся, выключил Шаляпина и ударил по струнам.

Вам не понять, что идет беда, Не видите вы примет, Одна из которых — тихое ДА, Другая — громкое НЕТ. И вы не узнаете никогда Любви настоящей свет, Если не скажете тихо — ДА, И не проглотите — НЕТ. Для вас незаметно пройдут года, В душе не оставив след… Когда, осмелясь, шепнете ДА, В ответ услышите — НЕТ!

— Хулиган!

Легкий шлепок по спине — скорей поощрительный, нежели осуждающий. Санчо расхохотался. Он обожал подначки во всех видах: песнях, шутках, незамысловатых остротах, анекдотах. Обычно «бодался» с Лавром, но поскольку его нет, не грешно потренироваться на жене.

— Тогда возвратимся к Шаляпину, — отсмеявшись, предложил певец. Не ожидая согласия, включил приемник. — Послушаем и пообедаем…

Планам супругов помешало появление Федечки.

Всю дорогу от офиса до деревни он успокаивал себя, изгонял из замусоренного сознания все ненужное, второстепенное. Так при работе с компьютером вырезают отработавшие файлы, мешающие восприятию основного. Непонятное отсутствие Ивана? Вырезать! Изгнание Хомченко? Удалить и отправить в «корзину»!

Что остается? Заманчивое предложение Резникова, предстоящее освобождение отца и, самое главное — намеченная поездка в Окимовск. К Лерке. И не только к ней — на завод, который молодой бизнесмен в мечтах видел своим, реконструированным, оснащенным современной технологией, приносящий акционерам солидные дивиденты.

Успокоиться, несмотря на все старания, не получалось. Ну, никак не хотел «удаляться» будущий родственник, не желал «вырезаться» бывший, теперь уж точно бывший, заместитель по поставкам.

Поэтому Федечка не вошел в горницу — ворвался в нее. Не поздоровавшись, подбежал к столу, схватил ломоть хлеба, извинительно пожал плечами. Дескать, с утра — ни маковой росинки, ни глотка сока или молока. Понимаю — бескультурье, даже наглость, но ничего не могу поделать.

Огорошенные поведением обычно вежливого парня, супруги понимающе переглянулись. Наверно, произошло нечто серьезное.

Прожевав хлеб, Лавриков подбежал к лестнице, ведущей на второй этаж к светелке. Заложить в память компьютера новые данные, сопоставить их со старыми, проанализировать. Он не мыслил жизни без электронного чуда, которое Санчо ехидно именовал «игрушкой».

Вообще— то, анализировать нечего, еще раз просмотреть самолично составленную смету по возрождению «консервы», сплюсовать с залогом для освобождения отца, сравнить с наличкой, которая образуется после продажи акций. В итоге — сумма кредита. Два плюс два равняется четырем, минус два — двум. Элементарная задачка для первоклашки, легко решаемая примитивным калькулятором.

Стоит ли загружать мощную «машину»?

Потоптавшись возле лестницы, Федечка решил: не стоит. Сейчас он малость пообщается с веселыми супругами и позвонит Резникову…

— Федька, имей совесть! — опомнилась от шока Клавдия. — Говори, что произошло?

Лавриков возвратился к столу, взял с блюда куриную ножку, полил ее майонезом. Кивнул на приемник, из которого все еще басил Шаляпин.

— Не смею перебивать именитого тезку.

— Так это мы… того… мигом успокоим, — Санчо отложил гитару, выключил приемник. — Говори! Я же по физиономии вижу, что ты… это самое… разрешился от финансового бремени. Так или ошибаюсь?

Юный бизнесмен смешливо оглядел озабоченные физиономии супругов, неторопливо откусил мясо.

— Реквием сбацать сможешь? В стиле тяжелого рока?

Свихнулся парень, сдвинулся по фазе на почве дурацких мечтаний о собственном заводе! Санчо выразительно покрутил толстым пальцем у виска, Клавдия прикрыла рот полотенцем, жалостливо всхлипнула. Вот будет подарочек для Лавра, когда он выйдет на волю! Сын сидит в психушке!

— Я… это самое… по всякому могу… А зачем?

Федечка прошелся по комнате, заглянул в кухню, бросил обглоданную ножку в помойное ведро, возвратился к столу. Супругам не стоит говорить о банковском кредите — вдруг младший брат адвоката откажет или сам адвокат передумает. Мало ли что может случиться.

— Спрашиваешь, зачем? Ты не ошибся, я действительно разрешился и действительно — в финансовом плане. Короче, лишился своего состояния. Поэтому, будь добр, сыграй на своей семиструнке что-нибудь подходящее.

Удивленная полуулыбка исчезла с лица Санчо. Он понурился. Разорение Лаврикова-младшего — вердикт суда об оставлении «преступника» под стражей. Ибо осилить многомиллионный залог больше некому. Если даже продать городскую квартиру, дачу, машину, все шмотки.

А вот Клавдия обрадовалась, дуреха. Впервые за последнюю неделю Санчо с неодобрением поглядел на сожительницу. От резких выражений все же воздержался.

— Слава Богу! Он тебе это зачтет.

«Банкрот» изобразил горестный вздох. Набожно перекрестился.

— На то и уповаю…

Санчо недоверчиво оглядел слишком уж постную физиономию рыжего лиса. Придуряется, хитрец, научился у папаши подначивать простодушного оруженосца? Не получится, хреновый шутник!

— Не крути круги на чистой воде, скажи… это самое… прямо: могу я звонить Резникову или не могу? Сейчас… того… не до шуток. Западло это!

Услышав выражение по-фене, Клавдия дернулась, с негодованием посмотрела на матерщиника. По ее мнению любое искажение русского языка — ругательство, подлежащее немедленному наказанию. Провинившийся супруг не обратил внимания на невысказанную угрозу, он мысленно решал: доверить рыжему ответственную операцию по освобождению Лавра или запретить?

Хитрец рассмеялся.

— Успокойся, Санчо, не штормуй, все в норме! Утром сумма залога будет готова к перечислению. Вот только позвоню я сам. Имеются у нас с адвокатом кой-какие делишки… Какая же я бестолочь! Ключ от сейфа здесь забыл, а мне сейф нужно малость почистить, освободить от ненужных бумажек. Теперь придется снова гнать в Москву. Не зря в народе говорят: от дурной головы ногам покоя нет.

Намерение самому позвонить адвокату Санчо пришлось не по душе. Он видел себя единственным спасителем Лавра, все остальные — обычные подельники, их задача — помогать, обеспечивать. А если вдуматься, какая разница, кто скажет «А», кто — «Б»? Главное — результат.

— Мотаешься по дурости, — осуждающе проговорила Клавдия. — Позвонил бы — Санчо доставил. Дело ли за столько верст киселя хлебать?

— Точно — дурость! — покорно согласился «Рыжик». — Вот только, тётечка, ключ лежит в тайнике.

Пренебрежительная улыбка, взмах пухлой рукой. Дескать, тоже мне секрет!

—Ха! А то я не знаю, где у тебя тайник! Давным-давно разведала.

Федечка изобразил досаду.

— Ну, ни малейшей интимной жизни! Все всё знают, не спрятаться.

Санчо немедленно подыграл — послал жене ехидную улыбочку. Все женщины, мол, любят разгадывать мужские тайны, не терпят закрытых дверей и заткнутых щелок. Супруга в этом смысле — женщина вдвойне. Впрочем, во всех смыслах.

Клавдия открыла рот для отповеди насмешникам, но ее прервал звонок из нагрудного кармана куртки Федечки. Совсем достали бедного парня, посочувствовал она, забыв о своем намерении достойно ответить на обидную насмешку по адресу всех женщин. Как только он выдерживает, не сломается?

— Да… Алло! Вас не слышно!… Алло! Алло! Перезвоните, пожалуйста! Ничего на дисплее не определилось. Наверно, звонили из автомата или из какого-то переговорного пункта.

Звонил Олег, сторож парковки супермаркета, по совместительству — шестерка Юраша. Он, конечно, не надеялся узнать местонахождение Лаврикова, сделать это по телефону невозможно — хотя бы услышать его голос, горестный или радостный. С тем, чтобы на этом выстроить очередное «донесение». Ничего не поделаешь, приходится крутиться-вертеться, изобретая старательность, которую босс обязан вознаградить.

— Кто это у тебя такой нищий, чтоб без мобильника? — поинтересовалась Клавдия. — Нынче даже первоклашки балуются с ним.

— Имеется такой абонент, — таинственно проинформировал Федечка. — Пока еще не королева, кандидат в нее. Девушка у меня есть, тётушка. Красавица — сил нет, умница — очуметь можно. Она вообще без всего.

— Значит любишь?

Лавриков посмотрел на потолок. Будто там, трепеща прозрачными крылышками летает ангел. Вздохнул. Люблю — не то слово: преклоняюсь, обожаю, боготворю!

Женщина всегда и во всем остается женщиной. Не в меру любопытной, немного — завистливой. Клавдия, услышав о любви племянника, немедленно нарисовала портрет нищей и хитрой девчонки, охомутавшей богатого, наивного бизнесмена.

— Она не убивается, что жених потерял состояние? Вернее сказать, что потеряла она?

— Лерка ничего не теряла, потому что не имела. Она только-только нашла. Вместе со мной.

— Не поняла!

На самом деле Клавдия все поняла, просто притворилась непонимающей дурой. Ей очень хотелось выведать все подробности окимовского романа. Для того, чтобы после отъезда племянника вволю посудачить с мужем, обсудить поведение жадной шлюхи, решившей поживиться. Не то, что она, выскочившая за немолодого мужика по любви.

— Неужели непонятно? Меня нашла!… Все, диспут на тему о любви и дружбе считаю завершенным. Давайте сейфовые ключи! Болтать попусту нет времени.

— Куда торопишься? — недовольно пробурчал Санчо. — Посидели бы, пообедали, после — почаевничали. Утром бы вместе и поехали. Я — по своим делам, ты — по своим.

— Вместе не получится. Я должен заглянуть в отцовскую квартиру, проверить, как она выглядит. А то возвратится человек, а там — неизвестно что творится…

Глава 3

Вспоминая первое пребывание в следственном изоляторе, а после суда — на зоне, Лавр невольно вздрагивал. Будто видел кошмарный сон. Переполненную камеру, дощатые нары, озлобленных сидельцев, готовых за одно только обидное для них слово перерезать горло иди исполосовать бритвенным лезвием лицо, баланду, от одного запаха которой тошнит, звероподобные морды охранников, холодина — зимой, невыносимая духота — летом. И — постоянное чувство голода. К унижениям можно привыкнуть, к сосущему голоду — никогда!

Сейчас — довольно светлая комната, назвать которую камерой не поворачивается язык. Вместо запомнившихся нар — солдатские кровати. Параша отделена от «спального» помещения невысокой перегородкой. Кормят на удивление хорошо, иногда даже дают на закуску винегрет или салат. Грех жаловаться.

Народ в камере подобрался приличный — говорят на русском языке, ботать по фене категорически запрещено. Без голосования и обсуждения. Брякнет кто-нибудь матерщину — неодобрительные взгляды, осуждающее молчание. Библиотекарша приносит «умные» книги: исторические романы, философские эссе, детективы Агаты Кристи. Охранники не орут, не размахивают дубинками, ведут себя спокойно и доброжелательно. Через день арестантов навещает священник…

Не тюрьма — мужской монастырь!

Наверно, командование изолятором специально создало такую атмосферу: подобрало лучшую камеру, обставило ее приличной мебелью, заселило либо невинно осужденными, либо совершившими небольшие правонарушения. Как там не говори, недавний депутат имеет право на уважение.

Во время первой отсидки Лавр был молодым, одиноким волком, теперь у него есть любимый сын и любимая женщина. Это мешает отчаиваться и тосковать. Федечка навещает его через день, Оленька ежедневно. Следователь охотно дает согласие на частые свидания. Еще одно послабление жестких тюремных правил.

Узника просто закормили деликатесами. Сокамерники с удовольствием поглощали холодец с хреном, нахваливали пирожки с картошкой и с капустой, чаевничали с рулетами и печеньями, лакомились фруктами и дорогостоящими сырами. Все это доставлялось с наглаженными салфетками, приправами и сладостями. Клавдия старалась, не покладая рук, понимая, как важно для узника ощутить домашнее тепло.

Вчера Оленька сказала, что тюремный режим благотворно сказывается на женихе — лицо округлилось, морщины на лбу разгладились, на щеках появился сытый румянец. А все, что говорит Оленька — истина в последней инстанции, аксиома, не терпящая обсуждения.

Лавр полюбил дышать свежим воздухом в прогулочном дворике под частой сеткой. Опять же, по причине недавнего депутатства, время прогулок не ограничивается — гуляй, сиди, спи, хоть с утра до вечера. Жаль, в дворике нет ни кушетки, ни табурета.

Остальное время сокамерники под руководством «дирижера» пели. Русские народные песни, частушки, даже отрывки из опер. Общаясь с ними, Лавр забывал об опасном увлечении сына, о зловещем Маме. Во время прогулок наваливались нелегкие мысли, царапали душу — впору завыть по волчьи…

На этот раз следак не вызвал подследственного в комнату для допросов — сам пришел в прогулочный дворик. Судя по его поведению, для доверительной беседы. Благожелательно улыбается, поправляет прическу. Знакомые симптомы! Лавр не доверял этим обезьяним ужимкам, старался разгадать намерения следователя. Расслабить, заставить раскрыться? Не получится, хреновый хитрец, не откроюсь!

Внешне нормальный человек, не в милицейской униформе — в штатском костюме и одноцветном галстуке. Но это — внешне, а что таится в душе? Разгадаешь — на коне, ошибешься — под ним. Что-то было в следователе неприятное, заставляющее настораживаться. Неизменная, приклеенная к губам улыбочка или манера поправлять аккуратную прическу?

А вдруг произошло что-нибудь полезное? Санчо с Федечкой нашли деньги для залога? Или надуманные факты обвинения оказались ложными и задуманный процесс развалился, не начавшись?

Следак не пожал руку арестанта — для тюремного «этикета» это было бы уже слишком демократично — протянул открытую пачку «Президента».

— Закуривайте, Федор Павлович. Думаю, завтра у вас не будет проблем с сигаретами.

Явный перебор! Клавдия переслала столько блоков «Галуаза» — на весь следственный изолятор хватит и еще останется для других московских тюрем. Очередная ментовская хитрость? Может быть и такое, у ментов в арсенале — множество ухищрений, предназначенных для воздействия на несчастных, бесправных узников.

Лавр сначала решил ограничиться понимающей гримасой. Дескать, ценю ваш тонкий юмор, вам бы — на сцену к Петросяну. Потом передумал — съязвил.

— Круглосуточная торговая палатка откроется в изоляторе? Круто! Настоящая забота о подопечных! Огромное спасибо!

Следак разгадал плохо скрытую иронию. Не обиделся, ответил серьезно.

— Не отгадали, Федор Павлович. Скорей всего, следующую ночь вы проведете дома.

Сердце у Лавра вздрогнуло и застучало сильно и быстро. Как у любого арестанта, услышавшего желанную весть об освобождении…

А вдруг очередная хитрость?

— Так быстро муссон сменился пассатом?

Следователь охотно принял шутку — благожелательно улыбнулся. Обычно строгий, неулыбчивый, сейчас он так и светился добротой, кажется, вот-вот обнимет и облобызает подследственного. Лавр насторожился. Жизнь научила его никому не доверять, во всем видеть подвох.

— Вроде того… Только что мне позвонил адвокат, господин Резников. Ваши близкие готовы внести залог.

Значит, дело еще не развалилось? Жаль. Мама с подельниками не перестали торжествовать. А Федечка ради отца лишился всего своего состояния, с жалостью и благодарностью подумал Лавр. И не только состояния — мечты об окимовской «консерве». Как он переживет это?

— Они на самом деле близкие, а не далекие, — тихо проговорил он. Не следователю — себе. Приказал пальцам не дрожать, взял из пачки очередную сигарету, закурил. По сравнению с привычным «беломором», горькая кислятина. — Не курево — слабенькая показуха.

— Такие теперь носят, — не понял следователь. Подумал, что замечание относится к его костюму или — к галстуку. — Решение суда состоится только утром. Сами понимаете, пока то да се. Поэтому ориентируйтесь на середину дня.

Лавр огорченно вздохнул. До чего же хотелось сейчас, немедленно распрощаться с сокамерниками и покинуть осточертевший изолятор. Схватить такси или частника, помчаться в коттедж Кирсановых, посмотреть в лучистые глаза обрадованной Оленьки. Потом, вместе с ней — в деревенскую избу к Санчо и Клавдии.

Господи, какое это счастье!

— Ага. Считай, весь день пропал, — недовольно пробурчал он.

— Изволите шутить?

Интересно, а как бы отреагировал ты, посмеялся или погоревал, раздраженно подумал Лавр.

— Какие там шутки-прибаутки — просто иронизирую… Как-то не солидно получается. Только-только акклиматизировался, с коллективом камерным познакомился, начал учить господ подследственных хоровому пению, и — нате вам! Гуд бай, милые, май вам, уважаемые! И не только сокамерникам — охранникам, разносчикам баланды, библиотекарем, вам, конечно… Выражаясь по фене, западло это!

Он не притворялся и не кокетничал, действительно было жалко расставаться с «хористами» и с доброй немолодой женщиной, которая разносила по камерам заказанную литературу. Об остальных упомянул, чтобы не обидеть. Не умел он обижать, не дано!

Странное состояние единства противоположностей, чудовищный коктейль, сбитый из «хочу-не хочу», «в цвет-не в цвет». Только что мечтал поскорей покинуть надоевший изолятор и тут же — жалко расставаться. Кажется, пришла пора навестить психиатра.

Лавр огорченно вздохнул и виновато посмотрел на собеседника. Заметил ли тот некоторые отклонения в психике или не обратил внимания.

Кажется, не обратил. Самолюбивый глупец внимательно выслушал исповедь собеседника и выделил из нее, конечно, упоминание о своей персоне.

— Ну, наше с вами общение на этом не закончится. Следствие не завершено, точка не поставлена. Еще не раз встретимся.

Приподняв очки, Лавр насмешливо поглядел на следака. На что он рассчитывает? На признание или на появление серии доказательных фактов совершенного «преступления»? Признаваться он не собирается, алиби заранее продумано вместе с Санчо, каких-нибудь улик не найдут.

— Ой ли! Сами знаете — дохлый номер. Непроходной балл для возвращения в ваш монастырь.

Следователь поморщился. Будто ему подсунули что-то протухшее.

— Кому как… Лично мне дальнейшее развитие событий, связанных с вами, по человечески интересно. Безотносительно к результату расследования. Не только с профессиональной, но и с научной точки зрения.

Исследователь дерьмовый! Режет людей-образцов по живому, изучает душу, тело, делает глубокомысленные замечания, заносит их в школьную тетрадку. С тем, чтобы перенести их в диссертацию. Судьба «образца» его не интересует, она — не по его «линии».

Лавра охватила холодная ярость. Слава Богу, у него не было оружия, иначе «исследователь» и двух минут бы не прожил.

— И по человечески, и с научной точки зрения вот что я вам скажу, Александр Маркович. Нельзя пугать выборочно и по заказу, нельзя ковыряться в душах своих беззащитных жертв. Западло это! Противно, унизительно, но не страшно. Или пугайте всех сразу и надолго, или карайте мерзавцев, которые вокруг вас жируют. Иначе, как говорил товарищ Верещагин, за державу обидно.

Следователь обиделся. Исчез радостный румянец, на скулах обозначились желваки.

— Отповедь — не по адресу. Я просто выполняю свои обязанности. Руководят, нацеливают, инструктируют другие.

— Значит, с боку припеку? Тогда понятно… Это, Александр Маркович, не нотация и не отповедь. Скромная рекомендация рядового гражданина снизу. И — без адреса. До востребования, — уже более спокойно, даже с участием, промолвил Лавр. Возможно, следак не так уж и виновен, его выпестовала система, она же вручила беспредельную власть над преступниками, которые зачастую не совершали ничего преступного. Что касается научных изысканий, то без них не обойтись, не реклама — двигатель прогресса, как круглосуточно твердят и по телевизору и в газетах, а именно реформы. Вот только проводить их нужно максимально безболезненно и осторожно. — Так что, извините за резкость.

Щеки снова порозовели, желваки на скулах исчезли.

— Ничего. Я понимаю…

Вот и слава Богу, что понимает, про себя обрадовался Лавр. Можно надеяться, что допрашивая очередных подследственных, он станет обращаться с ними более бережно, а не по живодерски.

— Я могу идти заранее собирать вещички? А то вдруг забуду мыльницу или зубную щетку. Знаете ли, недобрая примета.

— Да, конечно… Особенно, не забудьте зубную щетку, — рассмеялся следователь. — По себе знаю, они чаще всего теряются… И — до встречи. При необходимости — приглашу. Не повесткой, не пугайтесь — по телефону…

А он не такой уж плохой парень, размышлял Лавр шагая впереди вертухая с заложенными за спину руками. С малость поврежденным сознанием, но это не беда — еще пара таких же бесед — выправится. Он забыл, что завтра покинет изолятор, что исправительных бесед уже не будет. При последующих возможных допросах следователь может забыть о напряженном разговоре в прогулочном дворике…

В камере уже знали о завтрашнем освобождении Маэстро. Его так и называли «наш Маэстро», уважительно и со значением. Дескать, в других камерах таких нет и не может быть. Потому что «хоровая» камера — особенная.

Нигде так быстро не распространяются слухи, как в тюрьме. Не успеет начальник изолятора созвать очередное, сверхсекретное совещание, все знают: намечен грандиозный щмон. Мигом исчезают недозволенные предметы, испаряется наркота, обитатели камер походят на первоклашек, еще не познавших мерзостей жизни. Появятся в полном боевом омоновцы, забегают вертухаи, заволнуются следователи — верная примета: кто-то свалил.

А уж весть об освобождении, когда еще нет решения суда, протеста либо согласия прокурора, беспрепятственно проникает в зарешеченные окна, протискивается в замочные скважины, выплескивается из миски с остывшей баландой, падает с потолка, подмигивает из параши.

Рассказывают: однажды изолятор обходил важный чиновник из прокуратуры. Интересовался условиями содержания подследственных, их настроением и намерениями на будущее. Нужно ему это, как петуху коровье вымя, но порядок есть порядок, инструкции положено выполнять. В одной из камер один узник пожелал ему здоровья. Я вполне здоров. — удивился посланец прокуратуры. Вы сейчас чхнете, — уверенно возразил парень. И чхнул же! Так сладко и громко — уши заложило.

Анекдот, конечно, но байка со значением. Дескать, не скрывайтесь, не таитесь, мы все о вас знаем! И о прошлом, и о настоящем, и о будущем.

Проводы Лавра растянулись на сутки. До самого ужина — концерт с исполнением всего наработанного под руководством Маэстро репертуара. В соседних камерах поддержали. Казалось, пел весь изолятор. Даже вертухаи подпевали — не громко, опасаясь втыка со стороны начальства, шевелили губами.

После ужина пришла пора всяческих просьб и наставлений.

Обязательно навестить супругу, передать ей привет и наилучшие пожелания… Попросить мать переслать несколько пачек отечественных сигарет, от зарубежных никакого удовольствия — только кашель и тошнота… Передать любимой подруге, что если она, шалава, не перестанет ложиться под парней, возвращусь — надвое раздеру!… Посоветовать рецензенту не особенно торопиться с отзывом на пока не состоявшуюся диссертацию… Узнать о состоянии здоровья отца… Родила ли беременная телка или все еще на сносях?… Пусть дружан перепрячет волыну, как бы не засветиться…

Блокнот Лавра распух от адресов, номеров телефонов, добрых и не очень добрых пожеланий, требований, угроз расправы.

В эту ночь дежурил немолодой, предпенсионого возраста охранник со странной кликухой Жлоб. Понимая состояние своих подопечных, он не требовал выполнения правил тюремного режима, не угрожал вызвать «успокоительную» команду с дубинками, только просил говорить потише.

Утром «хоровики» накрыли праздничный стол. Не поскупились — выставили на него всю заначку, в основном, Клавкины деликатесы. Горячительное не выставлено, спиртяга спрятан под койкой в резиновой грелке. Шмон не предвидится, но береженного и Бог бережет.

От алкоголя Лавр решительно отказался. Он и в молодости не был поклонником Бахуса, сейчас — тем более. Чокался стаканом с ягодным морсом. Главное не содержимое посуды — настрой души. А она, душа немолодого авторитета, буквально пела.

В начале двенадцатого пришла со стопкой заказанных книг библиотекарша. Пришлось возобновить застолье. С новыми тостами и пожеланиями.

Сменивший Жлоба амбал, ростом под два метра с тупой физиономией дегенерата, тоже отнесся к событиям, происходящим в «хоровой» камере с пониманием. Старался проходить мимо, не открывая глазок, не интересуясь причиной шума.

Лавр с удивлением и недоверием смотрел на веселящихся «хористов». Он отвык общаться с «дружанами» и подельниками, в дни ушедшей молодости окружающими видного авторитета. Разве это преступники? Обычные люди, по недоразумению оказавшиеся за решеткой!

Конечно, в изоляторе сидят и другие: убийцы, рекетиры, насильники, грабители. Их ему не жалко, они заслужили наказание, как бы сурово оно не было. Но сидящие с ним за столом, чем они провинились перед законом?…

В три часа дня заскрипел замок. В дверях появился угрюмый охранник.

— Лавриков, на выход! С вещами, — приказал он. Будто приготовился повести осужденного преступника на эшафот. Лавр подчинился — взял небольшой саквояж и покинул камеру. — С освобождением вас, Федор Павлович, — улыбнувшись, тихо поздравил вертухай.

Он шел не позади, как положено, — впереди освобожденного зека, одетого уже не в арестанскую робу — в новый костюм. Предупредительно открывая и закрывая двери, угодливо улыбался. А из камеры доносилось хоровое пение… «Не печалься, любимая…». Песню, которая стала своеобразным гимном следственного изолятора, подхватили и в других камерах.

Большего почета для недавнего подследственного трудно себе представить…

Возле выхода из следственного изолятора в салоне «жигулей» дремал оруженосец. Оленька почему-то не приехала. Впрочем, это не имеет значения, сейчас он сам поедет к ней…

Клавдия любила спать и засыпала мгновенно. Положит голову на плечо мужа, уткнется носиком в его шею, пару раз удовлетворенно вздохнет и — отключается. Сначала дышит спокойно, ровно, потом, будто вспомнив что-то приятное или, наоборот, неприятное, начинает выводить рулады, постепенно переходящие в храп.

Если она переутомилась на кухне или на участке, этот храп звучит несколько раздраженно, вот, дескать, жизнь пошла взбалмошная, даже всласть похрапеть не удается. Если засыпает после жарких супружеских об»ятий, звучит совсем другая «мелодия» — сладкая, благодарная.

Женщина уверена: в проблемах секса, как и в остальной жизненной сфере, должен быть определенный порядок, высокопарно выражаясь, протокол. Время, когда этот «протокол» предусматривал прогулки под луной, объяснения в вечной любви и несокрушимой верности для них с Санчо уже миновало. Жаль, конечно, но от правды не уйти.

Что же осталось? Не собачья же случка — пусть не узаконенная ни на земле, ни на небесах, семейная жизнь.

Прежде всего необходим душевный настрой. Желательно, предельно нежный, без шуточек и подначивания, так любимых супругом. Это — первый этап «протокола». Второй — физическая подготовка. Нет, нет, не сжимание до боли мужской груди или призывное царапанье бедер — боль в сексе противопоказана, она вызывает раздражение. Точно так же противопоказано кусать губы и плечи. Ласковые поцелуи нежные поглаживания.

Мужчину нужно готовить, на подобии вкусного блюда, старательно и предельно аккуратно. С тем, чтобы доведенный до нужной кондиции, он в свою очередь подготовил партнершу.

Господи, до чего же умело и сладко делает это Санчик! Кажется, что раздвигается потолок и над ней — звездопад. Мечутся хвостатые кометы, рождаются и умирают звезды, на сознание наплывает розовый туман.

Только после того, как душевная и физическая подготовка объединенными усилиями достигнет намеченной цели, наступают желанное «соединение».

Нет, Клавдия по натуре не фригидна, но она старается не торопиться, растянуть блаженство, как можно дольше. Как костерок в осеннем мокром лесу — трудно разжигается, то и дело гаснет, требуя дополнительной охапки сухого хвороста, но войдя в силу, азартно потрескивает, разбрасывает искры, горит долго и бездымно.

В последнее время Санчо редко греется у жаркого пламени. Приходится отказываться от «протокола», прятать под подушку женское достоинство. При необходимости использовать извечное оружие — слезы. Как правило, наивный дурачек начинает успокаивать, ласкать. И сам возбуждается.

Ничего зазорного — обычные супружеские отношения. Не на людях, Боже избавь, под ночным покровом, тет-а-тет, вдвоём. Правда, в смысле «обычных» Санчо сомневается, по его убеждению, таких пар, как он и Кдавдия, просто не существует. Они удивительно подходят друг другу.

Вот и вчера вечером Клавдия, нарядившись в ночную рубашку и убрав растрепанные волосы, улеглась рядом с о чем-то размышляющим супругом. Беспокоится о Лавре, подумала она, не знает, чем ему помочь. Она тоже не знает. Как бы душевные переживания не отразились на здоровье благоверного? Слава Богу, на аппетите не отразились, а с остальным женщина справится.

И справлялась же!

Костер разгорался без подбрасывания сухих веток, как бы сам собой. После долгих совместных поисков цель была достигнута…

Разнеженная, удовлетворенная Клавдия мгновенно уснула. Санчо долго не спал — возвратился к нелегким раздумьям.

Утром супругов разбудил мобильник. — требовательно запищал по комариному. Шесть утра? Самое настоящее неприкрытое нахальство — беспокоить людей в такую рань! Клавдия что-то недовольно пробормотала, поудобней устроилась на плече мужа и снова отключилась.

Трубка по прежнему вопила не переставая. Пришлось бережно высвободиться из Клавкиных объятий, переложить ее растрепанную голову на подушку, и включить аппарат.

Звонил Федечка.

Не извинившись и не поздоровавшись, он по обыкновению торопливо, глотая слова, проинформировал о крайней своей занятости, которая не позволяет встретиться с адвокатом, попросил заменить его. Ровно в десять утра, без опоздания, возле здания суда..

Муж и жена — одна сатана, думал Санчо, торопливо одеваясь, а как быть с отцом и сыном? Один дьявол, что ли? Работают в Федьке папашины гены, трудятся, блин, в полную силу. Поезжай! Без опоздания! Сделай то, выполни другое! А он что для них — робот или подневольный раб?

Одевшись, оруженосец потоптался возле тайника с оружием. С одной стороны, свидание с адвокатом не чревато какими-либо неприятностями, можно не рисковать, вдруг ментовская проверка? Тогда загремишь за незаконное хранение оружия в камеру по соседству с Лавром. Но, с другой — без ствола как-то не привычно, неудобно, мало ли что случается…

Решившись, Санчо заткнул за ремень волыну, на цыпочках вышел из избы. Клавдия, вжав голову в подушку, по прежнему сладко посапывала…

На выезде с проселка, на обочине дремлет красный «опель-кадет». Неужели, нарисовался очередной пастух? Пуганая ворона куста боится, попытался успокоиться Санчо. Вдруг у мужика отказал двигатель? Или он пошел в лесок опростаться? Остановиться, проверить? В другой обстановке, он так бы и сделал — остановился бы, пошарил среди деревьев и в салоне автомобиля, но сейчас нельзя, время подпирает, адвокат не будет ожидать, он мужик неплохой, но с гонором.

Санчо перестал думать о странном «кадете» и погнал свой «жигуль» к Москве.

Шоссе пустынно, добрые люди спят, недобрые возвращаются с грабительского промысла. Солнце зацепилось за горизонт и медленно, с одышкой карабкается по небосклону. Небольшой ветерок шепчется с кронами деревьев. Хорошо-то как! Мысленно Санчо сам себе пообещал впредь не залеживаться — подниматься вместе с солнцем, обливаться колодезной водой и бегать по участку рысцой. Обещать — это у него получается, а вот исполнять задуманное — никак.

Привиделась мягкая теплая постель, пышущее жаром тело Клавдии, ее реакция на настойчивую ласку. Не насытился, развратник? Когда угомонишься, сексуальный маньяк? На самом деле, она не сердится, ибо для женщины нет большей радости, чем то, что она попрежнему желанна. Поощренный супруг мигом принимается за новые поиски остающихся «драгоценностей».

Нет, он вовсе не сексуальный маньяк и не развратник. Просто любит вкусно поесть, насладиться пышным телом подруги. По его твердому убеждению, в жизни не существует других ценностей.

О каком беге трусцой можно говорить?

Неожиданно Санчо увидел упрямо следующий за ним красный «кадет». Все же — слежка? Никак кто-то не успокоится. Ну, что ж, поиграем в кошки-мышки.

Впереди — перекресток. Направо — к усадьбе бывшего совхоза, налево — в Спиридоновку, небольшую деревушку, большинство жителей которой давно переселилось либо в Москву, либо в другие города Подмосковья. Санчо свернул к усадьбе и остановился. Если его не пасут, красный «кадет» проскочит мимо, если — слежка, остановится.

Остановился! Но свернул к деревне. Так они и стояли — отечественный «жигуль» и забугорная иномарка. Выжидали, кто кого обманет? Думали.

Если бы не намеченная встреча с Резниковым, Санчо потерпел бы часик-другой, пересидел бы занюханного пастуха, полюбовался бы его растерянной физиономией. А что потом? Устраивать детскую игру в прятки? Или — в догонялки? Пытаться подставить упрямого преследователя под удар фурой, прижать его к кювету, с риском свалиться в него самому?

Было это однажды, было же! Когда Санчо, озверев при виде лежащего в крови Лавра, пошел на таран. Вместе с киллером свалялся с моста в реку. Откуда их извлекли спасатели и отправили одного в морг, другого — убийцу — в больницу. Повторить смертельный трюк — не под куполом цирка — на дороге — ни малейшего желания.

Придется сваливать. Не по шоссе, конечно — по проселку.

Бывшая совхозная столица выглядит с «фасада» довольно прилично. Две панельные девятиэтажки, пяток зданий помельче, краснокирпичное управление, белосиликатный медпункт, такая же школа, улицы и площадки залиты асфальтом, цветники и клумбы обложены кирпичом. Хорошо, даже отлично жили сельхозпроизводители, позавидуешь.

Это если не заглянуть за кулисы, то-бишь, за ширму кажущегося благополучия. А там — развал, запустение. Животноводческая ферманапоминает объект, который долго и старательно обрабатывали с воздуха бомбами и ракетами. Скот пущен на мясо, оставленный высокоудойные коровенки утопают в навозе. Звероферма тоже лежит в руинах. Обалдевшие от бескормицы, норки, горностаи, куницы и белки в поисках пропитания разбежались по полям и лесам

Вместо ухоженного асфальта — колдобины, огромные лужи, ухабы. По такой, с позволение сказать, дороги на телеге не проехать.

А вот Санчо проехал! Не на телеге — на современной отечественной легковушке. С немалым риском утонуть в болоте или сесть на днище. Царапал боками несчастного «жигуленка» деревья, лез в заросли, отважно бросался в не просыхающие даже в засуху лужи.

Скорей всего, настырный пастух не решился повторить маневр преследуемого водителя, больше Санчо его не видел…

К тротуару возле многоэтажного здания с многочисленными табличками и указателями оруженосец Лавра припарковал свой «жигуль» без пяти минут десять. Как раз во время! Из подъезда, покачивая знакомой папкой, вышел Резников.

Санчо выбрался из тесного для его фигуры салона, угодливо подбежал к нему.

— Ну, как? Получилось? Или — облом?

— У меня, уважаемый, так называемых обломов не бывает, — с гордостью продекламировал Михаил Ильич, открывая папку. — Держите решение суда и радуйтесь. Изложено убедительно и юридически грамотно.

Резников не притворялся, он на самом деле гордился своей удачливостью, юридическими познаниями, опытностью известного не только в Москве, но и в России, адвоката.

— Слава Богу! — Санчо почувствовал, что с его плеч свалилась тяжесть, не дающая ему дышать. — Вам тоже — спасибо.

То, что его приравняли к Богу, не могло не польстить адвокату, но все же по губам скользнула ироническая улыбка. Когда ему распевают хвалебные оды олигархи или видные чиновники — объяснимо и понятно. Вслед за словесной похвалой последует другая, более приятная — денежная. А чем может отблагодарить банкрот Лавриков? Только нищенским гонораром.

— На том стоим, любезный… Возьми выписку с реквизитами, куда следует перечислить залог. Квитанцию к двум часам — мне, — почему-то Резников показал не на подъезд и не на тротуар — вверх. Будто он прописан там, в небесной канцелярии. — Предстоит миллиард всевозможных юридических формальностей. Но к четырем, думаю, клиента освободят из узилища. Засим, желаю успехов!

О вознаграждении ни слова, растерялся Санчо. Бессребреник, что ли? Не может быть! Часто общаясь с юристами — адвокатами, следователями, прокурорами и прочей шушерой, Санчо понял, что среди них нет чистых, не замаранных официальными подачками или неофициальными взятками. Бессребреники живут только в сказках для детей дошкольного возраста.

— Благодарить буду отдельной строкой в российском бюджете, — прозрачно намекнул он на официальность будущего гонорара. — Можете не сомневаться…

— Я вовсе и не сомневаюсь, — с досадой огрызнулся Михаил Ильич. — Мне по должности нельзя сомневаться.

— Тогда мчусь заниматься бухгалтерией. Ох, до чего же не люблю рисовать цыфири, складывать, делить, умножать… Западло это! — щегольнул он любимым словечком, так нелюбимым Клавкой. — Извините, пожалуйста…

Жаргонное выражение не удивило адвоката, от подследственных бандитов он и не того наслушался. Удивило извинение. Ох, и не прост же этот толстяк! От него припахивает смесью наивности и хитрости, щенячьего повизгивания и львиного рыка. Достойный приятель бывшего авторитета.

— Ничего, привык… Забыл спросить…

— С ходу колюсь! — перебил Санчо. Он был готов не только колоться — облизывать спасителя Лавра, сдувать пылинки с его модного пиджака, целовать в задницу. — Всегда готов! — воскликнул он, с трудом удержавшись от пионерского салюта.

Ибо Мошкин в далеком детстве был пионером, активным и верующим в коммунистические идеалы. Будущее представлялось ему чем-то розовым и нарядным: комсомолец, член партии, борец за светлое завтра. Жизнь изрядно поработала над ним — убрала веру, вместо нее внедрила совсем другое: желание жить по человечески, не считая в кармане рубли и копейки.

Вот и остались от детских лет некоторые выражения, типа «будь готов — всегда готов!». Правда, в ином смысле, противоположном пионерским.

— Надеюсь, деньги легальные? Там ведь проводку копать станут, изучать под микроскопом. Найдут шершавинку — все, амба, вместо освобождения накинут дополнительный срок… Надеюсь, понимаешь?

Правая рука бывшего пионера снова вздрогнула и взметнулась к глупой башке. Санчо успел перехватить ее левой лапищей и возвратить в исходное положение.

— Обижаете, сударь! Что б у нас грязные деньги? Откуда? Западло! Тем более, залог предоставил Лавриков-младший. Честнейший юноша из послезавтрашнего поколения, он никакой грязи — ни на дух. Каждый цент просто сияет чистотой — ослепнуть можно!

Панегирик возвышенной честности плательщика адвокат встретил невеселой гримасой. Будто ему подсунули прокисшее молоко с давно истекшим сроком хранения.

— Дожить бы до послезавтра…

Санчо усмехнулся. Хотел было заверить адвоката, что тот обязательно доживет. Ибо работа у него не пыльная и денежная, его не подстерегают вонючие пастухи, не висят дамокловым мечом ожившие мертвецы и прочая нечисть. Ему нет нужды носить стволы, проверять в стенах собственного жилья наличие настороженных «жучков». Сто лет проживет, не меньше.

Но ответил другое, расплывчатое.

— Может, и дотянем.

— А вы еще и оптимист!

Почему «еще» Санчо не стал анализировать — подпирает время.

— А что делать-то? В гроб ложиться рановато, да и неудобно там — никакого тебе…это самое… комфорта. Уныние — великий грех, его не замолить… Извините, господин-товарищ, я тороплюсь…

Резников задумчиво следил за оруженосцем Лавра. В «чистые» деньги залога он не особенно верил. Сейчас в экономике страны крутятся и грязные, и отмытые миллиарды, уплывают за рубеж и возвращаются оттуда отмытыми. Конечно, далеко не все. Но это не его дело, не его обязанность — свою задачу он уже выполнил, что касается остального — пусть болит голова у Лавриковых. И старшего, и младшего.

А если брат выдаст кредит, вообще, не будет никаких проблем…

Санчо, забравшись в салон «жигуленка», включил запищавший мобильник. Не глядя на дисплей, он знал, кто звонит. Конечно, Федечка! Беспокоится рыжий пацан. Это хорошо, что беспокоится. Значит, наметившийся разлад с отцом дал первую трещину. Еще парочка таких «трещин» и восстановится мир между Лавриковыми, мир, о котором мечтает верный оруженосец рыцаря печального облика. То бишь, Лавра.

— Слушаю, говорите!… Ах, это ты, рыжий бесенок…

— В собственном соку, без маринада и специй, — немедленно отреагировал Федечка. Без смеха — серьёзно. Только одно это говорило о беспокойстве. — Как дела, Санчо?

— Федь, я до тебя — ну, никак, Аж матюгальник перегрелся, руку жгёт. Молоток, рыжий, сам нарисовался… Дела, спрашиваешь? Колюсь! Дела, как говорят нынешние наши дружаны — янки, о,кей, лучше бывает только в их сраных боевиках. Записывай реквизиты и посылай башли голубиной почтой… Только погоди, дай самому разобраться… Здесь цифирей, разных иннэнэнов и БИКов, как курей на птицефабрике… Не дай Бог, ошибемся на один нуль — не того выпустят… Готов писать? Тогда диктую…

Посмеиваясь над чудачествами отцова приятеля, Федечка старательно записал и нолики, и единички с инэнами и биками…

— Все?

— Не штормуй, торопыга, споткнешься — башку расшибешь! — Санчо беззлобно осадил говоруна. — Ежели мы с тобой в два часа не представим квитанцию, куковать твоему папаше до завтра. А я понимаю, каково… это самое… отсиживать за решеткой лишние задочасы…

— Сделаю раньше двух…

Мобильник прощально пискнул и умолк. Санчо удовлетворенно представил себе, как Рыжик вдавил до пола педаль газа и помчался переводить деньги. Ему тоже не терпится увидеть Лавра не за решеткой…

Глава 4

Встретились они, освобожденный узник и встречающий его старый друг, без умилительных объятий и благодарных поцелуев. Столкнулись лбами, как выражается Клавдия, «пободались». Лавр поощрительно похлопал друга по плечу, тот ткнул кулаком в грудь.

Вот и вся церемония встречи!

В машине Санчо подробно поведал о событиях последних дней. Естественно, пропустил свои постельные забавы и достижения. Как всегда, рассказ оснащен множеством красочных вкраплений жаргонного толка. «Век свободы не видать», «западло», «суки премерзкие», «пущу под молотки» — самые простые и доступные для прессы и телевидения. Остальные завернуты в такие обертки — не сразу разберешься.

Лавр не перебивал, не комментировал — слушал невнимательно, изредка поглядывая на окна изолятора, откуда доносилась все та же песня о «печальной любимой», ставшая своеобразным гимном СИЗО. Ему почему-то было грустно.

Ностальгия по тюрьме? Смахивает на совсем не смешной анекдот. Человек вырвался на волю, обрел желанную свободу, имеет право гулять без конвоиров, может поехать на дачу, посидеть в театре или в ресторане, и — на тебе! — тоскует по неволе! Парадокс!

Нет, причина грусти — не дурацкая ностальгия! Что-то другое.

В заключении было одновременно и тяжко, и легко.

Длительные беседы со следователем, именно беседы, а не допросы с росписями на каждой странице протокола. Иногда — доверительные, чаще — переходящие в споры. Хоровое пение, которое, казалось, очищает душу, сближает хористов в единое целое. Радость при получении передач. Свидания с Федечкой и с Оленькой. Прогулки по зарешеченному дворику. Все это до отказа заполнило жизнь узника. Страх за судьбу сына как бы отступил на второй план.

И вот этот страх снова возвратился, навалился на него, туманя сознание.

— Почему ты не отдаешь свою любимую команду «Поехали, поехали»? Или…это самое… решил ночевать под стенами любимой тюряги? — недовольно пробурчал Санчо. — Лично мне западло смотреть на окна, закрытые, блин, «намордниками». С души воротит, блевать хочется.

— Погоди немного... Пока не решил — куда ехать? Голова плохо варит. Будто отравился свежим воздухом…

— Сейчас нанюхаешься, — Санчо запустил двигатель, несколько раз нажал на газ. — Ну, что, полегчало?

— Есть немного… Говоришь, пасут? Кто, за чем? Может — показалось?

Оруженосец возмутился. Это кому показалось? Человеку, который когда-то после удачной обработки автобусного лоха обвел вокруг пальца преследующих их ментов? Который мигом вычислил Дюбеля, выстрелившего Лавру в спину и замочил его? Который расколол вонючего Хорька? А кто вывел на чистую воду тифозную вошь — Гамлета?

Распаленный оруженосец перебирал свои подвиги, как верующий католик — четки.

Как там не говори, тюремная решка подействовала на завязавшего узелок авторитета — определенно у него поехала крыша!

— Не штормуй, паря, успокойся… Ладно, проехали, — Лавр положил ладонь на сжавшуюся в кулак руку друга. — Пасут, вот и пусть пасут, надоест — отстанут. Лучше скажи, сколько башлей запросили за мою голову?

Опасный вопрос! Посчитает — мало, возмутится: как же низко меня ценят! Назовешь слишком большую сумму — откуда взяли? Банк ограбили или миллиардера прищучили? Санчо растерянно пожевал толстыми губами. Лавра не обмануть, вон как глядит в лицо, будто ощупывает спрятанные мысли.

— Круто запросили, суки премерзкие — нехотя признался он. — Имеешь полное право гордиться. Гляди, — показал он бумажку с записанной суммой и банковскими реквизитами, — Только не ошибись в нолях. Их там… это самое… как звезд на небе — не сосчитать.

Лавр сосчитал. Не поверил своим глазам. Снял очки, и снова прошелся взглядом по цифрам. Действительно, есть чем гордиться — слишком высоко его ценят.

— Чего?

— Того самого. Который, блин, кусается. Вот и укусили, паскуды! Грабиловка!

Санчо умело подыграл возмущенному другу. Рассчитывал на то, что Лавр успокоится, войдет в норму. Он по натуре человек рассудительный: быстро возникает и так же быстро приходит в себя.

— Действительно, грабиловка! Откуда наскребли такие деньжища?

Успокоился. Вопрос прозвучал обычной заинтересованностью делового человека, уверенного в своем высоком рейтинге.

— Федечка отстегнул. Кажется, все карманы вывернул, все заначки достал, рыжий хитрец. Теперь — пустой. Полный финансовый вакуум. Хороший у тебя сын, Лавруша…

Федор Павлович и сам, без подсказки знает — хороший вырос парень. Его мать, подруга молодого вора в законе, тоже была хорошей женщиной, доброй и доверчивой, преданной и самозабвенно любящей.

Не ее ли гены работают в сыне?

— Бедный мальчик.

— Еще какой бедный! — подхватил оруженосец. — Нищий. Церковная мышь. Придется тебе продать квартиру. Иначе… это самое… не выкрутишься.

Лавр посмотрел на непрошеного советчика. Так смотрят на пациента психушки, не способного понять примитивной истины. Ведь городская квартира — не просто обычное жилье, она — взлелеянное в мечтах любовное гнездышко, в котором поселится любимая женщина. Но не говорить же это, не признаваться в любви к Оленьке? Его чувство к Кирсановой — глубоко личное, интимное, вход в которое даже для лучшего друга категорически запрещен.

— Как можно продать квартиру, если она еще не доделана?

Наспех придуманная причина — смехотворно глупа. Не зря Санчо понимающе ухмыльнулся.

— Квартира никогда не бывает доделанной. Это самое… всегда приходится подкрашивать, исправлять… Тогда выдаю запасной вариант. Берешь в руки картонку с надписью на русском и французском: «подайте вору в законе». И — по вагонам метро.

Лавр представил себя в роли нищего попрошайки. Идет по вагону, ковыляя на, якобы, больных ногах, подрагивающей рукой держит картонку, во второй — палка с набалдашником, на голове помятая грязная шляпа. Сострадательные дамочки бросают в картонку червонцы, потрепанные жизнью мужики отворачиваются, сопливые девчонки морщат накрашенные личики.

Умилительная картинка!

— «Бывшему депутату» — более трогательно. Воры, и в законе, и вне его, просить не станут, они берут… Хватит гнать фуфло! Поехали, поехали! Чего стоишь, как во поле березка?

Ничего себе «березка» — заматеревший дуб, сам о себе подумал Санчо. Сравнения у Лавра отдают плесенью, трачены молью. Поглупел в застенке, что ли?

— Куда изволите, вашество? — залихватски, по кучерски спросил водитель. — В ресторацию прикажете или — к дамам? Завсегда готов!

Можно было и не спрашивать. Адрес давно известен — к Ольге Сергеевне. Просто Санчо решил еще малость расшевелить приунывшего Лавра. Похоже, известие о фактическом банкротстве сына добило его.

— Сначала — домой… С заездом на станцию этого… Обуховского центра. Я прямо как чувствовал: перед арестом отогнал машину в надежное место… Поехали, поехали! И — рассказывай, что и как. Надо понять на каком мы обитаем свете.

— Я ведь уже говорил…

Лавр досадливо поморщился. Неужели этот глупец не понимает, что он слушал его с пятого на десятое. Слушать более внимательно мешала песня о любимой, которую исполнял «камерный» хор.

— Мало ли что — говорил, не говорил. Слышал мудрое изречение вождя: повторение — мать учения? Вот и повторись. Небось, не похудеешь, не развалишься на атомы и молекулы.

Санчо обречено вздохнул. Дескать, язык — мой, не казенный, трепать его попусту нет желания. Но раз ты просишь — придется. Слушай и запоминай, третий раз говорить не буду, не дождешься! Он повторил рассказ, делая основной упор на красный «кадет», который явно пас его «жигуль». Авось, Лавр поймет допущенную им глупость и постарается возвратиться в депутатское кресло. Конечно, сделать это будет совсем не просто — новые выборы еще не назначены и неизвестно состоятся ли вообще.

И все же оруженосец верит в фантастические способности своего «рыцаря».

— Мы все еще на этом свете, Лавруша. Со всеми вытекающими отсюда…это самое… веселыми и тоскливыми последствиями. Первое — освобождение тебя из застенка. Второе — ведомые и пока неведомые пастухи. Со вторым… это самое… разберемся. Дуэтом. Первое положено, блин, отметить… Мороженное для начала хочешь? Крем-брюле родом из нашей с тобой молодости по пятнадцать копеек за брикет? Откажешься — перестану уважать!

Развеселое предложение вызвало на губах Лавра улыбку. Слишком уж забавный вид был у приятеля. Будто тот сбывал залежалый товар, по купечески расхваливая его. Почему? Ответ лежит на поверхности: старается развеселить недавнего узника.

— Давай свои брикеты! Говорят, от сладкого быстрее крутятся мысли. А мне теперь придется соображать в темпе, без задержек.

— Сейчас сообразим. Потерпи… это самое… до первого замороженного киоска…

«Жигуль» медленно двигался в сплошном транспортном потоке, бок о бок с другими легковушками, бампер к бамперу — к едущими впереди и позади. Сменить полосу, свернуть на перекрестке либо припарковаться к тротуару возле магазина или банка — неразрешимые проблемы. Санчо ругался, поливал матерщиной московские власти, дорожных ментов, слякотную погоду, свою несладкую судьбу.

Лавр думал о своем. О сокамерниках-хоровиках, о хитроумном следователе, с которым еще предстоит встречаться, об ожидающей его Оленьке. О непонятной слежке старался не вспоминать, она, наверняка, существует только в воображении Санчо. Преследовать могут крупных промышленников, видных политиков, а он — кто? Сплошной «бывший»: авторитет, смотритель криминального общага, депутат. Какой с него навар? Один запах.

Вот Федечка — другое дело, если даже он — нищий банкрот. Молодой, резвый…

Федечка?

Имя сына выпрыгнула в сознание и сразу затмила все остальное.

— Позволь, а где ребенок?

Санчо удивленно поглядел на «пассажира». Надо же, вспомнил! Обо всем трепались — о тюрьме, Кирсановой, пастухах, даже о крем-брюле, а вот о рыжей бестии — ни слова, ни полслова!

— Какой именно ребенок? Один — рядом с тобой. Или — не узнаешь, злостный алиментщик?

— Не паясничай! Где Лавриков Федор Федорович?

Санчо потер лоб, облегченно вздохнул. Кажется, у Лавра с крышей порядок, вот только шуток не понимает, но эта «болезнь» со временем пройдет.

— Усек. Твой любимый Федька на переговорах. Каких именно… это самое… точно не знаю. Не уполномочен.

— Это ж надо! Отца освобождают, а сынок невесть чем занимается… На каких переговорах? И не крути по лисьи хвостом — говори ясно и понятно! — раздосадовано прикрикнул Лавр.

— А ты не больно шуми! — тоже огрызнулся Санчо. Беззлобно, без напряги, но достаточно громко. — Слыхал краем уха: переговоры важнецкие. А вот деталей не знаю, Лавруша, истинный крест не посвящен. Раньше все были или на званном обеде, или на овощной базе, или в отряде дружинников, то нынче любой нужный тебе человечек обязательно с кем-то… это самое… переговаривается.

Ничего не поделаешь, такая уж судьба предпринимателей — и поймавших удачу за блестящий хвост, и разоренных непредсказуемым рынком. Приходится мириться. Лавр безнадежно отмахнулся от скорбных мыслей. Слава Богу, сын жив и здоров.

— Тогда и мы с тобой… переговоримся. Все сговариваются, а мы что — рыжие?

— Вот и получится сплошной треп, — буркнул Санчо и замер, вытаращив глаза.

Фантасмагория! Дьявольщина! По соседней полосе, вслед за черным «понтиаком» неторопливо ехал знакомый багрово красный «кадет». Только что его не было и вдруг, будто вынырнул из Преисподней, обоженный адским пламенем. Рассмотреть за тонированным стеклом водителя невозможно, но Санчо почудилась знакомая личность — поворот головы, фигура…

За рулем «кадета» сидел Дюбин.

Последние дни творилось с ним что-то неладное. Сознание то меркло, почти проваливаясь во тьму, то, наоборот, вспыхивало ярким светом, в голове возникали и пропадали силуэты убитых им людей. Сожженный заживо заправщик ехидно улыбался и звал к себе. Проститутка маняще раздвигала ноги, шевелила мертвыми губами. Дорожные грабители, извиваясь, ползли по асфальту к ногам безжалостного киллера. Адвокат-колдун недоуменно таращил мертвые глазища. Так не может быть, это алогично, противоречит научным данным. Спи спокойно, вонючий оракул, все свершилось по моему!

Сознание померкло, едва теплилось. На подобии маломощной лампочки в коммунальном сортире.

Дюбин понял: его дни сочтены. Слишком много трупов развесил он, оставил за собой, они не прощают, требуют возмездия. У кого требуют? Конечно, не у Бога — у Сатаны. Хозяин ада не устоит — отдаст на заклание верного своего раба.

Смерти он не боялся. Возник, можно сказать, из ничего, в ничто и превратится — обычный природный круговорот: испаряясь, вода превращается в тучи, изливается на землю дождем, снова испаряется. А человек, если верить навороченным ученым, состоит в основном из воды. Вот и он умрет и снова возродится. Не для того, чтобы вкусно есть, сладко пить, пользовать баб — возродится для мщения.

Нет, такой оборот его никак не устраивает, мщение должно состояться до начала следующего цикла превращения!

Дюбин снова навестил банк.

На этот раз в сейфовую камеру его проводил не квелый клерк, едва шевелящий конечностями — мужик средних лет с бычьей шеей тяжелоатлета. Молча, не улыбаясь, шагал перед клиентом, изредка оборачивался, проверяя не сбежал ли он, не свернул ли в другую дверь.

Процесс проверки арендованной сейфовой ячейки знаком по первому посещению. Два замка, один — для банковского служителя, второй — для клиента, щелкнули одновременно. Дождавшись, когда клерк покинет святилище, Дюбин выдвинул свою ячейку. От прежнего изобилия там остались сущие пустяки.

Драгоценности перекочевали в нагрудный карман. Так, на всякий случай — подарить нужному человеку, тому же пастуху из охраны кирсановского офиса, или при острой необходимости продать за бесценок. А вот башлей, тугриков явно мало для задуманной покупки самой скромной тачки.

Все, ячейка пуста. Нажатие на призывную кнопку вызвало немедленное появление «тяжеловеса». Двойное щелканье ключами и они идут по коридору. На этот раз клиент впереди, клерк — за ним. Будто гонит бычка в забойный цех. Зря стараешься, вонючий вертухай, про себя выругался Дюбин, меня не забить… Пока не забить, поправился он. Лампочка в голове несколько раз мигнула, ноги ослабли, снова появился хоровод трупов.

Дюбин прислонился к стене, постарался восстановить нарушенное дыхание.

— Вам плохо, господин? Вызвать врача? — забеспокоился амбал. Не за здоровье болящего клиента — за репутацию банка, которому он верно служит.

— Обойдусь без дерьмовых эскулапов! — с непонятной злостью выкрикнул Дюбин. — Шевели конечностями, сявка, пока я их не выдернул!

Клерк насмешливо сощурился. Еще и угрожает, бледная поганка, которую легко соплей сломать. Но банк есть банк, его посещают не только законопослушные граждане — и бандиты, и рекетиры, и мошенники. Чтоб не подвергнуться страшному банкротству, приходится относиться ко всем одинаково: с уважением и пониманием.

— Как пожелаете…

Проводив поклоном странного посетителя, клерк побежал к управляющему. Проинформировать о нештатной ситуации в бдительно охраняемом подвальном помещении. Главное для любого работяги во время кукарекнуть, а наступит рассвет или не наступит — его не касается.

В операционном зале Дюбин минут двадцать посидел в удобном кресле. Успокаивался, «ремонтировал» окончательно вышедшую из-под контроля, разгулявшуюся психику. До чего дошел — едва не свалился на пол, перепугал до полусмерти сопровождающего. Пора взять себя в руки, накачаться рекомендованными в Швейцарии успокоительными лекарствами.

Более или менее успокоившись — «лампочка» горела ровно, без подмигивания и перебоев — он внимательно огляделся. Ничего тревожного — обычная деловая обстановка. Вот только два парня с одинаковыми тупыми выражениями на лицах. Делая вид, что увлечены заполнением каких-то справок или анкет, то и дело бросают жадные взгляды на господина, укладывающего в саквояж запечатанные стопки баксов.

Хотят ощипать жирного «гуся»? Дюбин и сам не прочь поживиться пусть даже остатками «пиршества», на мелочь, взятую из сейфовой камеры машину не купить, разве только игрушечную.

Он вышел вслед за троицей. Впереди — господин с саквояжем, за ним — любители «гусятины». Сейчас подскочит легковушка с охранниками, саквояж «прыгнет» на заднее сидение и мечты любителей лёгкой наживы рассыпятся в прах. Легковушка не подскочила. Баксоноситель оглядел стоянку и направился к стоящей в стороне «ауди».

Парни мигом среагировали — один грохнул кастетом по голове мужика, второй подхватил выпавший из его рук драгоценный саквояж и оба побежали под арку. Там их и встретил Дюбин, выразительно показав пистолет с навернутым глушителем. В старину это носило свое название — жизнь или кошелек?

Незадачливым грабителям выбрать бы первое — жизнь, но страшно не хотелось расставаться с добычей. «Конкурент» вряд ли решится стрелять, побоится ментов, расхаживающих возле под»езда банка, просто берет на понт. Они не знали, с кем имеют дело, в таких ситуациях Дюбин сначала стреляет, потом думает.

Так и получилось. Два хлопка свалили парней на асфальт, киллер подхватил саквояж и был таков…

В автомагазин он пришел во всеоружии. Содержимое саквояжа приятно согревало карманы куртки, лампочка в сознании светилась довольно прилично — не вспыхивала, но и не гасла.

В сопровождении подхалимистого продавца с крапчатой бабочкой на тощей шее он прошелся вдоль строя разноцветных легковушек. Выбирал не по ценам и не по мощности — по внешнему виду. Продавец взахлеб восторгался красотой, мощностью, приемистостью выставленных образцов мирового автомобилестроения. Покупатель равнодушно слушал, думал о своем.

Черный важный «мерс» с бронированной шкурой ему ни к чему — пусть на нем катаются президенты и премьеры. Кокетливое, серебристое «ауди» — слишком легко запоминается. Громоподобный «ниссан» — тоже не в радость, в нем только гробы возить. Вальяжный «понтиак» не подходит, слишком заметен.

А вот «опель-кадет» годится. Правда, багровый цвет слишком бросается в глаза, зато он напоминает адово пекло, откуда и появился на свет Божий оживший мертвец. Цена — немалая, но она сейчас Дюбина мало интересует. Карманы набиты зеленью, в могилу их с собой не возьмешь, а израсходовать для достижения задуманного — не жалко.

Устроившись на водительском месте, покупатель придирчиво оглядел шкалы и датчики, поворочался на сидении, проверил вместимость «бардачка», для чего-то поворочал зеркало заднего вида.

— Беру!

Чуть не сказал чисто по-русски: заверните. Рассмеяться не рассмеялся — давно отвык от веселости, но лицо исказила удовлетворенная гримаса.

Парнишка радостно залопотал о правильном выборе, сделанном господином. Конечно, отвергнутые им марки машин более престижны, но «кадет» имеет свои немалые преимущества. И снова посыпались технические термины с соответствующими примерами. Дескать, один водитель застрял в грязи — трактором не вытянуть, а вот с помощью специальной лебедки, предусмотренной конструктором, сам выбрался.

— Хватит болтать, сявка! — перебил Дюбин. — Оформляй по быстрому, не то сожрешь свою бабочку.

Продавец не очень испугался. Сейчас трудно отличить миллионера от бандита — оба ботают по фене, оба готовы изуродовать человека, который им возражает. Какая, спрашивается, нужда у этого господина расправляться с обычным служащим фирмы? Поугрожает, попугает и отстанет.

Все же, на всякий случай, парнишка развил бурную деятельность. Явно показную, рассчитанную на немалое вознаграждение. Через полчаса Дюбину вручили все необходимые документы. В обмен на сущий пустяк — каких-то сорок кусков баксов.

— Ваша фирма очками торгует? — спросил он, усевшись в «кадет».

Продавец недоуменно поднял выщипанные бровки. Ему приходится отвечать на множество разных вопросов о приобретении аксессуаров, близости заправок или автосервиса, монтажа средств безопасности или магнитолы, а вот о каких-то очках — впервые.

— Что вы имеете в виду, господин?

— Не для задницы же — на глаза. Желательно, побольше.

— Извините, не торгуем.

Ну, и хрен с тобой, что не торгуешь, подумал Дюбин, стараясь погасить вспыхнувшее раздражение. Еще минута и — выстрелит. Достаточно, успокойся, уговаривал он свое травмированное сознание. Два трупа — хватит на сегодня, третий — ни к чему. Как бы вместо охоты на Лавра не угодить за решетку. Он уже устал считать убитых им, размышлять: превысил ли квоту или можно еще кого-нибудь отправить к Хозяину?

Вспыхнувшая было «лампочка» послушно вощла в норму.

На колесах мститель почувствовал себя более уверенно. Теперь наметить цель предстоящей охоты.

Расправляться с Лавром не стоит, смерть для него — слишком мизерное наказание. Эта мысль накрепко засела в поврежденном мозгу еще в швейцарской клинике. Значит, ударить по близким людям? Правильно, молоток, именно по близким, гибель которых рикошетом ударит по сердцу бывшего авторитета, заставит его мучиться. А уж после этого Лавр сглотнет порцию предназначенного ему свинца.

Кто станет первым, подскажет случай. Выйдет из дома Клавдия — она, дай Бог, появится рыжий отпрыск — удача, выскочит подельщик Лавра толстый Санчо — то же немалая удача: рассчитаться за давнишнее столкновение.

Первым вышел толстяк. Судьба-индейка! Расправиться с ним не удалось — удрал, сявка, слинял! Ничего страшного — останется на десерт. Перед своим хозяином.

Кто остается? Рыжий пацан-бизнесмен и сладкая вдовушка. Почему-то мститель предпочел в первую очередь ударить по Кирсановой. В памяти засело выражение лица женщины, когда она говорила по мобильнику с Лавром. Какое-то возвышенное, излучающее нежность и ласку. Любит? Тем болезненней будет для ее жениха.

Если не удастся перехватить президента «Империи» на даче или по дороге к офису, либо помешает охрана, имеется запасной вариант. Иванушка-дурачек…

Но это все позже. Перед намеченным сальто-мортале под куполом цирка не мешает подлечиться, вдруг в самый ответственный момент погаснет «лампочка» или, что намного страшней, перегорит. Светиться в дорогой аптеке слишком опасно, вдруг за ним ходят ментовские «топтуны», безопасней отовариться в аптечном киоске. Сейчас они — на каждом шагу.

Оставив «кадет» на платной стоянке, Дюбин отправился на поиски. Киоск «нашелся» возле станции метро. За стеклом позевывает толстуха, чем-то напоминающая жену Санчо, нет, не жену — сожительницу. Или — приживалку? Поврежденные извилины работают со скрипом, извиваются на подобии дождевых червей.

— Девушка, — какая там девушка — бабка со вставными зубами и ушным протезом! — подскажите, что нужно принимать при… ну, умственном заболевании…То-есть, я хотел сказать: при конверсионной истерии?

Бабка вздрогнула, будто коснулась оголенного электропровода. Еще бы не удивиться, когда закрученный диагноз напоминает имя метеорита в созвездии Кассиопеи! Грипп, ОРЗ, боли в суставах — в этом она знаток и специалист. А вот какая-то истерия, да еще конверсионная…

— Как вы сказали?

Дюбин предпочел промолчать. Лампочка в голове предупреждающе моргнула, бешенство вот-вот вырвется наружу. Лишний, незапланированный труп ни к чему.

— Впервые слышу такой диагноз, — призналась аптекарша. — Он что значит? Временное умопомрачение или какой-нибудь синдром?

Ничего не поделаешь, придется проводить ликбез, иначе никаких необходимых ему лекарств не получить. Бешенство спряталось в нору, затаилось там, готовое выплеснуться. Выстрелом в упор.

— Как бы объяснить подоходчивей… Ну, когда мощный поток сознания плохо сказывается на физическом самочувствии.

Именно так объяснял швейцарский профессор своему немощному пациенту причину его странного недомогания. Солидно и… непонятно.

— Валерьянку пробовали? — заинтересовалась провизорша. — Говорят, помогает. Ежели не поможет, лучше обратиться в психушку…

Спасибо за добрый совет, без раздражения, иронически подумал «псих». В конце концов, все туда попадают, кто по доброй воле, кого привозят в смирительной рубашке. Ему еще рано — сначала нужно завершить начатое.

— А если без желтого дома?

Аптекарша пожала могучими плечами… Где он мог ее видеть раньше? Пышногрудая, крутобедрая, накрашенная… Кого она напоминает? Потревоженная память недовольно зашевелилась. Дескать, оставь меня в покое, сам должен понимать — устала.

— Не знаю… Редкий случай… Когда поток сознания выходит из подчинения, обычно принимают транквилизаторы.

Тоже — открытие! В Швейцарии его так напичкали дьявольскими таблетками — до сих пор стоят в горле. Но выхода нет, придется воспользоваться успокоительным, возбуждающим, потрясающим средством или отказаться от расправы с Лавром. Другого просто не дано…

И все же почему аптекарская баба кажется ему давно знакомой? Где он мог ее видеть? В гадюшнике Ессентуки? Отпадает, там ходят цыпочки, тоненькие, изящные, а провизорша — старая утка… В дачном поселке, где живет Кирсанова, он тоже таких баб не видел… Случайно встретил на улице? Очень может быть, но почему эта «случайная» встреча так врезалась в больную память?

Густой, басовитый голос провизорши будто выдернул его из черного омута.

— Мы такими лекарствами не торгуем.

Непонятно! Сейчас торгуют всем, что приносит выгоду. В магазинах «продуктов» — презервативами и женскими прокладками, в «промтоварах» — молоком и колбасой, В «галантерее» кошачьим кормом…

— Почему не торгуете? Запрещают или — нет спроса?

— Видите ли, господин, здесь не аптека — всего лишь аптечный киоск. Рецептуарные препараты не получаем. Отсюда и приходится танцевать.

— Тогда давайте валерьянку и аспирин.

Получив деньги, провизорша посмотрела на зеленую бумажку. Внимательно и недоверчиво. И этот жест будто сдернул с памяти черную пелену.

Когда оживший мертвец миновал российско-белорусскую границу (или все еще в Белоруссии?) его остановила дорожная проститутка. Пышногрудая, крутобедрая бабища. Точная копия провизорши. Забралась в салон, деловито назвала цену своим услугам и, не ожидая согласия либо отказа, начала раздеваться. Наверно, привыкла к голодным «дальнобойщикам», которые с жадностью набрасывались на продажных женщин.

Тогда Дюбин тоже не отказался — мигом разложил сидения, вволю, не без удовольствия, оприходовал умелую и ловкую давалку. Во время расчета, когда отработавшая баба внимательно изучала «зелень», раздраженный обидным недоверием, он застрелил ее.

То ли ожила шлюха, то ли за стеклом аптечного киоска сидит ее двойник?

Рядом с удовлетворением от сработавшей все же памяти возникла шальная мысль. А что, идея! Полечиться и одновременно получить удовольствие. Чем лечиться? Еще в Женеве (или в Лозанне, или в Цюрихе?) один психотерапевт вскользь упомянул о мужской сперме, давящей на сознание, особенно, на травмированное.

Вот он и сбросит это напряжение, авось, курс секслечения подействует лучше валерьянки и аспирина.

Дюбин склонился к окошечку.

— Мадам, конечно, замужем?

Глубокий вздох потревожил массивные груди, они поднялись и опустились. Провизорша уголком кружевного платочка притронулась к накрашенным глазам.

— Увы, в прошлом году похоронила Мишеньку…

Первая удача! Даст Бог, не последняя!

— Тогда не согласились бы вы полечить больного мужчину. Нетрадиционным методом. Конечно, не бесплатно?

Никаких цветочков, признаний в любви, предложении руки и сердца. Не тот возраст, не те законы, рынок — во всем рынок, даже в сексе. Товар-деньги-товар!

Вдовушка стыдливо потупилась. С одной стороны, дает о себе знать долгое воздержание, с другой — желание подработать.

— Даже не знаю… У вас какой-то поток сознания, вдруг…

Опасения понятны — боится, в постели псих озвереет, примется терзать немолодое тело лекарки. Дюбин еще ближе наклонился, прошептал.

— Не бойтесь, я смирный, никаких стрессов не будет.

— Ну, если так… Я закрываюсь в десять… Приходите, поговорим…

Соглашение достигнуто! Отойдя от киоска, больной, на всякий случай, не запивая, проглотил десяток таблеток валерьянки и две — аспирина. В качестве преддверия к более надежному лечению. Вдруг в самый ответственный момент погаснет «лампочка» или забарахлят извилины?

До встречи с провизоршой остается три часа. Бездна времени. Не мешает напитать организм витаминами, неизвестно, чем его станут угощать перед «лечением». Если одним чаем с сушками, недолго опозориться.

Сидя за ресторанным столиком и со вкусом пробуя в меру обжаренное мясо, довольно вкусный салат с крабами, запивая ягодным морсом, Дюбин неторопливо размышлял. С бабой ему явно повезло, она не зациклена на мысли о несовременной моральной чистоте и неприступности. Вдруг ее ласки изгонят из сознания неуверенность, наполнят его силой воли?

Первая удача должна повлечь за собой следующие: ликвидацию Кирсановой, переселение в адово пекло рыжего предпринимателя. Тогда, насладившись страданиями Лавра, он подколет его и свалит из России.

Ровно в десять мститель подошел к киоску. Металлические жалюзи опущены, свет погашен, дама ожидает кавалера, нервно теребит ремешок сумки.

— Мы даже не познакомились, — кокетливо заворковала она в автобусе. — Меня звать Машенькой, а вас как?

— Иваном, — неохотно отрекомендовался Дюбин. — Далеко ехать?

Голубиное воркование немолодой женщины, ее стыдливые манеры ему не особо нравились. Она явно набивается не на кратковременный сеанс, на продолжительное знакомство, возможно, с переселением симпатичного мужика в ее квартиру.

— Минут десять… Уже устали? Или слишком разгулялся поток сознания?

Пришлось заверить путницу: он бодр и весел, как никогда раньше, сознание тоже работает в полную силу, готов к подвигам на ниве полного излечения. Встревоженная дамочка успокоилась и снова заворковала. Она тоже чувствует себя прекрасно, они проведут удивительно приятный вечер…

И ночь тоже, подумал кавалер, легонько ущипнув спутницу за упругое бедро. Она ответила таким же многозначительным щипком.

Двухкомнатная квартира обставлена мягкой мебелью, увешана коврами. Мурлычет телек, ему подпевает невесть зачем включенная радиола. Люстра погашена, включен торшер. Дюбин прогулялся по коридору, заглянул на кухню, проверил запоры входной двери, вышел в лоджию.

— Ау, где вы, Иванушка?

Аптекарша переоделась в полупрозрачный халатик, не скрывающий женских прелестей. Кажется, под халатиком ничего нет, кроме перезревшего, дряблого тела. Она успела убрать с лица краску, даже помаду с губ. Ничто не должно отвлекать пациента от «лечения»!

Кавалер, вернее, партнер, возвратился в комнату. Поглядел на накрытый для чаепития стол, выложил на него три стольника баксов.

— Никаких застолий, сразу перейдем от знакомства к лечению. Где скажешь — на кровати или на диване?

Покоробленная грубостью, Маша хотела было ответить тем же, но не решилась. Вдруг мужик обидится и хлопнет дверью? А она уже настроилась на любовное время провождение.

— Как вам удобно, — прошипела она. — Не знаю ваших вкусов…

Пациент предпочел кровать. Не обращая внимание на стыдливо отвернувшуюся женщину, быстро разделся и забрался под одеяло.

Провизорша неуверенно топталась рядом, бормотала о том, что она никогда не отдавалась мужчинам, что Ванечка будет у нее второй после мужа, что согласиться на его предложение заставило только одно милосердие, стремление вылечить болящего от страшной болезни.

— Отвернитесь, пожалуйста. Я не могу так… Не собачья случка — общение приличных, культурных людей…

Пришлось отвернуться. Сейчас перед мужиком, изголодавшимся по женской ласке, стоит не шлюха, не проститутка из грязного борделя — ЖЕНЩИНА. Пусть немолодая и далеко не красавица, но она обязательно вылечит почти психа. Должна вылечить!

Он не видел — слышал, как упал халатик, сам собой откинулся край одеяла. Дюин повернулся и с жадностью набросился на тело случайной любовницы.

В постели она вела себя немного сковано, на мужские настойчивые ласки, конечно, отвечала, но на большее не решалась. Задыхаясь, твердила о женской порядочности, о своей сексуальной неопытности и наивности.

В конце концов, Дюбин добился своего — раззадоренная партнерша отбросила стыдливость и показала высший класс верховой езды, С всхлипываниями, подбадривающими криками, сладкими стонами…

— Ты все придумал, с психикой у тебя полный порядок… И не только с потоком сознания, — бесстыдно ощупывая удовлетворенного сопостельника, засмеялась она. — При повторении уточню… диагноз. И приступим к лечению…

Повторения не последовало, лечения — тем более. Коварный соблазнитель покинул квартиру в шесть утра. Утомленная любовница еще спала, досматривала сказочные сны о будущих встречах со сладким и сильным мужиком, посланным в ее постель, если и не самим Господом, то одним из его архангелов.

Если и она пришлась Ванечке по вкусу, он обязательно переселится в ее квартиру.

А Дюбин не думал не о продолжении постельных забав и не о закончившейся любовной оргии. После обладания женщиной «лампочка» в мозгу горела ярко и сильно, сердце не частило — стучало размеренно, как стучат знаменитые швейцарские часы, тело налилось силой.

Предстоит схватка? Ради Бога (или ради Дьявола?) он готов встретиться с невестой Лавра, путеводная нить к которой — ее сын…

Глава 5

Как и все мальчишки, Иван имел кумира. И не одного — нескольких. Он гордился отцом, безоглядно доверял Хомченко, любовался красавицей-матерью. И вдруг все рухнуло: погиб отец, развенчан его ближайший помощник, решила выйти замуж мама. Иван растерялся: в огромном, быстро изменяющемся мире он оказался в одиночестве. Некому подсказать, не на кого опереться.

Говорят, свято место пустым не бывает. Неожиданно появилась новая «опора» — сумасшедшая нищенка. Почему-то она запала в душу неопытному мальчугану, затронула в ней какие-то струны, которые заиграли новую мелодию.

Почти ежедневно Иван навещал развалины военного городка, подолгу просиживал в руинах бывшего технического здания. Колдунья не появлялась. Как выразилась помешанная женщина: взошедшим мальчикам она не нужна, ее забота принадлежит только еще не оперившимся птенцам.

Позже Кирсанов узнал — похоронили несчастную. Пришла она к развалинам бывшего своего дома, расстелила газету, выложила на нее угощения… Деточки, милые, идите к маме, покушайте, что Бог послал… И ты, муженек, тоже поешь. Мухоморчиков в маринаде, опяточек в рассоле. Вкусно и питательно…

Так и не дождавшись мужа и дочек, сумасшедшая прилегла на обломки кирпича и скончалась.

Ее пророческие слова о глупостях, которые обязательно нужно исправить, о хлеб-соли, который нужно заработать самому, без посторонней помощи, крепко засели в памяти. Самое легкое — покаяться перед обиженным Федечкой, достойно, как положено бизнесмену, получить прощения у Федора Павловича и у мамы. А вот заработать на пропитание — значительно трудней, для этого нужно быть не сосунком — полноценным, самостоятельным мужчиной.

Вон даже немолодой Хомченко обзавелся любовницей — продавщицей колбасного отдела, девчонкой, которая годится во внучки заму по поставкам. Однажды, Иван случайно увидел, как он пригласил ее в свой кабинет. Подслушивать, подсматривать — великий грех, но Кирсанов не удержался — согрешил. В замочную скважину многого не увидеть, зато он отлично услышал страстные охи-вздохи, трудное мужское дыхание. Будто Хомченко не наслаждался — карабкался на вершину горы.

А чем он хуже?

Покинув салон красоты, Иван и Женька закрыли ладонями новые прически. Будто копировали друг друга… Ну, ладно, мальчишка, ему по статусу хозяина положено, а водитель почему?

— Жень, зачем держишься за кумпол? Болит, что ли?

От ответного вопроса — а ты зачем? — водитель воздержался. Не стоит по пустякам дразнить самолюбивого пацана, решил он, но от ехидной ухмылки все же не отказался.

— Чтоб ветром не раздуло, — с деланным равнодушием пояснил он. — Одна укладка чего стоит — закачаешься. Бомжу на месяц хватит… Туалетная вода-то клевая? Или — из водопроводного крана?

Нюхать голову водилы, как любит выражаться Санчо, западло. Унизительно для владельца солидного пакета акций «Империи».

— Сам понюхай. Я тебе не дегустатор разной косметики. И мужской, и дамской!

Женька еще раз притворно вздохнул. Вот, дескать, времена пошли, разные малявки права качают, издеваются над подневольным холопом.

— У меня на макушке еще нюхалка не выросла… Но если не хочешь, обойдусь.

— Ладно обижаться, — смилостивился Иван. — Попробую…

Водитель наклонил голову, «дегустатор» поднялся на цыпочки, понюхал. Недоуменно пожал плечами.

— Не разберу, наверно, нанюхался в салоне. Вроде, приятный запах, цветами отдает. Не то жасмином, не то — одуванчиком… Все, закончили обнюхиваться, сейчас поедем снимать женщин.

Женька округлил глаза. Неужели у этого сосунка уже вырос хоботок? Как выражаются по «ящику», невероятно, но факт. Вон как задрал глупую башку, смотрит орлом, увидевшим добычу.

— Каких женщин?

Действительно не понимает или придуряется? Придется пояснить. Иван решился на полную откровенность. А чего ему стесняться, если тот же Хомченко пользует продавщиц в служебном кабинете?

— Легкого поведения. Разве мы с тобой не мужики?

И этот юнец считает себя мужиком, с иронией подумал Женька, попадется ему ядреная и опытная путана — так разделает, что сосунок выползет из борделя на карачках. Хорошо еще, если не очутится на больничной койке.

— Кажется, у тебя поехала стриженная башка. В твоем возрасте материнскую грудь сосать, а не со шлюхами развлекаться.

Упоминание о младенческом возрасте — соль на кровоточащую рану. Иван вздрогнул, еще выше поднял голову. Хозяин он или не хозяин, как смеет обычный водитель так с ним разговаривать!

— Кому сказано: едем к проституткам! Назло всем! Самому себе назло! И не вздумай возражать — не потерплю!

В голосе — не гордость и не возмущение — неприкрытая злость.

Черт с тобой, гаденыш, решился Женька, обработает тебя шлюха, подергает за квелый «хоботок», он — сторона. Хочет дитятко испробовать себя в сексе, пусть пробует. Обязанность водителя — вертеть баранку, а не воспитывать сдвинутого по фазе недоумка.

Только вряд ли даже самая грязная проститутка захочет за любые башли связываться с ребенком. Побоится. Нет, побоится не того, что испортит или что-то там нарушит — испугается наказания за растление детей.

Везти малолетнего развратника в бордель не стоит — все эти заведения пасут менты. Заметят нового любителя женского тела, узнают и мигом трекнут Кирсановой. Так и так, ваш малолетний сынок посещает некие, неприличные заведения, примите меры воздействия. А отношения между матерью и сыном и без того натянуты, как бы не лопнули.

Женька знает место, где тусуются бездомные путаны. Во главе со строгой сутенершей. Небольшой сквер на окраине Москвы. После первого обнюхивания и непременного торга, клиента отводят в снятую неподалеку квартиру для отпуска услуг и окончательного расчета.

Вдруг Ванька на первом этапе одумается?

Устроившись за руль, безногий инвалид подождал пока пассажир не разместится рядом.

— Ну, теперь держись, сексуальный маньяк! Прокачу с ветерком!

— Сам держись, — самолюбиво буркнул Кирсанов. Будто сплюнул…

Несмотря на протезы вместо ног, Женька водил машину классно. Знал, когда можно ехать быстро, с ветерком, когда притормозить и двигаться «шепотом». Мчаться означает — за сто км, «шепотом» — не больше сорока. Нутром чует появление инспекторов ГИБДД, ловко избегает столкновения с резвящейся легковушкой или с тяжеловесной фурой.

До скверика они доехали за рекордное для перегруженных московских дорог время — пятьдесят с небольшим минут. Припарковались к тротуару. Иван с испугом огляделся. В его понятии, обитель женщин легкого поведения должна выглядеть совсем по другому: небольшой зал, пригашенный свет, бархатные завесы, за которыми прячутся проститутки.

А здесь — обычный скверик, на садовой скамейке, как птицы на проводе, щебечут пять девушек. Разного объема и калибра. Они одеты в сверхкороткие юбчонки и блузки с большим декольте. В стороне прогуливается два качка — непременная охрана. Появятся менты — отвлечь их, подойдет клиент — наоборот, привлечь. Меду охраной и подопечными девушками расхаживает сутенерша. Без старческих складок на шее и вставной челюсти — молодая женщина, занимающаяся выгодным бизнесом: торговлей женским телом.

— Видишь давалок?

— И все — продажные? Как-то не верится… Они кажутся чистыми и невинными.

Женька усмехнулся. Сговоришься, мол, с той же мясистой бабой, у которой не груди —дальневосточные сопки, она тебе покажет свою стерильную чистоту и невинность, организует скачки с препятствиями.

— Кажется — перекрестись! Гляди и выбирай. Здесь, как в супермаркете, на любой вкус. Ты какой тип предпочитаешь — тощих или жирных?

Никогда раньше Иван не задумывался по поводу женской красоты и привлекательности. Женщина есть женщина, этим все сказано. Та же продавщица колбасного отдела — скромная и красивая девчонка, похожая на максимум семиклассницу, вертелась под немолодым любовником, азартно подстегивала его выкриками. Кто бы мог подумать?

Но не признаваться же в позорной для любого мужчины неопытности?

— Мне бы… Типа вон той, которая с косичкой. Не очень толстую и не слишком высокую. И не очень накрашенную. Противно, когда воняет помадой… Да еще измажет…

Косичку уже выбрали. Молодой парень пошептался с сутенершей, передал две зеленных бумажки. Повинуясь ее приказанию, изящная девочка, не старше четырнадцати лет, поднялась и, вызывающе покачивая детскими бедрышками, пошла с клиентом. Четыре ее подружки завистливо застрекотали. То ли радуясь за коллегу, то ли осуждая нелепый выбор парня.

— Гляди-ка, Олег! — удивился Женька. — С виду культурный, вежливый мужик, а на поверку — обычный развратник! Ну, и поиздеваюсь же я завтра над ним! Опередил тебя, босс, самую сладкую бабу уволок….

Это действительно был бывший охранник «Империи», отец двух полуголодных малюток, любящий супруг и, по совместительству, пастух и стукач. В свободное от дежурств по магазинной парковке время он развлекался по своему — при помощи купленных телок сбрасывал напряжение.

В конце аллеи парочка остановилась и о чем-то заспорила. Наверно, нахальный клиент требовал дополнительной, не предусмотренной тарифом услуги, «невинная семиклассница» соглашалась, но только с дополнительной оплатой.

Ивану показалось, что бывший стражник то и дело бросает на него вопросительные взгляды. Интересуется, когда сынок президентши свалит или любопытничает: зачем отпрыск Кирсановой приехал в «передвижной» бордель? Странный, если не сказать больше, интерес. Особенно учитывая недавний разговор в супермаркете, когда Олег пытался заманить его в азиатский ресторан. Почему, зачем — все эти вопросы остаются без ответов. Пока остаются.

Заложив в память, будто в компьютер, малопонятные события, малолетний любитель секса переключился на остающихся незанятыми девочек. Нет, он не выбирал — просто смотрел и удивлялся. Мысленно отвергнув женщину с непомерно большим бюстом и выпирающими мощными бедрами, он заинтересованно оглядел прелести ее соседки. Тонкая девочка испуганно смотрела на старика, который остановился напротив скамейки и вытирал слюнки. Увидев направившуюся к нему сутенершу поспешил уйти.

Вторая дама, на которую Иван обратил внимание — средней упитанности, с узкими, азиатского разреза глазами и такими же узкими бедрышками — чем-то ему не понравилась. Скорей всего, тупым выражением лица.

Третья — интеллигентная женщина среднего возраста, учительница или научный сотрудник — вызвала недоумение. Что она делает в обществе путан, неужели не нашла более пристойного занятия? Почему прельстилась грязной профессией? Из-за легких денег или заставили выйти на панель врожденные наклонности?

Четвертая — безликое существо, для которой безразлично кого обслужить и как это делать, лишь бы платили. Женщина-робот, резиновая кукла.

Выбирать расхотелось. Уехать — тоже.

— Вань, может хватит дурью маяться?

Кирсанов вскинулся необъезженным жеребцом, на которого пытаются надеть узду.

— Нет!

Увидев, наконец, сидящего в машине мужика — мальчишка не привлек ее внимания, он —личность для сексбизнеса не перспективная — сутенерша взмахнула рукой.

— Девочки, работать!

По этому сигналу качки мигом блокировали вход в аллею, девочки подскочили и выстроились на подобии поп моделей на подиуме. Грудастая взвесила на ладони свой бюст, будто предлагала испробовать его на вкус. «Азиатка», хихикая, двумя пальчиками приподняла подол и без того сверхкороткой юбки, продемонстрировала полную ножку в непосредственной близости к «рабочему» органу. «Учительница» виновато поморщилась, но в долгу не осталась — изогнула талию и скрестила ножки. Одна женщина-робот бессмысленно пялила бесцветные глаза, видимо, не знала, чем привлечь «покупателей».

Дама-сутенер еще раз придирчиво оглядела свое войско, солдатки которого находятся в полной боевой готовности и после отдачи соответствующего приказа немедленно сдадутся в желанный плен, и подплыла к машине со стороны водителя.

— Молодого человека что-то интересует? — медовым голосом спросила она.

— Наверно, интересует, — неопределенно ответил Женька, искоса поглядев на хозяина. Иван сидел напряженный и красный, упорно смотрел перед собой. Ему было стыдно.

Дама поправила на груди ожерелье, кокетливо засмеялась.

— Наверно или точно?

— Предположим, точно. Только, извините, интересуете не вы.

Явная грубость! Любая женщина, сохранившая хотя бы частицу достоинства ответила бы нахалу, если и не так же грубо, то обязательно с издевкой. Сутенерша не снизошла до грубости или ехидства — понимающе улыбнулась.

— Я — честная женщина, поэтому вне конкуренции, — с достоинством отрекомендовалась она. — Поэтому себя не предлагаю… Возьмите Катюшу, она знает китайскую методику любви, вы получите массу наслаждения, — кивок в сторону девицы с могучей грудью. — Или, если вы любитель экзотики, вам понравится Зиночка, она стажировалась в Монголии, недавно вернулась. Талантливая девочка, способная удовлетворить немалые мужские запросы. — раскосая умелица раздвинула розовые губки, показав розовый язычек, при помощи которого она, наверняка покоряла мужчин. — Ежели вы по натуре эстет, вам по душе будет Мария Евгеньевна. В перерывах между сеансами… массажа поговорите о театре и литературе, — учительница снова поморщилась, но прошлась ладонями по телу, от грудей-шариков до пухлых коленей. — А от постельного общения с мадам Баттерфляй — не правда ли многозначительное имячко? — вы ощутите подлинную нирвану, — робот непонимающе моргнула — У меня, вообще, дружный и умелый в любви коллектив. Цены — просто смешные. Вот уже два года — ни одной жалобы, зато — множество благодарностей.

Пять девочек — передовой отряд армии, продолжала вещать дама, в тылу в полной боевой готовности находится ее авангард. Девицы, похожие на древнеримских гетер, изучившие науку Эроса, Амура и Купидона, взятых вместе. Десятилетние ангелочки, слетевшие с небес для услады мужчин, уставших от революций, войн и реформ. Солидные матроны, от одного прикосновения которых у сильного пола кружится голова и пересыхает во рту.

Сутенерша явно тянула время, Ее можно понять. Арендованная квартира сейчас занята, в ней Клавочка (или Ирочка?) укрощает взрывчатые эмоции клиента. Вот позже, когда появится возможность организовать солидное, многокомнатное заведение, отпадет необходимость в словоблудии.

Предпринимательница не знала, что ее старания — простая трата времени. Завернув за угол, Олег легонько шлепнул купленную девочку по упругой попке, засунул между грудей два «полтинника» и посоветовал с полчаса не светиться. Сам помчался к новому работодателю с ошеломляющей новостью: малолетний сынок Кирсановой сейчас находится у проституток.

Как используют эту «новость» Хомченко и Юраш — их проблемы, но отстегнуть стукачу приличный «гонорар» они обязаны. Иначе Олег мигом переметнется — предложит свои услуги другим любителям компроматов. Слава Богу, таких любителей в современной России — пруд пруди.

Женька внимательно выслушал рекламный ролик. Одобрительно кивал, ни разу не поехидничал. Одно это можно считать подвигом. Иногда подталкивал локтем хозяина. Дескать, слушай, мотай на ус.

— Так кого вы возьмете?

Передохнув от длинного монолога, увидев в конце аллеи «уставшую» юную путану дама задала главный вопрос. Гнездышко освободилось, можно отправлять в него вторую, дай Бог, не последнюю на сегодня парочку.

— Видите ли, уважаемая госпожа, я тоже стараюсь не для себя — для друга. Ему желательно подобрать помоложе и поопытней. Все же он впервые выходит на тропу войны.

Иван сполз по сидению, вжался в спинку. Как они могут так говорить, неужели им не стыдно? Если бы можно было превратиться в невидимку, он с удовольствием исчез бы из машины, вообще из этого мерзкого мира, заполненного вонью.

— Ах, ему? — померкла дама. Похоже, расчет на потрошение кошелька клиента не состоится. — Надеюсь, паспорт у вашего товарища имеется?

— Зачем? — удивился Женька. — Я думал, что для общения с проститутками нужен совсем другой «документ», а он у господина-товарища есть. В полном порядке. Ваша девушка может проверить…

— Без паспорта не имею права?

— Даже так! — удивился Женька. — Никогда не думал… Ваня, где твой паспорт? Предъяви, пожалуйста. Сам видишь, без него ни в рай, ни в ад не пускают.

Водитель отлично знает — пацан никаких документов не имеет, да и по возрасту не должен их иметь. Что пересилит у бандерши: страстное желание выпотрошить кошелек младенца или боязнь понести наказание за растление малолетних? Если возобладает жадность, ребенка так затрахают, что он закается впредь иметь дело со слабым полом. Если — боязнь, придется уезжать ни с чем.

— Я… оставил его дома, — пролепетал Иван, глядя на переходящих дорогу старичков.

— Девочки, отбой!

Дама повелительно взмахнула пухлой ручкой. «Передовой отряд» мигом потерял интерес к несостоятельным клиентам, девицы возвратились на насест, то есть, на скамейку и дружно захихикали.

— В таком случае, валите отсюда! Оба валите! И быстро, пока я не обозлилась. Не мешайте настоящим клиентам.

Качки-охранники перемесились ближе к машине. Если «козлы» сами не покинут сквер, придется удалить их силой.

— Значит, вы обслуживаете только имеющих паспорт и регистрацию? Может, вам еще показать удостоверение о воинской службе?

— Класть я хотела на отношение к военкоматам! А вот на статью о совращении несовершеннолетних не положишь. Исполнится твоему малолетке восемнадцать лет — приезжайте, обслужим вне очереди.. А сейчас — вон, не мешайте работать!

Женька хотел еще потрепаться, подергать сутенершу за изношенные нервишки. Мешает угрожающее поведение качков и умоляющий взгляд хозяина.

— Хватит, Жень, поехали… Прошу…

Ну, если гордый и самолюбивый пацан просит, отказать ему просто невозможно. Похоже, Иван достиг крайней точки кипения, когда вешаются или бросаются под колеса машины.

— Ладно, если просишь — поехали… До приятной встречи, мадам! Жаль нет времени освидетельствовать ваше декольте. Вдруг там, вместо женской принадлежности — стандартный силоконовый муляж из магазина «Интим».

Женька любил банковать: завершая беседу, ставить точку, продолжая — двоеточие. Последнее слово всегда оставалось за ним.

Остро заточенная, пропитанная ядом стрелка пробила закаленное сердце дамы, она заорала в полную силу. Что-то из базарного лексикона, с упоминанием таких подробностей мужского организма, что девицы на скамейке перестали шептаться и хихикать, а качки бросились к легковушке — защищать честь и достоинство хозяйки. Пришлось уносить ноги. Применительно к Женьке — дорогостоящие протезы.

Иван переживал. Подумать только, он, наследник видного предпринимателя, почти олигарха, чуть не утонул в гнилом, дурно пахнувшем болоте. Представил себя голым, беззащитным, над которым нависла, тоже нагая, проститутка. Господи, да как же он решился, как посмотрит в глаза матери?

— Баран! — рассерженной змеей шипел Женька. — Надумал клеить телок на улице!

— Сам же привез, — виновато отбивался пацан.

— Я? А что было делать, когда ты кипел перегретым котлом? Только сбросить пар через предохранительный клапан. Впредь, когда приспичит, обращайся в приличное заведение.

— А разве есть приличные бордели?

Резонный вопрос Женька, как обычно, не расслышал. Помотал стриженной и напомаженной головой, будто в ней завелась какая-то позорная живность. Он вообще обладал уникальной способностью при необходимости глохнуть. О существовании борделей для несовершеннолетних, он слышал от друзей-водителей. Цены там аховые, но обслуживают по первому разряду — трудятся опытные, знающие анатомию и физиологию детей, профессионалки.

Вот только сообщать адреса «детских садов» Ивану он не собирается.

— Куда прикажете рулить, мистер-синьор?

Странный вопрос! Будто у Ивана имеется не один дом, а множество.

— За город. К маме…

Ольга Сергеевна тоже думала о сыне. Растет мальчик, мужает, скоро, очень скоро, он станет юношей, потом — самостоятельным мужчиной. Что ожидает его впереди? Блестящее будущее богатого предпринимателя или скучное прозябание бездельника? Найдет ли он себе пару или останется одиноким? Простит ли мать, вышедшую замуж за любимого человека, или затаит в душе детскую ревность?

Множество вопросов, на которые не стазу найдешь ответы.

В последнее время кто-то интересуется время провождением президента «Империи». Выйдет из офиса — возле под»езда стоит незнакомая легковушка багрово красного цвета. Кажется, «опель-кадет». Водителя за тонированными стеклами не разглядеть, но он представляется хищным зверем, выслеживающим очередную жертву. А вчера все тот же «кадет» ехал за президентским «мерседесом», не обгоняя и не отставая.

Начальник службы безопасности приставил к ней охрану — двух парней. Хорошие ребята, старательные, один — за рулем, второй — рядом с ней на заднем сидении. Но разве самые опытные охранники способны предотвратить покушение? Никонова расстреляли вместе с телохранителем, а машину Федорчука взорвали, как только он сел в нее.

Боязнь — скверное чувство, унижающее достоинство человека, но оно присуще всем без исключения, особенно — женщинам. Ольга Сергеевна уговаривала себя не бояться, пересилить страх. Вдруг за рулем преследующего ее «кадета» сидит поклонник, который не решается признаться. Просто любуется женской красотой и мечтает познакомиться.

Глупости лезут в голову. Какой там поклонник, откуда он взялся? Нет никаких слежек — просто случайное совпадение или разгулявшаяся фантазия шаловливого мозга…

Если ей суждено умереть — застрелят или взорвут — Лавруша не оставит Ивана, воспитает, выведет в люди. Он сильный и бесстрашный, на него можно положиться…

В этот вечер Кирсанова приехала в коттедж довольно поздно — в одиннадцать. Отпустила телохранителей, загнала машину на участок. Сейчас ее встретит Лиза, они примут душ, почаевничают, посудачат о Лавре и о сыновьях — ее и Федора Павловича.

Окна — темные. Значит, в доме никого нет — ни Лизы, ни Ивана. Что касается Лизы — понятно, она мечется между деревенской избой Санчо и Клавдии, кирсановским жильем и ремонтируемой городской квартирой Феденьки. Ободрит тоскующую в одиночестве Клаву, приготовит еду в коттедже, уберется у Лавра. Откуда только у нее силы берутся?

Огорченно вздохнув, Ольга Сергеевна достала из сумочки ключи и пошла к подъезду. Ничего не поделаешь, предстоит тоскливое одиночество. Примет душ, поужинает и позвонит по мобильнику сыну. Вдруг он согласится приехать к ней?

Загорелся плафон над дверью, ключ легко вошел в скважину.

Вдруг кто-то сжала ее руку. Сильно, до боли. Кирсанова обернулась и увидела страшную маску с приклепанными по бокам желто-белыми полосами.

— Кто вы? Что вам нужно от меня?

Старалась говорить максимально спокойно и уверенно, но непослушное сердце так застучало, что заболели ребра.

Насильник или грабитель не испугался, в черных глазницах маски полыхнул дьявольский огонь.

— Ничего не нужно, просто побазарим.

Бандитское словечко «побазарим» немного успокоило. Значит, не киллер и не маньяк. Убийцы стреляют без лишних слов, маньяки набрасываются на женщин, сдирая с них одежду.

— Отпустите, больно.

Мужчина не отпустил, наоборот, сжал руку сильней. Останутся синяки, их не сразу удалишь, подумала Кирсанова, будто главная сейчас для нее опасность именно — синяки.

— Вниз, пожалуйста. Только не делай резких движений, я слишком возбужден, могу сорваться.

Завуалированная угроза или жалоба на состоянии здоровья? Наверно, все таки — угроза. Придется вести себя с достоинством, но не раздражать явно ненормального мужика. Авось, обойдется.

— Иди за мной! — приказал голос из под маски. — Неподалеку есть довольно приятная роща. Если, конечно, ее не превратили в очередную свалку… Знаешь, почему я не хочу базарить в коттедже? Там стены угнетают чужой аурой… Не люблю. На природе лучше. Спокойней.

Ольга Сергеевна знает и любит этот березовый лесок. Когда приезжает Лавр, они с удовольствием прогуливаются по нему, дышат свежим воздухом. И — говорят, говорят! О будущей семейной жизни, о сыновьях, о прошлом и будущем.

Лавруша удивительно приятный собеседник, кажется нет ни одной темы, в которой он бы не разбирался. Философия и литература, техника и музыка, короче говоря, он знает все. И это детдомовец, потом — вор? Как-то не вяжется.

То, что березовая рощица нравится и нелюди с дурацкой маской покоробила Кирсанову.

— В рощу не пойду! Поговорим здесь!… Кстати, мне ваш голос знаком. К чему этот маскарад?

Нелюдь снял маску и сразу надел ее. Будто представился.

— Не хочешь в рощу, так и быть — пообщаемся здесь… Всего несколько вопросов. Отвечать словами необязательно, разрешаю кивнуть или моргнуть. Я пойму.

Дюбин говорит спокойно, без раздражения и угроз. Правда, это еще ни о чем не свидетельствует, убийца — он и есть убийца, жизнь научила его хладнокровию, уверенностью в себе.

Бывший коллега погибшего мужа, что ему понадобилось от вдовы?

— Слушаю вас.

Они стояли друг против друга, так близко, что женщина ощущала на своем лице тревожное мужское дыхание. Дюбин по прежнему сжимал ей руку, будто застегнул наручники. Он молчал, видимо, подбирая убедительные или смертельно опасные для него слова и фразы.

Первый вопрос прозвучал для нее ударом грома.

— Ты любишь Лавра?

Какое право имеет ряженный бандит спрашивать ее о самом потаенном, сугубо личном? Он, что, следователь прокуратуры или милиции? Но и на допросах она подумала бы: стоит ли отвечать?

— Предположим, люблю. Что дальше?

Ответ походит на увесистую пощечину. Но Дюбин не возмутился и не нагрубил — просто не заметил.

— Значит, любишь, — полу утвердительно, полувопросительно прошептал он. В этом шепоте слышались завистливые нотки мужчины, лишенного семейного тепла. — Ничего предосудительного — любая женщина должна любить, ибо в любви — ее долг и предназначение. Так установлено Богом и Сатаной.

Надо же, он еще и философствует, удивилась Кирсанова. Философствующий бандит — это что-то новое, еще не изученное писателями явление. И при чем тут Сатана? Для рифмы, что ли? Или для большей убедительности?

— Уж не знаю что и кем установлено. Просто люблю! — с гордостью, подняв голову, повторила Ольга Сергеевна. — Никому нет дела до моих чувств! — со злостью добавила она.

Господи, хоть бы сосед приехал на своем хрипящем и сопящем «запорожце», или сторож, охраняющий коттеджный поселок, выглянул из будки. Она огляделась. Никого, тишина и покой. На участке дремлет ее легковушка, за оградой стоит… красный «кадет».

Так вот кто выслеживал ее и, в конце концов выследил! Не киллер и не поклонник — фальшивый друг первого мужа… Как же она не услышала звуков мотора? А если бы и услышала? Кричать, звать на помощь? Оружия у нее нет, да и стрелять она так и не научилась — Лавруша обещал, но никак не мог найти свободное время. Теперь уже не научит…

— Не оглядывайся и не рассчитывай на помощь, — прошипел Дюбин. — Здесь только ты и я. Еще — Сатана, к которому я тебя сейчас отправлю… Признайся, Лавр тоже любит тебя? Или любит твои деньги?

Неожиданно для себя Ольга Сергеевна заплакала. Размытая тушь потекла по щекам, губы искривились. Она по бабьи всхлипывала, закрывала ладонью рот. Гнусное предположение о любви Федора к ее деньгам оказалось страшней ожидания смерти.

— Говори, сука!

— Любит, конечно, любит. Меня, а не зеленные бумажки!

Дюбин освободил ей руку, подтолкнул к ограде. Наслаждаясь беззащитностью жертвы и своей властью над ней, вытащил из-за ремня пистолет и принялся наворачивать на него глушитель.

Вот и все, подумала приговоренная к смерти, перестав плакать, закончила ты, Оленька, свой жизненный путь. Теперь тебя отпоют в деревенской церкви, Лавруша и сын оплачут, похоронят, ежедневно станут приходить на могилку, потом у них появятся другие заботы и хлопоты…

До чего же все нелепо! Будто в глупой трагикомедии! Не хватает аплодирующих зрителей и раскланивающегося режиссера.

— Как все это трогательно и как… зыбко! Любовь до гробовой доски, слезы и прочие дамские переживания, — изощрялся убийца, извиваясь всем телом и глупо хихикая, то и дело снимая и снова надевая зловещую маску. — Сейчас мы с тобой, при помощи миленькой машинки — пистолетика, распустим этот маленький узелок. Вонючему жениху больше некого будет любить и лелеять. Пшик и — все. Голодный кот сожрал канарейку… Согласись, Ольга, смерть любимой женщины гораздо больней собственной смерти… Ты промучаешься какую-то секунду, а твой хахаль — вечно! Удивительно приятное чувство — мучиться… Ты не находишь?

Кирсанова не ответила — прислонилась спиной к ограде, подняла к груди обе руки. Будто слабые женские руки способны защитить ее от пули.

— Стреляйте и будьте прокляты!

Убийца поднял пистолет, нацелился в голову жертвы, потом — в ее грудь, потом ствол переместился к животу…

Он ожидал, что Кирсанова рухнет на колени, вымаливая пощаду, протянет к нему руки, зарыдает. Он, конечно, не пощадит — выстрелит, но перед этим насладится унижением гордой бабы.

Жертва не зарыдала и не попросила пощады, наоборот, выпрямилась, подняла голову, с презрением посмотрела на него.

— Стреляй же, подонок!

Указательный палец, лежащий на спусковом крючке пистолета вздрогнул. Кирсанова закрыла глаза. Сейчас раздастся выстрел, которого она не услышит, и горячий свинец пронзит ее тело.

Выстрел не раздался, вместо него — скрип тормозов. Чудом не врезавшись в стойку ворот, избегнув столкновения со стоящей на участке легковушкой, Женька ловко вывернулся и остановился в нескольких шагах от живописной группы: убийцы с поднятым пистолетом и женщины, прижавшейся к ограде.

— Эй, мужик, ты чего задумал? — выскочив из машины, водитель бросился на Дюбина. — Ванька, держи его!

Иван бросился на убийцу, с недетской силой толкнул его в грудь. От неожиданности Дюбин вместе с мальчишкой упал на землю. Они сцепились. Кирсанов царапался, кусался. Убийца никак не мог оторвать его.

— Ванечка! — закричала Кирсанова. — Пощадите сына!

Высвободившись, наконец, от вцепившегося в него клещом пацана, Дюбин дважды выстрелил навскидку. Теперь им владела не месть, не желание вдоволь поиздеваться над беззащитной женщиной — животное чувство страха. Именно это чувство помешало ему прицелиться — пули попали в женькины протезы.

Решив, что опасность миновала: главный противник убит, а слабосильная женщина и ребенок не в силах задержать его, Дюбин побежал к «кадету». Пуля, посланная вдогонку «ожившим» Женькой, попала в стойку ворот и она, стойка, жалобно вздрогнула. Вторая сбила с дерева ветку.

Ольга Сергеевна прижала сына к своей груди, плакала, по-женски причитала. Ей чудилась в кустах страшная маска, пистолет, направленный не на нее — о себе она не думала — на ребенка.

— Мама, он хотел убить тебя и Федора Павловича, — обнимая дрожащими руками мать, кричал Иван. — Я узнал его… Это — убийца! Евгений Николаевич… помощник и друг отца…

— Успокойся, сынок, его нет, он испугался тебя и убежал… Сумасшедший какой-то! Ничего страшного не случилось, мы с тобой живы…

— Нет, случилось! — истерика прошла, но злость по отношению к самому себе осталась. — Во всем виноват я — дурак, идиот, кретин! Знал ведь про злобного маньяка и оставил тебя одну…

— Не волнуйся, милый, не переживай. Ты ни в чем не виновен. Мало ли кто ходит по нашему поселку…

— Он — не «мало ли кто», он — настоящий маньяк.

Ольга Сергеевна и сама знает об этом, но нельзя же продолжать травмировать еще неокрепшее сознание малыша. Так недолго довести его до серьезного психического заболевания. Вот она и пытается успокоить ребёнка, заставить думать о происшедшем, как о случайности.

— Ольга Сергеевна, придется вам организовать круглосуточную охрану, — ковыляя на поврежденных протезах, посоветовал Женька. — Если бы мы не подоспели…

— Конечно, охрану, круглосуточную и надежную! — Иван схватил мобильник, принялся торопливо набирать знакомый номер.

— Кому звонишь, сынок? Уже поздно, все спят…

— Дяде Санчо. Он никогда не спит…

Глава 6

Санчо не спал, он ужинал. По согласованному с женой распорядку первый ужин, прикидочный состоялся в семь вечера, второй, более основательный — в девять, третий, заключительный — перед сном.

Звонок телефона оторвал толстяка от удивительно вкусного блюда — жаренной картошки с котлетами. Поэтому настроение оруженосца было далеко от доброжелательности. Стесняясь сидящей напротив Клавдии, он не потащил незваного абонента по ухабам и рытвинам непечатных выражений, просто послал его в необжитые края.

Услышав о покушении, слава Богу, оставшегося без страшных последствий, он сразу развил бурную деятельность. Первый звонок — начальнику службы безопасности «Империи». Заручившись согласием немедленно выслать группу телохранителей, Санчо позвонил начальнику отделения милиции, которое обслуживало коттеджный поселок.

Правда, надежд на эффективное расследование немного, но, как говорится, курица по зернышку клюет и сыта бывает. Авось, объединенные усилия негласной и гласной охраны принесут свои плоды.

Клавдия не мешала, она старалась не вмешиваться в мужские дела, ей вполне хватает женских. Быстро собрала привычную корзинку, побывавшую и у Лизы, и у Оленьки, и у Лавра в следственном изоляторе, заполнила ее холодными закусками, рассчитанными, как минимум, на два десятка голодных мужиков. Накрыла салфеткой и отнесла в машину.

Обычно Санчо едет по городу максимально осторожно, старательно соблюдает правила, безропотно выстаивает перед светофорами. На этот раз гнал машину со скоростью, в два раза превышающую разрешенную. Повело — ни одного гаишника, или как их дразнят, гэбэбэдэшника. Придумали — язык можно сломать!

Выспались, называется, блин, поужинали! Кисло-сладко, со смаком и приятными сновидениями! Ванька мало что сообщил полезного — зациклился пацан на грозящей матери опасности, трещал что-то малопонятное…. Евгений Николаевич? Был такой да сплыл, оруженосец Лавра отправил его в Преисподнюю замаливать на адовой сковороде многочисленные грехи.

И вдруг Санчо вспомнил беседу в депутатском буфете. Неужели, вонючий убийца вывернулся из лап чертей, избегнул поджаривания на раскаленной сковороде и вынырнул из небытия в реальность?

Евгений Николаевич? Дюбель? Он или не он? Полупьяный информатор-стукач мог и ошибиться.

Нет, не ошибся, все сходится!

Приехал он в коттеджный поселок угрюмый и озабоченный, без обычной улыбки на пухлом лице. Вслед прикатил микроавтобус с четырьмя такими же угрюмыми парнями. Их можно понять — на ночь глядя, оторвали либо от ужина, либо от «ящика». Старший определил места и порядок дежурства, комнату для отдыха — все это привычно и профессионально.

— Ну, что тут произошло? — спросил Санчо, доставая из машины Клавину корзинку. — Ешьте и рассказывайте.

Подавая пример, соорудил гигантский бутерброд и с аппетитом принялся работать мощными челюстями.

Первой «исповедалась» Ольга Сергеевна. Скупо, без лишних и, по ее мнению, ненужных подробностей. Неизвестный в маске не дал ей пройти в дом, угрожая оружием, пытался увести в рощицу. Она отказалась. Тогда он решил расправиться во дворе. Слава Богу, приехали сын с водителем. Вот и все. О непонятных, нескромных вопросах об отношении между ею и Лавром — ни слова.

Санчо вздохнул, потер бугристый лоб. До чего же тяжело иметь дело со слабым полом! Если даже этот «слабый пол» занимает высокий пост президента компании. Но от уточняющих вопросов воздержался. Пока воздержался. Появится Лавр — пусть разбирается! Ему это под силу, как там не говори, жених, без пяти минут муж.

Сухопарый, плечистый парень, старший охраны, крутил насмешливо крутил головой. Наверно, разделял презрительное отношение оруженосца к бабьему сословию, удивлялся непонятливости Кирсановой.

Пришла очередь Ивана. Он оказался более многословным, довольно толково рассказал о посещении бывшей резиденции депутата Лаврикова. Подробно нарисовал внешность нового ее хозяина, обстановку в доме.

— Говоришь, столешница там крутится в холле, по нашему — в передней, дурацкие башенки имеются, и объездная дорожка, обсаженная кустами? Не ошибаюсь?

Пацан отрицательно замотал башкой.

— Все правильно, дядя Санчо, вы не ошибаетесь! И крутящийся стол, и медведь на задних лапах, и башенки пижонистые, и дорожка круговая. Еще и пушистый такой ковер на лестнице…

Еще бы ошибаться! В незапамятные времена, когда Лавр еще депутатствовал, а он состоял при нем не только в качестве «оруженосца», но еще и помощника, Санчо невзлюбил слишком уж навороченное жилье. Не жилье — барская усадьба. Подкалывая друга, шутил: из грязи да в князи, не стыдно?

— Говоришь, какой-то ненормальный, да? Ушибленный пыльным мешком из-за угла? Знакомый персонаж, ничего не скажешь! До боли, до тошноты знакомый… Молоток, парень, Бог умишком не обидел… Больше ничего не заметил?

— Как же, заметил! — обрадованный похвалой такого человека, как умный и веселый Санчо, Иван застрекотал сорокой. — Там еще фотки в комнате второго этажа развешаны. Большие листы бумаги, а на них изображены мама, дядя Лавр, вы, Федечка, я. Будто белье на просушке. И каждый портрет перечеркнут черным маркером крест накрест. Я тогда подумал: зачем ему все это? И — сбежал.

— Эхо тоже услышал?

— Точно! Иногда появлялось. Знаете, там — лестница с прозрачными перилами, так эхо летает вверх вниз.

Малец не врет, не фантазирует, гонит чистую правду. Эхо — мелочь, обычный проверочный тест. Эхо, действительно было. Выйдет Лавр из своей спальни — гул шагов разносится по всему зданию, расчихается больная Клавдия — отзываются потолки и стены, лестницы и мебель.

Главное — другое. Дюбин поселился в бывшем доме Лавра или человек, похожий на него? Особенно насторожило Санчо упоминание о листах бумаги с изображением Лавра и членов его семьи. Если сопоставить их с сегодняшним покушением, многое становится понятным. Безумец решил мстить, неизвестно за что, где и когда можно ожидать следующего удара?

Новоявленный фермер, Степан, который на своем допотопном драндулете развозит заказчикам молоко, масло, сметану, однажды, в подпитии, рассказал о новом дачнике. Дескать, по обличью — серьезный мужик, вот только сдвинутый по фазе. Говорит заумно, дергается, как паралитик, кому— то угрожает. Короче, самый настоящий псих!

Если этот псих — Дюбин, настала пора доставать из тайника автоматы и штурмовать «замок». Без серьезной драки не обойтись. Если и не убить безумца, то посадить его в психушку, под надзор врачей и накачанных санитаров.

Конечно, без участия Лавра. Недавний вор в законе, жесткий, зачастую — жестокий авторитет под воздействием женских чар невесты превратился в самый настоящий кисель. Вот и придется действовать одному оруженосцу…

— Дядя Санчо, вы меня не слушаете? — обиженно спросил Иван. — Или вам не интересно?

— Слышу, юный следопыт, отлично слышу… Оружия так и не нашли?

Женька на изувеченных протезах доковылял до веранды, с облегчением опустился в плетеное кресло. Решил, что вопрос задан не пацану — ему.

— Нету ствола. Весь двор перекопал на карачках, все кусты обнюхал.

— Обычно преступники стирают следы своих пальчиков и выбрасывают пистолет, — с шерлокхолмской уверенностью заявил малолетний «сыщик» — Наверно не было времени протереть рукоятку, вот и пришлось взять ствол с собой.

Начитался, шкет, детективов, впервые за этот суматошный вечер улыбнулся Санчо. Улыбка получилась какая-то кривая, «недоношенная», но на редкость добрая.

— Понятно… После неудавшегося покушения вы где были?

— Вместе с Ванечкой заперлись в доме. Женька охранял нас на веранде. Сам вызвался.

— Тогда все просто, как описанная пеленка. Собаки нет, киллер возвратился и забрал ствол. Если, конечно, он его бросил.

Помолчали.

Ветер стих, упали первые капли дождя. Будто разведчики многотысячной армии, укрывшейся в засаде за черными тучами. Охранник возле ворот спрятался под грибком, зябко поежился. Второй, у входа на веранду, прижался к стене.

Настроение у всех пасмурное, сродни разгулявшемуся ненастью.

— Скажи, Санчо, ты знаешь его?

Имени напавшего на нее бандита — или маньяка? — Ольга Сергеевна не произнесла, но Санчо отлично понял, кого она имеет в виду.

— Точно не знаю, но догадываюсь. Не хочу вас пугать — западло пугать людей, но все это серьёзно, очень серьезно… Живем мы, ребята, как-то в рассыпуху, кто в лес, кто по дрова. Может быть поэтому к нам возвращаются кошмары: оживают мертвецы, стреляют, мучают… Приходи и забирай по одному, выдергивай, как карты из колоды. Вальты с королями — налево, дамы — направо… А банкует давно отпетый и зарытый безумец…

Ольга Сергеевна понимающе наклонила голову, с тревогой покосилась на сына. Понял ли он или не понял, испугался или скрыл испуг за показным равнодушием? С некоторых пор она относится к мальчику, как к взрослому мужчине, который должен защитить ее, укрыть от всех бед.

— Не так страшен черт, как его малюют, — глубокомысленно изрек Женька, обследуя испорченные протезы. — Жаль, промахнулся, не зацепил пулей… этого, как его… маньяка. Такие хорошие ноги накрылись…

— На день рождения жди новые, — пообещал Санчо. — Из Германии затребуем. Сможешь не только водить машину — чечетку сбацать.

— Рождение далеко, день ангела — ближе.

— Подарим в день ангела, — согласился даритель. — Скажи, откуда у тебя пушка?

Вопрос явно рассчитан на дурачка, которым Женька себя не считал. Поэтому он и ответил соответственно, с легкой, едва заметной, издёвкой.

— А у вас откуда?

Парень далеко не простак, знает, где сладко, где горько. Именно такой водила и нужен малолетнему Кирсанову — сможет защитить и его, и мать.

Санчо ухмыльнулся, укоризненно покачал головой.

— Интересные вопросы задаешь, юноша. Подумай, подвигай извилинами — сам найдешь ответы…

Ни он, ни Ольга Сергеевна, тем более, Иван не знали, даже догадываться не могли о том, что их подстерегала ещё одна опасность. Не менее серьезная…

Надежда устроиться на руководящую должность — не важно где, в какой фирме: снимающей барыш с уличных сортиров либо ворочающей фиктивными акциями — неизменно заканчивалась крахом. Ему отказывали. В одном месте — с грубой прямотой, в другом — с фальшивыми извинениями. Наверно, Кирсанова выполнила свою угрозу — оповестила всех коллег по бизнесу о непрофессионализме и непристойном поведении уволенного заместителя по поставкам.

Униженный и развенчанный Борис Антонович ненадолго упал духом. Ничего страшного не произошло, уговаривал он себя, прогуливаясь по бульварам и паркам, обычный сбой, не больше. Пройдет время и он возродится в новом качестве. Не где-нибудь, а в родной «Империи», не в роли бесправного заместителя — займет президентский трон, выбросив из него наглую бабу.

Единственно, что жалко — тонкой папочки с собранным компроматом. Но и это исправимо.

Хомченко «зарядил» всю свою немногочисленную агентуру. Искать, выслеживать, вынюхивать! Когда президентша пойдет в туалет и выйдет из него? С кем занимается сексом и в какой позе? Что предпочитает вкушать на завтрак, а что — на обед? Короче, все, включая нижнее белье и косметику.

Агенты работали с усердием, Борис Антонович тоже не отдыхал — сортировал информацию, анализировал ее, решал, что пустить в ход немедленно, а что придержать.

Лучшим оказался новый стукач — Олег.

Хомченко завербовал охранника, сидящего в проходной, на удивление легко и просто. Заметил недюжинные способности парня, который будто просвечивал рентгеновскми лучами всех проходящих в офис и возвращающихся из него. Оценил неприкрытую заинтересованность в повышении по должности и жадность к деньгам. Понял — находка!

Остальное — дело техники и умения. Вызвав будущего стукача в кабинет, повздыхал по поводу скачущих цен на самое необходимое для нормальной жизни, посочувствовал парню получающему нищенскую зарплату. Прозрачно намекнул на реальную возможность подработать.

Ничего предосудительного, тем более, криминального — простой сбор коммерческой информации. Товар на товар: агент доставляет нужные и ненужные сведения, он оплачивает их в зависимости от важности и достоверности. Проще выеденного яйца.

Олег, работающий на владельца азиатского ресторана, подумал, что сосать двух маток значительно выгодней, чем одну. Для вида поколебался и — согласился. Правда, согласился условно, с обязательным условием: вознаграждение за нелегкий труд должно быть не ниже его нынешнего оклада и соответствовать уровню инфляции. В переводе — за каждое донесение выплачивать долларовый гонорар, за важность — премию.

Хомченко охотно принял условия. Деловито пояснил: объект слежки — Кирсанова и ее окружение. Доклад — каждый день, при необходимости — ночь.

Донесения посыпались градом. О Лавре, его оруженосце и не венчанной супруге, о рыжем сыне депутата, о невесте Лавра, о малолетнем Иване. Только успевай анализировать и оценивать. Как только новый стукач умудряется бывать одновременно в нескольких местах, не вешает ли он хозяину лапшу на уши?

Проверка по другим источникам показала — не врет.

Частично донесения аккуратно вкладывались в новую папочку, родную сестру оставленной в служебном сейфе, большинство выбрасывалось в мусорную корзину. По причине полной ненадобности.

К примеру, какой интерес представляет посещение Иваном передвижного борделя? Сейчас трахаться начинают с детсадовского возраста, что позорного в том, что десятилетний пацан заинтересовался поддержанными женскими прелестями? На этот крючок Кирсанову не поймать — не клюнет. Максимум проведет с провинившимся сыном душещипательную беседу о высокой нравственности и моральной ответственности.

Но не стоит выговаривать стукачу, охлаждать его пыл — пусть старается, пашет.

Развенчанного заместителя по поставкам одолевают другие мысли. Нет, он не собирается прекращать слежку, наоборот, ее нужно максимально наращивать, но, одновременно, подключить к операции главный резерв — Маму.

Прогуливаясь по бульвару, Хомченко мысленно спланировал предстоящий разговор с криминальным боссом Окимовска, продумал каждое слово, каждое выражение. Паниковать — Боже избавь, слабовольных союзников в преступном сообществе не любят, им не доверяют. Нужно говорить солидно, с достоинством но мимоходом упомянуть о грозящей им обоим опасности.

Как же совместить не совмещаемое — солидность и тревогу?

Решившись, наконец, Борис Антонович, не переставая прогуливаться по аллее, набрал на мобильнике знакомый номер.

— У кого там затылок чешется? — недовольно прогудел Мамыкин. — Могу почесать.

Наверно, кормит свежим мясом своих кровожадных псов, подумал Хомченко, оторвали от любимого занятия, вот и пыжится, скрипит. Выражение «скрипит» понравилось, и он про себя несколько раз повторил его. Скрипит, несмазанная старая телега, поскрипывает, развалина!

— Это я, Григорий Матвеевич…

— Можешь не представляться. Узнал. По запаху узнал. Он у тебя очень уж вонючий… Что стряслось?

Обижаться — зря терять время. Бывший сельский пахарь, потом дояр на животноводческой ферме, Мамыин как был малограмотным невежей, так им и остался. Прибавилось наглости, уверенности в собственной значимости и непогрешимости — только и всего.

— У нас возникли кой-какие неприятности. Я ничего не мог сделать, меня не слушали. Сейчас они опечатают все — двери, шкафы, сейфы. Предварительно пороются, обнюхают. Я не уверен, что нигде ничего не найдут. Облом, Григорий Матвеевич. Прямо какая-то полоса неудач. Меня выкинули из компании, пинком под зад вышвырнули. Даже под конвоем охранника. Представляете? Если завтра выпустят Лавра, если рыжий деньги нароет — вообще, провал… Нужен тайм-аут. Не просто нужен — крайне необходим! Притихнуть, лечь на дно, переждать волну… Но если всплывет «соль» — тогда не знаю, что делать.

Задуманной солидной беседы не получилось, Хомченко расквасился, скатился в загнившее болото, из которого не так просто выбраться без посторонней помощи. Будет ли спасать его подельник? Наверняка, не подставит плечо, побоится, что «друг» утащит в вонючую жижу. Наоборот, утопит. И все же на него единственная надежда.

Лечь на дно, размышлял Григорий Матвеевич, делать это ни в коем случае нельзя. Во первых, он контролирует район и город: поощряет и наказывает, карает и милует. Стоит на какое-то время оставить людишек без руководителя, мигом отыщется замена, его забудут и выбросят за борт. Как испорченную рыбу.

Во вторых, простой подпольного цеха обходится потерей немалых денег, запустить его под силу только ему, Маме!

Мамыкин был не в настроении, Во первых, его достала своими проповедями жена-богомолка. Брось, Гришуня, грешное занятие, обратись к Богу, он поможет. Уедем с тобой на Дальний Восток, поселимся в монастыре — благодать-то какая! Руки у тебя золотые, голова светлая. Не пропадем.

Не понимает, сквернавка, что муж уже не тот, каким был пятнадцать лет тому назад — засосала его криминальная пучина, окольцевали жадность, стремление к наживе. Сердцем чувствует перезревшую необходимость уйти, скрыться, а мозг не подчиняется, заставляет карабкаться все выше и выше.

И вот — докарабкался! Повесился Аптекарь, остановился подпольный, вернее сказать, трюмный цех, соответственно высох ручеек немалых доходов. Перестали заполнять кошелек самопальные капли. Единственный человек, способный возобновить производство — Кирилл, автор технологии самопала, можно сказать, мать и отец в одном лице.

Упирается, сявка, строит из себя святого апостола. Дескать, не хочу травить народ, не желаю быть поставщиком трупов. Аптекарь тоже орал, в ногах валялся, мертвяки ему чудились. Пристрастился глушить себя самопалом. А кончил чем? Веревкой.

Вообще-то, что ему, окимовскому пахану, все аптекари, изобретатели, боевики и прочее быдло? Удобрение, навоз. Отправятся в небытие — подрастает замена: какие-то панки, ирокезы, рокеры, уже отравленные наживой, соблазненные легкими деньгами…

Звонок подельника — не ко времени. Он только усугубил раздражение, придал ему другую направленность.

— Не дразни, Борь, не пугай. Я — не московский человек, мне ваши фиглы-мыглы до перегоревшей лампочки. Я — речной мужик. А речная вода — не океанская, такому, как я, в ней не утонуть, легко оседлаю без всяких спасательных кругов и разных досок… Понял или пояснить другими словами? — Хомченко промолчал. Скажешь «не понял» — очередная порция внушения, признаешься: «понял» — она же, только в другой тональности. — Мой тебе совет — не растекайся соплей, не спотыкайся о сомнения и интеллигентные переживания. Хотят они ощутить мой купак на своей морде? Получат!

Причитания жены, остановленное производство отравы, упрямство изобретателя самопала, тревожные события в Москве, плачущий голос Хомченко, все это соединилось в одно целое и завертелось в голове этаким хороводом. Вертит задом сопливый Борис, презрительно ухмыляется самопальный изобретатель, осеняет себя крестом чертова богомолка, суетится рогатая и хвостатая нечисть…

Ударит по морде — кого? До Лавра не дотянуться, он сидит в кутузке, до рыжего ловкача — тоже. Остается Кирилл. И не только по причине его отказа заменить Аптекаря — парень все время шушукался с москвичем, что-то знает, о чем-то догадывается. Пора выдернуть загнивший зуб, полечить его и вставить. Не на место — в трюм с бездействующей технологической линией. Посидит — одумается.

Первая проблема будет решена. Что остаётся? «Святая» супруга? Тоже одумается. Посюсюкает, помолится и — отойдет. Не раз так было. Богатство походит на мощный магнит, избавиться от притяжения почти невозможно.

Окончательно приняв решение, Мама перешел с дебаркадера на ржавую, отжившую свой век, баржу, приспособленную для проживания и тренировок боевиков. Загрохотал кулаками по стенам палубных надстроек.

— Просыпайтесь, гребанные лежебоки! За работу, бездельники!

В ответ — мощный храп, сменяющийся злобной матерщиной. Боевиков можно понять — вчерашняя попойка даром не прошла, очумевшие мозги поворачивались со скрипом, языки зациклились на непечатных выражениях. Привести их в нормальное состояние можно либо дубинкой, либо стаканом отравы. Ни того, ни другого делать не хочется. Остается подключить «главнокомандующего». Пусть он расправляется с нерадивыми подчиненными.

— Пашка! — закричал Мамыкин с такой силой, что у самого заложило в ушах. — Черницын! Поднимай своих бездельников! Лопнуло терпение!

«Главнокомандующий», он же — главная шестерка, появился из крайней будки. На небритом лице — скука и покорность. Этакий сладко-горький коктейль. Наверно, догадался зачем он понадобился — сражаться с бывшим одноклассником, вот и куксится.

Хочется, не хочется — все это интеллигентные замашки, все равно хромой помощник сделает так, как ему прикажет хозяин, отказаться побоится.

— Что прикажете, Григорий Матвеевич?

— Оглох? Так я живо уши прочищу! Кому сказано, поднимай свою гвардию. Доставьте мне твоего дружка. Желательно, живым. Поцарапаете малость — Бог простит. Я — тоже.

Через десять минут лодка с пятью вооруженными боевиками отчалила от баржи и направилась к другой, такой же развалине, жилью Кирилла.

Успокоенный Мамыкин развалился в шезлонге. Зря он так волнуется, портит и без того пошатнувшееся здоровье. В успехе задуманной операции можно не сомневаться, нужно планировать следующую. Прижучить сеструху Кирилла, заставить ее позвать на помощь Лаврикова, когда тот примчится спасать свою девку, посадить в трюм, рядом с самопальным изобретателем. А потом — что Бог пошлет, Сатана потребует.

О женихе Лерки думал и Кирилл. Он сидел на корме баржи и удил. Поплавок подрагивал на зяби, но не тонул. Хитрая пошла рыбешка, обходит извивающегося червя, не соблазняется шариками каши, пропитанной подсолнечным маслом. Что ей бифштексы подавать? Оближется, тварь речная! На жареху и ушицу уже наловлено, плещутся в садке караси и окуньки.

Одному скучно, приехал бы Федька…

Неужели они с Леркой расплевались? Дерзкая выросла девчонка, своенравная! Мать не признает, на брата фыркает дикой кошкой. Парни барачного городка боятся ее, обходят стороной. Недавно, Костя пристал к ней с любовными признаниями — так обработала кулачками и ногтями, что с неделю ходил с царапинами, мать примочки прикладывала.

А Ваську, решившегося поздно вечером спеть красавице серенаду, окатила пойлом, приготовленным для свиньи. То-то смеху было!

Жалко, если рыжий москвич сбежал от сеструхи, подходят они друг к другу, оба азартные, задиристые. При таком характере вековать Лерке в девкам, ни один парень не позарится.

А вообще, телка, что надо! В ней удивительно сочетается дерзость с добротой, своенравие с покладистостью. Негодующе фыркнет и тут же пожалеет, поцарапает — погладит...

О, черт, клюет!

Кирилл схватил удочку, леска с пустым крючком взметнулась над водой. Выругался и…замер. Внизу в лодке стоял парень со стволом, нацеленным в живот рыболову. Путь в Оку закрыт, прыгнешь — глотнешь пулю. Тогда — по барже и — на берег. А там, на берегу, сто дорожек в разные стороны, черта лысого догонят!

— Ку-ку!

Кирилл обернулся. Позади — два мордоворота из мамыкинской банды, оба — с пистолетами. За ними — Черницын. Смотрит в другую сторону, наверно, стыдно ему за разыгрываемое шоу.

— Пашка, ты что, сдурел? Школьного дружка — под молотки? Да я…

Договорить, что он сделает с предателем, Кирилл не успел — сильный удар по голове бросил его в беспамятство. Он не чувствовал, как его проволокли по палубе, как бросили в лодку. Пришел в себя на полу, в луже вода, окрашенной кровью. Наверно, его окатили из ведра.

Над ним навис Мамыкин.

В душе хозяина Окимовска не было ни сострадания, ни жалости — эти чувства противопоказаны человеку, который занимается криминальным бизнесом, да и бизнесом — вообще. Просто ему показалось, что на палубе у его ног лежит не Кирилл, а погибший на Кавказе сын.

Валька, паразит, откуда взялся? А мы с матерью тебя уже отпели, похоронили. Живой, сукин сын? Вот мать-то возрадуется! Поднимайся, хватит придуряться! Пойдем отпразднуем твое возвращение.

Господи, бесово наваждение!

Григорий Матвеевич затряс головой, будто выбрасывая из нее мусор. Мысленно сотворил молитву. Перекрестился. Религиозным он никогда не был, но и ересью не баловался. Боялся. Вдруг Бог все-таки есть, как бы он не обиделся и не наслал на безбожника мороку, то есть — кару. А Божья кара пострашней прокурорской, от нее не отмазаться, не откупиться — мигом удавит.

Кирилл, будто копируя Маму, тоже потряс головой, поднялся на ватных ногах, прислонился к переборке.

— За что?

Стоящий в стороне Черницын заинтересовано следил за юрким катером, совершающим невероятные виражи. На самом деле, избегал укоризненного взгляда бывшего одноклассника. Раньше никогда, в самом дурном сне, он не мог представить себя предателем, Иудой. И вот докатился — подставил друга. И не только подставил — по его приказанию Кирюху обрабатывали кулаками, рукоятками стволов, кастетами.

Мама криво улыбнулся.

— А ты как думал? Мужская игра идет, слабакам места в ней нет. Ну, об «игре» речь впереди. Признавайся, дохляк, о чем шептался с рыжим москвичом, какие планы строил?

Слабость отступала. Ноги уже не были ватными — налились силой, голова заработала, лихорадочно подсказывала пути к спасению. До борта баржи всего несколько шагов. Разбежаться и нырнуть, превратившись в хитрую рыбу, которая только что сожрала червя, не заглотнув острый крючок. Не догонят! «Гвардейцы» Мамы умеют плавать только примитивными саженками, им далеко до умелого пловца.

Будто подслушав мысли пленника, боевики насторожились.

— Мало ли о чем шепчутся два мужика? — с показной залихвастостью отмахнулся Кирилл. — О водке, о бабах. Обычный треп.

Мамыкин и сам понимает, что союз московского предпринимателя и обычного парня, пусть даже изобретателя, ничем ему не угрожает. Подставят под ментов? Не страшно, все менты под его задницей, колыхнутся — раздавит. Брякнут в прокуратуру? Там тоже сидят живые люди, которым и вкусно поесть хочется и шмотки надеть не отечественного производства, и разъезжать не на вшивых москвичах-жигулях — на навороченным забугорных тачках.

Он надеялся на вдохновение, на случайность, на мизерную частицу информации, которая позволит ему разведать намерения Лавриковых. Вдруг рыжий хитрец посвятил своего друга и будущего родственника в намерения Лавра.

— Ты мне не вешай лапшу на уши, — беззлобно предупредил Мама. — Они у меня закаленные, вертятся-крутятся не хуже радаров… Когда заявится женишок твоей сеструхи?

Григорий Матвеевич считал себя талантливым психологом. По его убеждению, резкий поворот при собеседовании (или — допросе?) как бы обезоруживают оппонента. Тем более, простого речного парня, с двумя извилинами в башке.

— Кто его знает? — Кирилл пожал плечами, пристроил на окровавленном лице недоуменную улыбочку. — Не сговаривались. Он — богатей, а я кто? Люмпен-пролетариат.

— С тобой не сговаривались — верю. А с сеструхой?

Избитый парень потрогал ссадину на лбу, звучно освободил нос от сгустков крови.

— Вот, что, Мама, ты лучше не тронь Лерку…

— А что будет?

На всякий случай, Григорий Матвеевич сделал шаг назад. Знал он бешеный характер Кирилла: озвереет — пятерым боевикам не справиться, расшвыряет, как котят. Не посмотрит ни на стволы, нацеленные на него, ни на ножи и автоматы. Бережённого и Бог бережет — принцип, выручающий Маму из самых критических ситуаций.

— Плохо будет.

Похоже, выудить ничего не удалось, с некоторым раздражением подумал Мамыкин. Пора возвращаться к прежней теме «переговоров».

— Ладно, проморгаем, — смирился он с поражением. — Возвратимся к нашим баранам… Спрашиваешь, за что тебя малость поучили? Вруби свои мозги, паря. Ежели после поучения они у тебя еще остались, — прозрачный намек на повторное избиение не подействовал — Кирилл ответил на него безмятежной улыбкой. — Нагрешить, солидно заработать на грехе, а потом юркнуть зайчиком в кусты благонравия? Не бывает так, Кирюшенька, не надейся, милый автор самопала! На цепи будешь сидеть, как пес, вышедший из доверия, тюремную баланду станешь хлебать, но дело, покинутое Аптекарем, мир его праху, продолжишь! И в таком укромном месте, что я сам каждый раз тебя искать буду. Где это любимый соратник зелье гонит, анашу с героином смешивает?

Григорий Матвеевич, как всегда, вслух и про себя, говорил полу правду. Вернее сказать, перемешивал правду с ложь. В разных пропорциях, зависящих от уровня «объекта».

На самом деле, сейчас осваивается крохотный речной островок. Спившиеся бомжи за смешную плату, исчисляемую бутылками самопала, строят там приземистое здание новой лаборатории и жилой дом-дворец, копия уже существующего на дебаркадере. Через месяц, максимум полтора, преемника почившего Аптекаря доставят туда на «вертушке». До этого переселения Кирилл поработает на старом месте.

Но знать об этом ему совсем необязательно, даже вредно для здоровья и душевного равновесия. Мало ли что — умудрится «кандальник», незаметно от бдительной охраны, добраться до иллюминатора и выбросить из него запечатанную бутылку с запиской. Или уговорит бывшего своего одноклассника.

— Сволочь!

Умелый удар под вздох, потом — кастетом по затылку снова вырубили Кирилла. Повинуясь жесту босса, «гвардейцы» проволокли тело по палубе, столкнули в трюм. Проследив за действиями «костоломов», Мама с удовлетворением ощупал амбарный замок.

— Скучно ему там будет, Пашенька, тоскливо. А какая работа, когда тоска душу грызет? Пожалеть надо парня, помочь бедняге…

Мог бы и не продолжать, скривился Черницын, будто приключилась неожиданная зубная боль. За долгие годы общения, вернее сказать, служения, он научился понимать босса с полуслова, с жеста, с движения бровей. Вот и сейчас все ясно: змей нацелил ядовитое жало на семью узника.

— Что прикажете сделать, Григорий Матвеевич?

— Неужели не догадываешься? Привези мать и сестру Осипова, доставь радость дружку…

Весь этот день Лерка провела у подруги. Состоялось подробное увлекательное обсуждение кавалеров. Получив от ворот поворот у Осиповой, Костя мгновенно переключился на Настюху. Как принято, признавался в пламенной любви, говорил о твердом желании создать семью, пытался обнять, забраться под подол.

Настя держала стойкую круговую оборону. Не отталкивала Костю, но и не сдавалась, приманивала Ваську, намекала на возможную уступчивость, вместе с Валькой посещала дискотеки.

На ком остановиться?

Единственный человек, который может дать правильный ответ — Лерка.

Во первых, она уже признанная невеста, без пяти минут супруга московского предпринимателя. Во вторых, начиная с шестого класса, Осипова безошибочно оценивала пацанов. Одних уважала, других презирала и била.

Кандидатуру Кости Лерка сразу отвергла. Слаб в коленках, муж из него, как из ржавой баржи прогулочный теплоход. Васька требует более глубокого изучения. Интеллигентный Валька, страдающий множеством недостатков, применим только при условии перевоспитания.

В пять вечера Лерка примчалась домой. Матери не было — все еще на работе, брата — тоже… Странно, он обычно появляется в бараке к обеду и не покидает его до позднего вечера.

Что-то произошло?

Задыхаясь, девчонка побежала к барже — любимому месту отдыха Кирилла. Если там его нет — труби общий сбор, поднимай на ноги многочисленных друзей и приятелей. Других мест, где можно найти исчезнувшего брата, нет.

На барже — пусто и неуютно. Никаких признаков недавнего пребывания Кирилла.

Возле борта Лерка наткнулась на лужу крови. Рядом с лужей к переборке проткнута ножом короткая, в несколько слов, записка.

«Передай рыжему: следующая — ты…».

Обезумев от страха, Лерка помчалась на переговорный пункт. Бежала и твердила номер домашнего телефона жениха. Она не думала ни о себе, ни о брате — только о Федечке. Его явно заманивают в Окимовск. Для чего? Конечно, для расправы…

Вспомнились откровения женаха, его намерения прибрать к рукам «консерву». Вот она, причина злодейских намерений Мамы и его банды!…

Глава 7

Клавдия считала прожитую жизнь не легкой, но и не особенно тяжелой. Все познается в сравнении. Мать, действительно, мучилась, достаточно вспомнить ее рассказы о трагедии Ленинградской блокады. Или — вечно пьяный муженек, Клавин отец. Она говорила: поначалу был работящим мужиком, в меру ласковым, в меру суровым, а потом превратился в запойного. Вечерами напивался до того, что валился под стол, по утрам похмелялся и эта опохмелка переходила в очередную оргию, с битьем посуды, избиением жены и дочери.

Вот это — настоящая трагедия! Как только мать выдержала, не рехнулась?

А у Клавдии что? Обычная жизнь, без комедийных или трагических отклонений. Работа и редкие развлечения. Были, конечно, парни, как без них, но замуж так и не вышла, как-то не сложилось. А уж после смерти сестры, Катеньки, и появления младенца — племянника, одна только мысль о возможном замужестве казалась чудовищной. Чем-то вроде предательства.

Мало ли в России матерей-одиночек? Вот и она стала для Федечки тёткой-одиночкой с правами и обязанностями «приемной матери».

Так бы и коротала бабий век, не появись забавного толстячка, внимательного и ласкового, вечно голодного и одинокого. Он ворвался в ее жизнь, как торпеда в корабль, разметал мысли о служении одному только племяннику, заставил глупое женское сердце забиться в ускоренном ритме. И ей неожиданно захотелось семейного уюта, тепла, всего, что связано с любимым мужчиной.

Казалось бы, живи и радуйся!

Не получилось! Семейное тепло оказалось обманчивым, желанное спокойствие не пришло. События, происходящие вокруг Лавра, не позволяли насладиться им.

Господи, ну когда же кончится эта мафиозная жизнь с какими-то страшными разборками? Когда в России изведут весь криминал, позволят людям жить спокойно? Спать, есть, любить, без страха и боязни грабежа или расправы?

Горькие размышления нарушил телефонный звонок. Обычно Санчо и Федечка пользуются мобильниками, считают их более удобным средством связи. Вот и сейчас замурлыкал, забытый племянником сотовик. Кто звонит? Неужели, ее ожидают очередные неприятности — слежки, покушения, автоаварии? Не дай Бог, сыта по горло!

Клавдия отложила утюг, которым разглаживала мужское нижнее белье, взяла трубку. Осторожно включила, будто в аппарате притаился рогатый черт, готовый ударить очередным страшным известием.

— Вас слушают.

По рассказам жениха Лерка отлично знала и Федора Павловича, по кличке Лавр, и его будущую супругу Ольгу Сергеевну, и близкого, ближе не бывает, друга Санчо, и его, не венчанную жену Клавдию.

— Тетя Клава, беда! Где Федечка?

Осипову Клавдия никогда не видела и не слышала, но, судя по восторженным отзывам племянника, хорошая девушка, скромная и красивая. Она зря звонить не станет — постесняется.

— Погоди, детка, не волнуйся. Сейчас разберемся без участия твоего друга. Его сейчас нет — уехал по делам… Можешь не представляться, знаю тебя по рассказам племяша. Окимовская принцесса -раскрасавица, да?

— Как мне его найти?

Проще пареной репы, подумала Клавдия, пощелкать кнопочками мобильника или заказать по межгороду — все дела. Советовать не стоит, как-нибудь они сами, по женски, разберутся без участия рыжего бизнесмена.

— Связаться не получится. Далеко он, там нет телефонов, еще не установили. А свою трубку племаш забыл дома.

Врать Клавдия не умеет и не любит. Если бы Лерка была в нормальном состоянии, мигом вычислила бы явное вранье.

— Как же быть?

В голосе такая тоска и безысходность, что сердце толстухи почти остановилось. Всех она жалеет, всем доверяет. Будто примеривает на себя чужую боль. Возраст сказывается, что ли? Или работают материнские гены? Мать тоже была сострадательной. Однажды Клавдия пожалела бомжа, обмыла, переодела, накормила. А тот украл кошелек с деньгами и был таков. Ей бы пожаловаться мужу, попросить найти вора и как следует его отлупить. Не пожаловалась — вдруг несчастный был голоден, стоит ли жалеть каких-то грошей?

— Погоди плакаться, деточка, лучше расскажи, что стряслось? И не торопись, пожалуйста, не хватит денег — пусть оператор продлит время за мои. Не бойся, милая, говори все, как на духу. Я с полу слова все схватываю, как зкстрасенс. Пойму и помогу. Не сомневайся!

И Лерка рассказала. Всхлипывая, вытирая слезы и нос. И об исчезновении брата, и о луже крови на палубе, и о страшной записке, приколотой ножом к перегородке баржи, и о ничего не подозревающей матери.

— Все поняла. Запритесь с мамой в доме, забаррикадируйтесь, на улицу — ни шагу. Сидите и ожидайте. Скоро приеду.

Положение, прямо сказать, незавидное, размышляла Клавдия, поспешно одеваясь. Расправившись с братом, нелюди не постесняются захватить его семью. Необходимо принимать срочные меры… Какие? Неужели, слабосильная женщина может противостоять накачанным мужикам, А почему бы и нет? У безмозглых похитителей и убийц одна только сила, а у женщин — хитрость и ум. Значит, она сильней.

И все же, лучший выход из положения — найти Санчо. У него — и сила, и разум…

Нельзя! Муж сейчас занят, он охраняет Ольгу Сергеевну, ожидает освобожденния Лавра, ни за что не бросит их.

Ехать в Окимовск одной не хочется. Не потому, что она боится, нет — просто вдвоем или втроем надежней. Мало ли что может случиться…

Почему одной? А Русик разве откажется прогуляться, подышать свежим воздухом, полюбоваться заречными далями?

Бывший владелец рыночного ларька, после открытия престижного бутика превратившийся в полноправного партнера по бизнесу, не отказался от «прогулки». Даже не спросил о причинах неожиданного приглашения. Только подышал в трубку.

— Снимай такси или частника и подруливай… Впрочем, не надо — сама сниму. Через час выходи из дома. По дороге все объясню.

Партнер отлично понимает: спрашивать, успокаивать или, наоборот, возбуждать — бесполезное занятие, все равно Клавдия поступит по своему. Поэтому он быстро собрался и, ничего не объясняя встревоженной жене, ровно через час выбежал на улицу. Женщине, по кавказским законам, не положено лезть в мужские дела. Что до Клавдии, то она не женщина — мужик в юбке.

Когда подкатила легковушка с шашечками, он забрался на заднее сидение.

— Быстренько, водитель, не задерживай, жми на все педали! В четыре двадцать пойдет первый поезд. Экспрессом. Время не терпит… Как жена, — повернулась Клавдия к партнеру, — не возражала, не обвиняла меня во всех грехах?

— Нет. Она — кавказская женщина. Панымает.

Русик с беспокойством посмотрел на объемистую хозяйственную сумку, которую Клавдия держала на коленях. Похоже, предстоит пикник, его станут угощать. А он не захватил ни вина, ни чебуреков, вообще ничего. Унизительно для настоящего мужчины пировать на чужой счет.

Но спрашивать о предназначении сумки тоже немалое унижение. Лучше поинтересоваться местонахождением предстоящего «отдыха».

— Куда мы едэм?

Так, опаздывающий пассажир, в последнюю минуту перед закрытием дверей влетев в салон автобуса, спрашивает: куда едет? Вдруг — не тот маршрут, или — в обратную сторону? Смеяться, шутить Клавдии не хотелось — не то настроение, издеваться над наивным и добрым грузином — тем более. Как любит выражаться Санчо, «западло».

Что заставило обычно смешливую женщину превратиться в серьезную, озабоченную? Разговор с подружкой племяша (или невестой? Кто их, молодых, разберет) давил на сознание, мешал быть веселой.

— Успокойся, куда надо, туда и едем. В Окимовск.

Другой замахал бы возмущенно руками. В такую даль? Что я там потерял? Разве мало у меня срочных и сверхсрочных дел в Москве? Торговля, жена, дети, то да се. Останови машину — вылезу!

Русик воспринял известие с олимпийским спокойствием. Потер небритый подбородок и сообщил:

— Нэ знаю такой мэстности. Кавказ знаю, разные Америка, Африка слышал. Окимовск? Откуда взялся такой?

— А он — посередке, — хохотнул таксист. — На скрещении дорог вырос малый городок, — ехидно пропел он.

— Не волнуйся, Русик, это — действительно, рядом. Какие-то два часа езды электричкой. Даже поспать не успеешь.

Грузин покорно кивнул. Клавдии он безропотно доверял. И в большом и в малом, Если она сказала рядом, значит — рядом, не успеешь поспать, значит — спать он не будет. Совладелица бутика — нечто вроде оракула, изрекающего только одни истины.

— Зачем едэм? — максимально равнодушно осведомился он. — Договор с поставщиками заключать, да?

Какой там договор, подумала Клавдия, встретят их в Окимовске тамошние качки с пистолетами-автоматами — мало не покажется. Похоже, она втравила доверчивого, наивного мужика в опасную передрягу. Поэтому, лучше не крутить хвостом, не изобретать несуществующих причин вояжа на Оку, признаться — честно и открыто. Сбежит — ради Бога, останавливать не станет. Сама справится.

— Понимаешь, Русик, одну семью похитим и перевезем в Москву. Очень нужно!

На этот раз кавказский мужчина не удержался от удивления. Его можно понять — слабосильная женщина в роли похитителя? Или «оракул» набивает себе цену, или шутит? Умной и находчивой Клавдии нет нужды красоваться, она и без того котируется достаточно высоко. Тогда шутит? Не похоже. А если — правда? Он опасливо поглядел на распухшую хозяйственную сумку, Вдруг в ней — оружие?

— Ты, что, савсэм уже решила встать на преступный путь, да? Баба-абрек? На Кавказе таких разбойников еще не было. Нэ вэрю!

До того разволновался «олимпиец», что принялся щипать себя за мочки ушей, терзать чисто кавказский нос. Добрая и приветливая женщина в роли разбойника с большой дороги, похитителя невинных людей? Нет, абсурд, нелепица. Над ним просто подсмеиваются, издеваются. Над кем издеваются, над гордым горским мужчиной? Узнают на Кавказе — позор упадет на его голову! Ишаки и те отвернутся.

— Успокойся, бедный мой грузинчик. Никакого зверского похищения не будет мы, наоборот, спасем хорошую семью от плохих людей. Нет, не людей — бандитов! Увезем из Окимовска, пока не поздно.

— Зачэм ты, почему нэ Санчо?

Вопрос — резонный и деловой. Ссылаться на болезнь мужа, которая не позволяет ему самому провести опасную операцию, как-то неудобно. Врать Клавдия не приучена, за вранье в детстве ее частенько наказывали — ремнем по заднице.

— Видишь ли, все мои мужики заняты другими разборками и стрелками. Поэтому я не проинформировала их, не отвлекла от мужских дел. Вот только оставила записку… Ты, что, боишься?

В ответ — гордо вскинутая голова и выпяченная грудь.

— Горский мужчина нычэго нэ боится! Ради кунака на смерть пойдет! Почему нэ сказала ранше, я бы ружжо спрятал под курткой. Висит оно в спальне на ковре. А в тумбочке — разрешение и патроны…

Таксист перестал паясничать. Если уж речь пошла о стволах, дело не шуточное, пахнет порохом и кровью. Кавказцу, судя по его высказываниям, не привыкать к кровавым разборкам, а баба — подстать ему, видишь ли, спасать кого-то надумала. Скорей всего, не спасать — пограбить. Довезти их поскорей к вокзалу, высадить и — дай Бог ноги!

— Обойдемся без оружия, ты своим грозным видом всех положишь на асфальт.

Или закатает в асфальт, кавказский моджахед. Испуганный водитель пощупал единственное свое оружие — монтировку, утопил до пола педаль газа. Минут через десять машина остановилась возле вокзала. Клавдия выволокла из салона сумку, рассчиталась с водителем. Тот так рванул свою многострадальную «Волгу», что на повороте завизжали шины.

— Клавка, ты мэня удывляешь. Какой там грозный вид — просто спать хочется… А сумка зачем? Похищенную семью возить, да?

Вопрос — с подтекстом. По законам гор настоящий джигит не имеет права носить разные сумки, узлы, чемоданы, это — удел вьючных лошадей и ишаков. Нередко — женщин. Но в России — совсем другие правила, здесь джигитует слабый пол, а мужики — обычные носильщики. Отобрать у Клавдии тяжелую сумку, или сделать вид — не замечает? Нельзя делать неприступный вид — обидится.

— Прихватила кой-какие продукты. Вдруг Лерка и ее матушка голодные.

— Знова удывляешь! Какой голод? На рынке все есть: и бастурма, и мясо для шашлыков, и разные сыры.

Не объяснять же наивному мужику, почему голодают в России? Все равно, не поймет. Лучше ограничиться пожатием плечами. Дескать, вруби извилины, подумай — сам поймешь. И ведь поймет! Он только с виду кажется этакой недоразвитой деревенщиной, свалившейся с кавказских вершин, на самом деле, под простоватой внешностью прячется природный ум настоящего дельца.

Русик посчитал пожатие плечами совсем другим — презрением по отношению к мужчина, который позволяет женщине таскать тяжести. Решительно отобрал сумку.

— Я могу и сама понести, своя ноша не тянет, — попыталась воспротивиться Клавдия. — Мужик с женской сумкой как-то не смотрится. Тем более, кавказец.

«Джигит» обиженно сморщился, но сумки не отдал. Москва — не Ереван или Тбилиси, здесь его никто не осудит, наоборот, похвалят — забота о слабой женщине.

— Нэ дам! Она тяжелая! Ходи спокойно. Я — кавалер, ты — дама.

Какая там тяжесть? Несколько банок домашних консервов, которые так любит Санчо, поэтому обязаны любить все остальные мужчины и женщины. Два круга деревенской колбасы. Вкуснейшая запеканка. Полкило сметаны. Литровая бутылка ягодного морса. Батон ветчины. Холодец. Поросенок. Остальное — аксессуары: салфетки, полотенца, вилки, ложки, ножи. Выполняя женскую работу, ей приходится носить и большие тяжести.

Конечно, полного перечня содержимого объемистой сумки Русику знать совсем не обязательно. Узнает, когда увидит на столе.

— Какая там тяжелая? — презрительно отмахнулась «дама». — Несколько банок консервов, мясо в вакуумной упаковке и какие-то мелочи. Отдай!

— Консервы — тоже тяжесть, да? Отцепись, пожалста! А то целая русская репка получается…

— Какая еще репка? — не поняла Клавдия. — Русик, не говори загадками, при твоем понимании русского языка, это выглядит смешно.

— Зачем смешно? Почему — загадки? Все понятно: дедка за бабку, бабка за репку. Вот и сейчас, я и сумку тащу и тебя тащу. Такой вес даже для джигита не под силу. Сломаюсь, как станешь спасать семью, а?

Электричка будто ожидала их — не успели разместиться на жесткой лавке, как двери со стуком закрылись.

Русик поскреб щетину на щеке, вздохнул. Вместо того, чтобы спать, потом трудиться в бутике, его тащат невесть куда, в какой-то неизвестный городишко на Оке. Спасать семью, которую по неизвестным причинам собираются похитить.

Клавдия расценила этот вздох по своему. Утомился, мужичок, обессилил, бедный. Это бабы — двужильные: убираются, стирают, гладят, готовят, ублажают мужа, после — рожают. Все на их плечах. А мужики — слабые существа, названные по недоразумению сильным полом. Не покормить их во время — заболеют.

Она распаковала сумку, постелила на скамью наглаженное полотенце, выложила на него десяток крутых яиц, нарезала колбасу, вскрыла банку консервов. Для Санчо — легкая закуска перед сытным обедом.

Русик округлил и без того выпуклые глазища.

— Куда столько? Съем — толстым стану. Толстый джигит — смешно, да? Тебе придется тащить, как «репку»!

Все же поел. Конечно, не все, но добрую половину осилил. Удовлетворенно потер впалый живот, вежливо поблагодарил и — задремал.

Клавдия убрала со «стола» остатки пиршества, сама есть не стала — ограничилась маленьким куском медовой коврижки, запила морсом. Затолкала сумку под скамью и тоже задремала.

Вагон полупустой, только возле двери покуривает «в кулак» дедок с окладистой седой бородой, да в центре спят, привалившись друг к другу, две девчонки. Остальных немногочисленных пассажиров Клавдия не стала разглядывать — под веки хоть подпорки ставь!

Она так и не знала: спала или бодрствовала. В голове — мешанина из хвостатых чертей, корчивших рожи, продуктов, которые за обе щеки уписывает Русик, плачущей девушки, мордатых парней с дубинками и стволами. Санчо, укоризненно глядит на жену, Лавр недовольно морщится. Куда полезла, дуреха, в какое пекло сунула глупую башку?

Дьявольская чертовщина!

Проснулись они одновременно, как и заснули. В вагоне — никого, и старик, и девчонки, и остальные пассажиры сошли на промежуточных станциях. Электричка стояла на конечной станции.

Русик традиционно почесал щеку. Этот жест применяется и при продаже элитных вещей, и при встречах с поставщиками, и при беседах с продавщицами и помощниками. В зависимости от этого, он означает либо досаду — продешевил, либо негодование, либо ласковый упрек.

Ничего не попишешь — действует южный темперамент!

Однажды, во время нелегких переговоров с итальянской фирмой, поставляющей модную обувь, Русик до того разошелся — размахивал руками, плевался, смешивал русские и грузинские слова, сверкал черными глазищами. Перепуганная молоденькая переводчица заплакала и наотрез отказалась работать с ненормальным мужиком. Тогда этот «ненормальный зверюга» убрал выпущенные когти и превратился в ласковую, заботливую кошечку.

Сейчас его охватило недоумение. Куда занесло «джигита», почему рядом нет жены, не стоят удобные теплые тапочки, из кухни не доносятся приятные ароматы? Вместо всего этого — вагон электрички и отчаянно зевающая попутчица.

— Выспался? — с доброй насмешкой осведомилась Клавдия. — Ничего не скажешь — здоров спать! Так храпел — вагон вздрагивал, пассажиры разбежались.

Кавказец понимает — обычная, необидная шутка. Отвечает тем же: дескать, ты храпела тоже громко, даже меня перекрикивала. Пассажиры, если не разбежались, то переселились в другие вагоны.

Они выбрались на перрон. «Джигит» попрежнему тащил сумку, Клавдия шла рядом. Ей было стыдно — идет налегке, а человек, которого, можно сказать, она вырвала из домашней обстановки, не дала толком поспать, «работает» бесплатным носильщиком.

Рассветало медленно и как-то торжественно. Дождь перестал, но тучи все еще висели над землей, угрожая новым нашествием. Вокзал — как вокзал, ничего особенного, разве первая буква «О» слегка покачивалась — вот-вот сорвется с места и упадет на цыганку, окруженную пятью черномазыми сорванцами. Тогда над вокзалом окажется новое имя городка — Кимовск. Знакомое по пионерским временам, когда — «Будь готов!», «Всегда готов!» казалось клятвой на верность.

Они не прошли через здание — спустились по лесенке на привокзальную площадь. Клавдия постепенно привыкла к необычному своему состоянию — руки свободны, их не оттягивает тяжеленная сумка — остается мыслить и прикидывать.

Ну, ладно, первый этап задуманного благополучно завершен, их с Русиком не пристрелили и не избили — по выражению Санчо, «не пустили под молотки». Но это не означает, что они находятся в полной безопасности. Если местным бандитам станет известна цель приезда «спасителей» семьи Осиповых, они встретят их не на вокзале и не на улице — поблизости к желанному бараку.

Неизбежна разборка…

С кем, со слабой женщиной и немолодым кавказцем? Глупо даже представить себе такое развитие событий. Чем отбиваться: немощными кулачками или бросать в нападающих консервы и бутылки?

И все же, Клавдия попыталась «нарисовать» предстоящее «сражение». С непременным появлением Санчо, который мигом размечет бандитское войско. Спасенная женщина, роняя слезы, целует сказочного «богатыря» в макушку, тот напевает сентиментальный романс о вечной любви.

Удивительно приятная, умилительная картина!…

Героиня не догадывалась о том, что она невесть какими путями проникла в события, происшедшие в Москве и рикошетом отразившиеся на приокском городишке. Разворотливый дежурный по парковке компании «Империя», он же — талантливый стукач, работающий сразу на двух хозяев, все же узнал о «птичке», покинувшей гнездо. Скорей всего, узнал от соседа по коттеджному поселку, старого благообразного мужика, страдающего неизлечимым любопытством и безразмерной болтливостью.

Юраш поморщился и выбросил «телегу» в мусорную корзину. Нет времени заниматься взбалмошными бабами, когда занозой в башке сидит оживший мертвяк. А вот Хомченко заинтересовался. Все, что так или иначе касалось оскорбившей его Кирсановой, представляло определенную ценность.

Он позвонил Мамыкину.

— Вздумал пугать меня жирной бабой? — недовольно заскрипел авторитет. Наверно, телефонный звонок разбудил его. Время-то пять утра, а ложится Григорий Матвеевич не раньше часа ночи. — Мне хватает нахальных мужиков.

— Гляди сам, Григорий Матвеевич, годятся или не годятся весточки от стукача. Тебе видней. Я прокукарекал.

Мама подумал и в семь утра все же вызвал Черницына…

Всего этого Клавдия не знала, зато предчувствовала ожидающие их, мягко сказать, неприятности. Мечты о Санчо остаются мечтами, он, занятый охраной невесты Лавра, даже не предполагает об опасности, угрожающей жене.

— Притомился, Русик, — заботливо спросила она, когда путники прошли через площадь и углубились в ряды одноэтажных домишек, спрятанных за яблонями и плодовыми кустарниками. — Потерпи, милый, сейчас возьмем такси. Водители всегда все знают. Скажем: барачный поселок — мигом доставит.

— Кто доставит, а? — с легкой иронией осведомился кавказец. — Таксист? Обязательно повэзет нз в ту сторону. Панымаешь, нэ в ту! Куда нам нэ надо. Я в адын счет найду свое землячество. Кунаки и проводят нас к нужному бараку, и, если понадобится, помогут оружием и боеприпасами. Абсолютно бесплатно! Закон гор — помогать друг другу!

В каждом слове, в каждом жесте — гордость за сородичей. Не ведает, наивный «джигит», что времена пошли другие, сейчас безвозмездная взаимопомощь потускнела, сменившись законом рынка. Баш на баш, я тебе помогу за скромную плату, которая скромной только называется, ты мне ответишь тем же.

— Не говори глупостей! Откуда здесь возьмется твое хваленое землячество? Не Москва и не Питер — обычная заскорузлая глубинка. Если и есть парочка тбилисцев, то они, наверняка, чураются друг друга, каждый — при своем прилавке, со своим кошельком.

Русик, как и можно было ожидать, возмутился. Поставил сумку на землю и горячо залопотал о том, что какие бы не были времена, горские законы незыблемы. Как всегда, на дикой мало понятной смеси грузинского и русского языка. Клавдия терпеливо ожидала. Изучив сложный характер партнера по торговле, была уверена — остынет и заговорит более спокойно.

Так и получилось. Русик перестал размахивать руками и бросаться родными ругательствами. Заговорил более спокойно.

— Гаварыш, в глубинке нэт кавказских кунаков, да? А откуда здес, скажи пожалста, возьмется такси, а? Зато в каждой самой маленькой пункте России всегда имеется мое землячество! Могу спорить!

— Не надо спорить, джигит. Не забывай, что вся Россия — тоже мое землячество. Намного больше твоего. Бери сумку и пошагали дальше. Время не терпит.

Асфальт кончился, вместо него — не просыхающие лужи, пожухлая трава, возле заборов свалены бревна, предназначенные для ремонта покосившихся домишек. Не город — затрапезная деревушка. Спросить адрес барачного района не у кого, только на лавке у ворот сидит бабуля. Наверняка, глухонемая.

Русик поднял сумку и пошел вслед за Кладией.

— Ты, Клавдия, оказывается шовинистка, — миновав очередной перекресток, не то утверждающе, не то вопросительно, промолвил он— Никогда нэ думал…

— Какая есть. Несешь сумку, вот и неси, помалкивай, не трать зря силы. Сейчас поймаем частника или такси — довезет.

Какое там такси, какой частник? Ни один автомобилист не сунется в это захолустье, побоится утонуть в лужах либо забуксовать в ухабах и выбоинах. Разве только трактор остановить? Так и трактора тоже нет. Обещание поймать машину — обычное подбадривание уставшего «носильщика».

— А я что делаю, а? Тащу твой продукты, которые никому нэ нужны.

Вот тебе и на! Говорит; никому не нужны, а сам в вагоне уписывал за обе щеки и вареные яйца, и холодец, и консервированное мясо, с удовольствием запивал ягодным морсом. Так же, как он недавно восторгался своим землячеством, Клавдия гордится своими кулинарными способностями, хозяйственной смекалкой.

— Вот и неси. Только молча. Без размахивания кулаками и лозунгов по поводу какого-то придуманного шовинизма.

Обмениваясь с Русиком ни о чем не говорящими фразами— обычный легковесный треп -Клавдия внимательно оглядывала домишки, сады, огороды, все места, в которых могут затаиться бандиты. В том, что за ними следят, она не сомневалась. Главное — узнать где и кто?

На первый взгляд, вокруг все спокойно, ни малейшего намека на слежку. Вдруг, она ошибается, никто за ними не следит? Да и кому они нужны? Вон тому мужику, который ремонтирует покосившийся забор? Или пожилой женщине, стирающей в древнем корыте белье? Чушь собачья!

— Я молчу… Вот только ты меня просто бесишь!

Видите ли, она его бесит? А он что хотел — мурлыканья, признаний в любви? Хватит и того, что хозяйка бутика выбрала в сопровождающие обычного продавца, пусть даже в звании мененджера.

— Ты добесишься! Возьму и уволю. Без выходного пособия и всевозможных льгот!

Глупая угроза! Во первых, грузин — не простой продавец, он — совладелец магазина, почти равноправный партнер. Во вторых, Клавдия до того привыкла к нему, что даже представить себе не может бутика без горячего, но делового и рассудительного, кавказца.

— Нэ уволишь, — с легкой насмешкой ответил Русик. — Потому что добрая. Толко совсэм дурная. Настоящий абрек... в юбке.

Кем только ее не дразнили, с кем не сравнивали! Толстуха, корова, беременная овца — самые простые клички. Ни одна не прижилась. А вот назвали «абреком» впервые. Рассказать Санчо — заикаться станет, потом расхохочется. До слез, до икоты.

Клавдия представила себе смеющегося мужа и на душе потеплело.

— Вовсе не в юбке! Ладно, так и быть, не уволю. Пока не уволю. Считай, за тобой осталось последнее слово.

Заинтригованный джигит перевесил сумку на другое плечо, привычно ощупал на щеках щетину. Будто решал: сейчас бриться, прямо на улице, или отложить мучительный процесс до завершения операции не то похищения, не то спасения какой-то семьи.

— А как же! Последний слово всегда — за джигитом. Что за слово, а?

Дорогу перебежала шустрая девчонка, поглядела на бредущих путников и звонко рассмеялась. Наверно, развеселила ее парочка: толстая женщина в брюках и мужской рубашке, выпущенной из-под ремня, и небритый кавказец с двумя сумками. Она идет решительно, будто на параде, он плетется следом, иногда обгоняет путницу, но тут же замедляет шаг.

Карикатура, самая настоящая карикатура!

В молодости Клавдии все окружающее тоже представлялось смешным. Взойдет утром солнце — радость, пойдет дождь — удовольствие, упадет старушка — смех. С возрастом все это как-то потускнело, утонуло в обыденности. Жизнь прошлась по беззаботной девчонке рашпилем, сгладила неровности, убрала заусеницы, она сделалась более спокойной и покладистой.

— Спрашиваешь, какое слово? Недогадливым сделался, помощничек. Когда перебесишься — предупреди. Вот какое словечко ожидаю с нетерпением. Предупреждающее!

Русик озадаченно покрутил головой.

— Хитро завернул, подруга. Нэмного полезно — адреналин мало-мало подкачала. Знаешь такой полезный слово — адреналин?

— Нет, не знаю.

Знает, конечно, хорошо знает! Но из ворот, покачиваясь, вышел молодой парень. В рабочей робе, с початой бутылкой в кармане потертых штанов. Притворяется пьяным, а на самом деле, следит… Нет, не притворяется пьяным! Глаза выдают — красные, опухшие, да и запахом алкоголя несет — на расстоянии чувствуется.

Раскорячившись, несколько минут разглядывал путников. Сейчас вытащит из-под ремня ствол и — прощай, муженек, до встречи на том свете. Клавдия остановилась, Русик натолкнулся на нее и тоже остановился, сбросив с плеча осточертевшую сумку. Хотя бы пару минут отдохнуть.

— Кого… ищете? — запинаясь, осведомился пьянчуга.

— Бараки. То есть, барачный городок, — стараясь говорить спокойно и уверенно, ответила женщина. Сердце колотило по ребрам не хуже барабана.

Алкаш мотнул растрепанной башкой в конец улицы. Говорить был не в состоянии — одна мысль: как удержаться на подкашивающихся ногах, не растянуться в ближайшей луже рядом с похрюкивающей свиньей. Для устойчивости хлебнул самопала и поплелся к забору. Отдохнуть на лавочке или — на травке.

Сердце Клавдии сразу успокоилось. Не бандит, обычный парень, только пьяный до удивления. Она пошла в указанном направлении, Русик поднял сумку и догнал ее.

— Ай, Клавдия, как можно нэ знать такой хороший слово! Еще раз бесишь меня, — полюбилось кавказцу простонародное словечко «бесишь», клеит его к месту и не к месту. — А вот я знаю. И — уважаю. Панымаешь?

— Это хорошо, когда знают, еще лучше, если уважают… Поставь на землю свою сумку.

— Зачем поставить, почему остановилась? Еще один алкаш, да?

Дались ему алкаши! Или — на Кавказе их мало? Или в Москве не насмотрелся?

Сделалось посуше, вместо липучей грязи — песочек, окаймленный островками травы. Правда, трава какая— то пожухлая, выцветшая, будто ее не до конца вытоптали. Да и бараки, не в пример стоящих в низинке, выглядят более «молодыми».

— Никаких алкашей! Просто мы с тобой добрались без всяких такси. Вот он, нужный нам барак!

Примерно так говорят о царском дворце или о княжеских хоромах. Клавдия торжествовала первую победу — добралась до невзрачного жилья Осиповых. Никто не загородил дорогу — ни похитители, ни бандиты. Или они — плод фантазии, или их напугали решительные действия «спасителей».

Остается быстренько собрать мать с дочкой и доставить в деревню под Москвой. Задача, правда, нехилая, но выполнять ее придется.

Возле обшарпанной стены барака — доска, положенная на два чурбака. На ней, с книгой на коленях, сидит девушка. Худенькая, невзрачная, такие сейчас — рубль за пучок. И это — «принцесса», расхваленная симпатичным, умным племянником? Где были его глаза, почему предварительно, перед тем, как влюбиться, не посоветовался с теткой, заменившей ему родную мать?

Клавдия уверена — настоящая женщина должна быть в теле, иначе какая из нее хозяйка, мать, жена. Вот выйдет эта пигалица замуж, навалятся на нее домашние заботы — не выдержит, сломается.

И все же, решение за племяшом, ведь не тетке жить с этим квелым одуванчиком, а ему.

— Ты — Лера?

«Одуванчик» улыбнулась. Так светло и радостно, что Клавдия забыла о недавних опасениях по поводу будущей семейной жизни Федечки. Действительно, настоящая принцесса, без подделки.

— Лера.

— Тогда будем знакомы, дивчинонька. Я — тётя Федечки. Тётя Клава. Приехала за тобой и твоей мамой. Почему вы не заперлись в доме, как я советовала, не забаррикадировались? Ведь опасно. Вдруг нагрянут нелюди?

— Баррикады не спасут — постреляют через окна, сожгут…

В горьком признании не было безнадежности, покорности судьбе. Наоборот, в нем звучала решимость сражаться, противостоять насилию. Об этом говорил и прислоненный к стене металлический прут.

У Клавдии появилось не чувство жалости к этой пигалице, готовой встретить вооруженных бандитов слабыми кулачками и железкой, — возникло чувство стыда. Ну, почему она не предвидела, заранее подготовленного похищения семьи Осиповых? Почему не прислушалась к тревожным намекам племянника, не поехала вместе с Санчо в Окимовск?

Кажется, Русик тоже стыдится, он взял, лежащую на книге, руку девушки, бережно ее поцеловал. Лерка не дернулась, не отобрала руку — признательно поглядела на спасителей. Показалось — вот-вот заплачет.

— Где твоя мама, девочка? Сейчас покушаем и — в путь-дорогу…

— Куда?

— Есть одно приятное местечко, где вы будете в полной безопасности. Там мы станем решать свои девичьи проблемы, а мужики пусть решают свои. Зови маму и — собирайтесь. Как выражается мой муженек, время — деньги. И — немалые.

— А как же Кирилл…

Об этом Клавдия не подумала, выпустила из виду. Попытаться спасти парня, вырвать его из цепких бандитских лап? Нельзя. Мало того, что они с Русиком подставят женщин под удар, так еще и сами загремят «под молотки».

— Успокойся, Лерочка, я ж тебе все объяснила. У нас есть множество мужиков, которые не только придумают, как помочь твоему братишке, но и сделают это… Русик, разгружай, пожалуйста, сумки. Да поскорей! Какой-нибудь стол в этом дворце имеется или закусим стоя?

Сбитый из не струганных досок стол стоял в садике под вишенкой. Клавдия застелила его наглаженной скатеркой, Русик опорожнил сумки. Деликатесы и простая деревенская еда разместились на одноразовых тарелках. Осиповы с ужасом смотрели на непривычное для них изобилие. Красная и черная икорка, балычок, холодец, сервелат, твердо копченая колбаска, ветчина, несколько сортов сыра, яйца, поросенок...

— Куда столько? — ужаснулась Галина Петровна. — Можно только чайку с дороги и перед дорогой.

— Не так уж много, — упокоила ее Клавдия. — Для моего супруга — легкая закуска, а нас — четверо. Как-нибудь управимся.

Девушка попыталась ограничиться скромным бутербродом с ветчиной, но, увидев, что за ней никто не следит, вошла во вкус. Взяла с тарелки куриную ножку, обмазала ее хреном. Потом попробовала холодец, потом консервированное мясо…

Осипова почти ничего не ела. Не потому что стеснялась — тревожило будущее, не давало успокоиться непонятное исчезновение сына.

— Даже не знаю, что делать? Лерка пусть едет, а мне зачем? И так страшно, и эдак больно. Кому пожалуешься, с кем посоветуешься? Да и с работы за прогул уволят. Кому нужны бездельники?

— Вы на трассе работаете?

Обычное женское любопытство. Надо же поддержать разговор, не дать ему погаснуть. На самом деле, Клавдия искоса наблюдала за будущей родственницей. Оголодала, девочка. Сначала скромничала, отнекивалась, а сейчас, покончив с курятиной, потянулась к поросенку. Молодец, кушай, набирайся силенок, они тебе понадобятся в будущей семейной жизни. Супружество — не одна лишь сладкая патока нежностей, случаются и горький перец неожиданных ссор, и соленые слезы из-за незаслуженных обид.

— Да, на трассе. Только на железнодорожной.

— Конэшно, стрелочница? — влез в женскую беседу Русик. Он не терпел быть безгласным свидетелем, настоящий джигит всегда и во всем — активный участник событий или простого разговора. — Или — проводница?

— Что вы, какая из меня проводница? Когда полотно отсыпаем щебнем, когда меняем шпалы или рельсы.

Кавказец поставил чашку с чаем на стол, изумленно вытаращил глазища. Скорей всего, его обманывают, ему вешают лапшу на уши! Ухаживать за мужем, рожать и растить детей — понятно и оправдано, так завешал Аллах, а вот размахивать кувалдами, бросать лопатой песок или щебенку — мужская обязанность.

— Женщины?

Галина Петровна не удивилась и не завздыхала огорченно. Ответила спокойно, с достоинством человека, знающего себе цену.

— Ничего не поделаешь. Молодые не идут, взрослые мужики спиваются, одно только название, что мужики — пьянь подзаборная. Одна надежда — на баб… Слава Богу, имеется хоть такая постоянная работа. Иначе — хоть ложись да помирай. Чего уж там, тяжко, не без этого. Наломаешься на перегоне, поясница будто отнимается, руки-ноги не свои…

Русик машинально мешал ложечкой в пустой чашке. Он не мог представить себе жену в роли молотобойца или рабочего с лопатой в руках. Клавдия с ужасом слушала исповедь Осиповой. Посочувствовать, пожалеть — язык отказывается работать, губы будто склеены. Вот оно, настоящее несчастье, не подкрашенное лживыми газетчиками, не разрисованное ораторами и докладчиками. Подумать только, до чего мы опустились: бабы — матери, жены, сестры — фактически источники жизни на земле, ворочают тяжести, которые не всем мужикам под силу. Ну, доярки, ну трактористки, ну, уборщицы — еще можно понять, а дорожные работяги — просто не умещаются в сознании.

— Сын не помогает?

— Кирюшка? — удивилась Осипова. — Ему самому помощь нужна. Вроде лет немало, а все кажется маленьким. Неприкаянный он, без семьи. Думала — вырастет, возмужает. Нет, как был младенчиком, так им и остался. Дальше — хуже. Одно время куда-то писал, посылал какие-то химические открытия, ответов не дождался… Помню, болела я, лежала в больничке, прихожу домой после выписки, а он все свои склянки, тетради выбросил на помойку и в сарай. Как отрезало. Чем живет, что думает — не ведаю. Теперь вот попал в оборот к хозяину… День и ночь думаю — что с ним: живет или уже убили?

— Не бери в голову. Вызволим твоего сыночка. У меня мужики хваткие, серьезные. Море по капле переберут, горы преодолеют, а твоего Кирюшку найдут!

Думать о «хватких» могучих мужиках удивительно приятно, ибо все они сконцентрированы в одном, в Санчо.

— Спасибо!

Казалось бы, застольная беседа подошла к концу, ее участники более или менее успокоились. Все успокоились, кроме Русика.

— Нэ панымаю, нычего нэ понымаю! — твердил он, с ожесточением звякая чайной ложкой. — Жэнщины ворочают шпалами, рэлсамы, кыдают щебень! Что за такая нация безмозглая! На Кавказе жэнщын уважают, любят, а здесь…

— Прекрати выступать, травить душу! Не нравится наша жизнь — езжай домой!

В Клавдии заговорил не ура-патриотизм и не гордость за свой униженный и оболганный народ — просто взыграла обида за всех женщин, населяющих необъятные российские просторы. За уборщиц и разнорабочих, лесорубов и металлургов, всех, кто вынужден заниматься неженским трудом. Ради хлеба насущного.

—Нэ могу на Кавказ. Там совсем нет работы, там — жена, мат, сэстра, две дочери. Они сидят, дом убирают, огород копают, ждут, когда я здес заработаю и пришлю. Чтобы покушать, платье-костюм пошить, за электричество платыт. Я бы застрелился из ружжа моего дедушка, если бы моя жена или дочка хотя бы пальцем прикоснулась к шпале! Сначала ее убью, потом пулю себе с лоб пущу. Вот сюда!

Он с такой силой хлопнул ладонью по лбу, что обычный человеческий череп развалился бы на две половины. А у джигита только покраснел.

— У твоего дедушки ружьё с двум стволами?

Совладелец бутика растерялся. Очередная подначка, щедрой на насмешки женщины или серьезная заинтересованность?

— Адныстволка. На горного барана. Но когда надо, я быстро перезаряжу.

— Пока не надо, пусть висит в сакле. Не пугай хозяйку.

— Меня трудно испугать, — улыбнулась Галина Петровна. — Жизнь научила… Поговорим лучше о детях.

Казалось, вот-вот потечет приятная беседа двух матерей: «приемной» матерью Федечки и родной — Кирилла. О шалостях, о пережитых болезнях, о трудном переходном возрасте, о беспросветном будущем.

Помешал неугомонный кавказец.

— Клавдия, ты бесишь на меня1 Гаварила — давай-давай, а сама двигаешь языком? Туда-сюда, сюда-туда.

— Правда, нужно спешить, — спохватилась спасительница. — Вы собрались?

— Нам собраться, как голому подпоясаться…

Глава 8

Действительно, вещей у беженок кот наплакал. Две потертых сумки, вышедший из моды рюкзак, полиэтиленовый пакет. Русик вскинул на одно плечо полегчавшую сумку Клавдии, на второе повесил рюкзак. Будто навьючил ишака, которого вот— вот погонит перед собой по каменистым горным тропам.

Галина Петровна вдела в дужки амбарный замок, ааперла дверь, ключ сунула под половик. И остановилась в нерешительности. Бегство из родного барака показалось ей несусветной глупостью. Замок — для вида, о ключе, спрятанном под половиком все соседи знают, возвратишься из «эвакуации», а в доме пусто: мебель растащили, ложки-поварешки пограбили. Но не жадность говорила в ней — обычная домовитость хозяйки семейного очага.

— Ох, даже не знаю, как поступить… И оставаться страшно, и ехать невесть куда — тоже больно. Был бы Кирилл — подсказал…

Еще минута-другая и она решится — распакует сумки и пакеты, пошлет дочь за водой к колодцу, затеет постирушку-уборку. Наплевать ей и на бандитские угроза и на приглашение будущих родственников погостить в Подмосковье. Разве мало у нее своих забот? Та же работа на путях или судьба Кирюши?

— Кончай ныть, Галя! Сыном рискнула, теперь хочешь девочки лишиться?

— Боже избавь!

— Мы едэм или нэ едэм?

Джигиту прискучила женская говорильня, он переминался с ноги на ногу, то и дело поправлял сползающую с плеч ношу. Из головы не выходила страшная картинка: его жена и две дочери ворочают тяжелые шпалы и неподъёмные рельсы.

— Едем, сейчас едем! — успокоила партнера Клавдия. — Пошли, Галя, а то не успеем на электричку. За несколько дней все прояснится. Спасут твоего сына, повяжут нелюдей. Тогда возвратитесь домой. Удерживать не будем.

— Ладно, так и быть, пошли.

Неизвестно, что повлияло на окончательное решение Осиповой — уверенность Клавдии в спасении ее сына или обещание не удерживать, отпустить в Окимовск? Скорей всего, последнее.

Когда они вышли из калитки и хозяйка навесила на нее такой же замок, как и на входной в барак двери, из-за угла вывернулась старая «волга». Барачный поселок редко навещают легковушки, вот только как-то сюда с трудом добралась Лавриковская иномарка. Удивительно, ни разу не завязла в грязи, не забуксовала в рытвинах и ухабах.

«Волга» остановилась напротив осиповского барака, из нее с показной ленцой выбрались Черницын и два его «гвардейца». Пашка с любопытством оглядел незнакомых людей, с презрением посмотрел на бабу, путейскую работягу.

Вот оно, чего я так боялась, похолодела Клавдия, нас с Русиком просто заманили в западню, из которой не выбраться. Никто не собирался нападать в электричке, на перроне, по пути к барачному городку. К чему торопиться, если глупцы, не оглядываясь, сами торопятся в нужное для бандитов место.

Цып-цып, курочка с петушком, идите по известному вам адресу, собирайте Осиповых, уговаривайте их. А когда выйдете из барака, придет время расправы. Сразу и со спасителями и со «спасенными». Удобно-то как — одним ударом решить все проблемы.

И помочь некому. Жители бараков, предвидя еще одну разборку, спрятались, закрыли окна и двери. Сидят мышами в норках, дрожат, бедные. Не трогайте нас, мы милицию не призовем, в госбезопасность не звякнем.

Странно, но явная опасность не согнула Клавдию, наоборот, придала ей новые силы.

— Лер, далеко собралась?

Бессмысленное молчание, обмен угрожающими взглядами — все это Пашке надоело. Перед ним стоят не стоящие противники — обычные жертвы, которым бы на коленях молить о пощаде.

В голосе — притворная забота о давно знакомой барачной девчонке, которую Пашка, по долгу дружбы с Кириллом, просто обязан опекать и беречь. Мало ли что случается? Запудрят доверчивой тёлке мозги, совратят ее — кто в ответе? Он, дружан брата, которого временно посадили под замок. Черницын уверен в том, что заключение одноклассника долго не продлится, согласится Кирилл работать на Мамыкина — тот мигом освободит его. А сеструха уговорит затворника согласиться. Обязательно уговорит!

— Тебя забыла спросить, — подбоченясь, независимо ответила Лерка. — Как-нибудь обойдусь без советов разных вонючих шестерок.

Ответ прозвучал звонкой затрещиной. Пашка с трудом удержался от ответной. Он не считал себя подневольной шестеркой, пусть даже в ранге старшего «гвардии» — правой руки всемогущего Мамы, его доверенного лица! А тут — унизительное сравнение с обычным «пехотинцем», да еще — вонючим!

Задрать бы дерзкой девке подол да отходить ремнем по заднице? Жаль, нельзя, Григорий Матвеевич велел доставить девку в целости и сохранности. Вот освободится Кирилл, они вдвоем поучат нахалку, так поучат — на всю жизнь запомнит!

— Сначала переговори с Мамыкиным, он зовет тебя, потом катись куда хочешь. Садись в машину, времени у меня мало болтать попусту!

— И не подумаю! Сам катись! Хочет твой хозяин пообщаться, так и быть, разрешаю, пусть приезжает ко мне. В Москву.

Добавить что-нибудь еще более обидное для парня Лерка не успела — ее загородила Клавдия. В лучших традициях рынка выпятила грудь, тоже подбоченилась.

— А ты что за прыщ такой выискался? Деловой, понимаешь, в натуре. Видели таких в белых тапочках под простыней! После их ни одна больница не принимала… Ну-ка, отвали отсюда, пока я добрая!

Хорошо еще удержалась от богатого лексикона Санчо, заполненного далеко не литературными сравнениями. От могучей фигуры женщины веяло такой угрозой, что Черницын невольно отступил. «Гвардейцы» тоже растерялись, недоуменно переглянулись. Им еще не приходилось иметь дело с такими агрессивными бабами. Обычно — слезы ручьем, сопли до земли. А эта толстуха еще и права качает, и угрожает. Будто прячет в рукаве или под рубахой ствол.

Первый, как и положено главарю, пришел в себя Пашка.

— Ну, ты, заезжая барышня, прекрати выступать! Потише веди себя, у нас здесь свои порядки.

До создания престижного бутика, для чего пришлось переоборудовать магазин скобяных изделий, они с Русиком торговали, разложив незамысловатые товары прямо на земле, потом — с лотка. Именно в этот период ее рыночной жизни, Клавдия научилась обращаться с конкурентами и рекетирами. Без помощи ментов или коллег по торговле. Испробовав на своей шкуре силу чисто базарных сравнений, настырные мужики мигом линяли.

Вот и сейчас…

— Видала я твои порядки, поганка бледная, не в гробу видала — на помойке! А вот ты сейчас увидишь мои порядки, нечисть болотная, слизняк вонючий, Если гляделки останутся на месте. Мигом повышибаю! Линяй отсюда, рэкетир вшивый, щипач дерьмовый!

Черницын ответил длинным плевком на стену барака.

— Братва, хватая девку и — в машину. Пусть Мама с ней базарит.

Осторожно обойдя разгневанную толстую москвичку, «гвардейцы» опасливо приблизились к девушке. Как бы не заработать плохо заживающие царапины от острых коготков и болезненные синяки от девичьих кулачков? Непокорный характер Осиповой известен не только жителям бараков, но и всему Окимовску. Легко Черницыну приказывать, а вот выполнять — далеко не просто.

Русик немедленно поддержал партнершу по бизнесу. Сбросил с плеч сумки, вызывающе закатал рукава рубашки. Драться он не собирался — боялся за свой кавказский темперамент: рассвирепеет — может и изуродовать, и даже убить.

— Вам кому сказалы — иды прочь!

Мамыкинские боевики отмахнулись от не прошенного защитника, все внимание — к девке, которую охраняют с двух сторон мать и воинственная баба. Зря отмахнулись! Однажды у себя на родине Русик сбил с ног двух ворюг, решивших увести ишака с поклажей, уложил их рядком и связал спиной друг к другу. Так там были абреки, а здесь — обычные нахальные парни.

— Заткнись, черножопый!

Обидная кличка мигом погасила опасения. Мощный удар правой свалил обидчика, второй — ногой в пах — заставил второго согнуться и завыть. Пашка отскочил, выхватил ствол.

Сейчас загремят выстрелы, прольется кровь! Клавдия машинально, не думая о собственной безопасности, загородила Лерку.

Выстрелы не прозвучали. Рядом с потрепанной «волгой» остановились две иномарка. Из окон высунулись автоматные стволы, нацеленные на Черницына и его, валяющихся на земле, «гвардейцев». Неторопливо выбравшись из салона, Коля Шахов, по кликухе — Шах, медленно подошел к «волге». Вернее, мимо «волги». А чего и кого ему бояться под защитой автоматов? Боевики корчатся на земле, их начальник не успеет выстрелить, как его прошьют очередями, разделают, как мясник коровью тушу.

Пашка нехотя опустил руку с пистолетом. Против рожна не попрешь, против автоматов — тем более.

— Шах, не забывайся. Меня послал Мама.

— Хоть мама, хоть папа. Не пугай, Пашка, я давно пуганный-перепуганный…Эта дама — мой гость. И все, кто с ней — тоже. Поэтому сваливай. Шевели конечностями, пока они еще целы!

Приходится подчиниться. Сейчас Шах банкует. Автоматные стволы из окон иномарки подстерегают каждое движение, не понравится — плюнут свинцом. Но Пашка привык к тому, что последнее слово остается за ним.

— Я-то уеду, а вот ты потом завертишься перед Мамой. Сам знаешь, он не простит…

Коля поправил на голове пижонскую шляпу, стряхнул с плеч несуществующие соринки.

— Пошел ты к этой самой маме. Только поскорей, пока я не разозлился.

Поверженные Русиком «гвардейцы», со стонами и матерщиной забрались на заднее сидение «волги». Пашка остановился возле открытой дверцы.

— Значит, нарушил договор? Твои дела. Придется тебе новый кровью подписывать. Мама не простит, — еще раз предупредил он.

— Кому сказано — сваливай!

Шахов подошел к женщинам. На Русика — ни малейшего внимания, будто тот — слуга, носильщик. Снял шляпу, поклонился. Джентльменские повадки сына местного адвоката были широко известны в Окимовске и служили основой для множества анекдотов — и пристойных, которые можно рассказывать в дамском обществе, и пересоленных, предназначенных только для мужской компании.

— Госпожа, — начал он и вдруг запнулся. Фамилии Клавдии франт не знал. Не обращаться же «госпожа Клава» или «мадам Неизвестная»? — Здравствуйте, тётя Клава…

— Привет, племяш! Ну, и богатая же я баба, один «ребенок» в Москве ожидает, второй нарисовался на Оке. Спасибо тебе, милый, выручил ты нас…

— Чего уж там, — неожиданно смутился Шах. Скрывая это унизительное для «вождя» смущение, он поспешно надвинул шляпу на лоб. — Сейчас мы поедем в мой дворец… Как насчет фирменных блинчиков?

Запомнил все же, поганец! Клавдия улыбнулась. Во время короткой встречи в деревне она угощала неожиданных гостей — Шаха и его немногочисленную «свиту» блинчиками собственноручного изготовления — с повидлом, мясом, творогом. С пылу, с жару.

— Поехали, Колюня, хоть во дворец, хоть в хату. Спеку в два счета — удивиться не успеешь.

— Не успею, — согласился Николай. — Попрошу всех занять свои места и пристегнуться ремнями. Не волнуйтесь, дамы, в моих лимузинах все разместимся, и еще место останется.

— Тогда садитесь девочки! — громко, по хозяйски распорядилась Клавдия и первая полезла в обширный салон. — Самолет ожидать не будет! Грузинчик, куда девался? Тебе что, особое приглашение требуется?

Не переставая «обстреливать» парней, оскорбивших его, невообразимой смесью русских и грузинских ругательств, Русик подхватил сумки и забрался в машину.

«Ауди», как на параде, развернулись и, покачиваясь на ухабах, уехали.

Очнувшийся после нокаута, боевик выжидающе глядел на «командира», его напарник все еще корчился, зажав обеими руками поврежденную промежность.

Пащка задумчиво вертел в руке мобильник. Он знал жестокую натуру своего босса, понимал — наказания не избежать. Мама приказал доставить к нему сестру Кирилла, а он что сделал — отпустил ее, только ручкой на прощание не помахал. Вооруженные шаховцы помешали? А кто не позволил взять с собой не двух — десяток парней? И не только с пистолетами — с автоматами, гранатометом.

Нет, не стоить тешить себя надеждой на то, что удастся заслужить прощения! Вопрос только в том — какую меру определит Мама. Убить — не убьет, верных шестерок у босса не так уж и много, больше — тупоголовых верзил, не отягощенных интеллектом. Григорий Матвеевич может отдать провинившегося парня своим костоломам, пусть, дескать, поучат его, выбьют из башки накопившийся мусор. Или посадит на пару дней (или — недель?) в карцер — проржавевший трюм баржи, в котором живут голодные зубастые крысы…

Умолчать о неудачной попытке похищения Осиповой? Мало ли что — не застал дома, уехала к бабушке, или прабабушке, утонула в Оке, сожрали в лесу волки…

Не получится, Мама ни за что не поверит. Наоборот, удвоит наказание. За ложь. После обработки костоломами посадит в карцер. Предварительно выматерит. Ну, что до мата, Пашка наслушался всякого, привык на своей собачьей должности отбрехиваться или молчать, понурив повинную башку.

Имеется запасной вариант: несколько дней не показываться на глаза боссу. Уехать на рыбалку или — навестить тетку. Григорий Матвеевич легко вспыхивает, но горит недолго — так же быстро отходит. По фене — спускает пары. Тем более, что провинился не рядовой «пехотинец» — ближайший помощник.

Знакомство с Мамой произошло не на банкете или в казино — в ментовской. Туда Пашку доставили в наручниках и до окончательного выяснения обстоятельств и прибытия следователя заперли в обезъянник. Дело по нынешним временам ерундовское, выеденного яйца не стоит. Но это как повернуть. Можно ограничиться предупреждением, а можно и посадить за решетку.

Драка перепивших парней возле кинотеатра, превращенного в выставку-продажу бытовой техники. Неизвестно за что: то ли из-за центровой телки, которая призывно улыбнулась одному, а пошла с другим, то ли из-за обидного выражения. Сначала просто махали кулаками, потом озверели, в ход пошли кастеты и ремни с тяжелыми бляхами. Пашка выхватил нож с наборной рукояткой. Ударить не успел — появились менты.

Пожалуй, тянет на «попытку покушения без последствий».

Неизвестно чем привлек внимание Григория Матвеевича обычный плохо выбритый парняга, сидящий в обезьяннике. Дерзкими глазами, еще не успевшими остыть после схватки? Или наручниками? Рядовых нарушителей закона браслетами не жалуют.

Подхалимистый халдей в погонах охотно удовлетворил просьбу Мамыкина — отпустил «преступника».

Так Пашка и превратился в шестерку окимовского авторитета…

Придется звонить…

— Григорий Матвеевич, вас беспокоит Черницын…

— Говори, не теряй времени зря, — басом рявкнул Мамыкин. — Где телка?

Судя по голосу, босс находится в среднем состоянии — в меру раздраженном, в меру миролюбивом. Это еще ни о чем не говорит. Он легко переходит из одного состояние в другое.

— Дело в том, что мы малость опоздали…

Стараясь говорить уверенно, Пашка поведал о появлении в барачном поселке москвичей, о дерзком поведении Шаха, о невозможности взять сестру Кирилла силой, о задуманной им «спецоперации», в результате которой приказ босса непременно будет выполнен. Если понадобится, с кровопусканием.

— Начхать мне на твоего вшивого фрайера! — набирая обороты, заорал Мамыкин. Не больно уж и начхал, ехидно подумал Пашка. У Шаха людей побольше и вооружены они, не в пример, мамыкинским боевикам, более серьёзно. — Какая толстая тетка? Какой пучеглазый моджахед? Сначала узнай, кто приехал к Осиповым, потом звони. Понял, свистопляс, или пояснить?

— Все понял, Григорий Матвеевич, будет сделано…

Отделаться угодливыми заверениями не удалось, Мамыкин окончательно скатился в раздражительное состояние.

— Ты не заверяй меня в благонадежности, сам знаю, что ты из себя представляешь, плотва безмозглая. Подавай мне Лерку в любой упаковке, понял? Она должна подействовать на упрямого братца, который продолжает кочевряжиться. Мать даже не пикнет — побоится. Скажи ей, что дочка гостит у меня и все будет нормально. Куда денется железнодорожная работяга? Побежит в ментовскую? Пусть сбегает. Смешно даже…

Все, связь разорвана. Пашка укоризненно поглядел на умолкшую трубку. Будто она еще не все сказала. Никаких «спец операций» не предусмотренно, вырвать силой у Шаха его гостей — глупо даже подумать. Остается подстеречь беглянок возле вокзала

Блокада вокзала и прилегающих к нему улиц была организована по лучшим законам службы наружного наблюдения милиции. Проинструктированные, снабжённые словесными портретами беглецов, гвардейцы прогуливались по перрону и вагонам, ходили по тротуарам и скверам, разглядывали изящных и полых женщин, изучали мужчин с кавказской внешностью. Особенно старались парни, опозоренные Русиком.

Бесполезные усилия — Осиповы и москвичи будто провалились сквозь землю.

Ни взбешенный Мамыкин, ни главная его шестерка не знали, что, полакомившись блинчиками и множеством деликатесов, выставленных на стол гостеприимным хозяином, женщины, сопровождаемые Русиком, Шазом и двумя его боевиками, уехали в Москву на иномарках…

После возвращения, казалось бы, уничтоженного, искорененного капитализма, появились немалые свободы. Реальные, не лозунговые, расхваленные в газетах и по радио. И сразу, грибами после дождя, стали появляться всевозможные группировки и объединения. Мухоморные, основанные на грабежах и убийствах. Из «боровичков» — вызывающе верноподанные. Из «груздей» — зовущие к возврату благостного старого строя.

Уловив запашок наживы, Мамыкин немедля организовал свою криминальную структуру, которая подмяла под себя весь район. Сын малоизвестного адвоката Николай Шахов так же быстро занял свободную нишу, не грабительски криминальную, но и не праведно послушную новому руководству. Нечто среднее.

Бывшие пионервожатые, комсомольские бонзы и простые парни, не верящие в «светлое будущее», предпочитающие строить его по своему, потянулись к Шаху. Никаких анкет, никаких билетов — настоящая свобода. Единственное принуждение — безропотное подчинение. Не хочешь — скатертью дорожка, линяй к Маме или к другому боссу, по добровольному выбору.

Странно, но никто не линял.

Чем занималась шаховская группировка? Зайдут парни к разжиревшему торгашу или к нажившемуся на «прихватизации» новому русскому, вежливо, без угроз и демонстрации стволов, попросят из милосердия помочь обнищавшим гражданам, поделиться частью своего богатства. Ничего криминального — обычное цивилизованное, сугубо добровольное спонсорство.

Как правило, богачи предпочитают раскошелиться. Действительно, лучше поделиться частью, чем лишиться всего. Думать так — их проблемы. Бывает, и отказываются. Ну, что ж, вольному воля, не хотите помогать бедным, не помогайте. Просить не будем. Бог накажет.

И наказывал же! У одного сгорел магазин со всем содержимым — мебелью, товарами, холодильным оборудованием. Пожарные установили: короткое замыкание. Никакое не замыкание — Божья кара. У другого — свалилась с моста в реку машина с дорогостоящей бытовой техникой: компьютерами, телевизорами, стиральными машинами. Ментовские эксперты установили: человеческий фактор, водитель не справился с управлением. У третьего ночью в офис забрались грабители — унесли не только оргтехнику, но зачем-то им понадобилась техническая документация.

Шаховцы сочувствовали, переживали, предлагали помощь. Естественно, не безвозмездную. Страдающие бизнесмены не отказывались.

Однажды один придурок обратился за помощью к Маме. Тот, как принято, назвал солидную цену, получил согласие и забил стрелку. Шах охотно согласился. Рано или поздно толковище должно было состояться, так лучше пусть оно пройдет раньше.

Николай приехал на лесную поляну с опозданием на полчаса, что само по себе говорило о пренебрежительном отношении к противостоящей стороне. Сопровождали его два десятка бойцов в полном боевом снаряжении — с автоматами и даже с двумя гранатометами зарубежного производства.

Сравнил их Мама со своим войском, вооруженным в основном пистолетами и понял — стрелка будет не в его пользу. Если дойдет до схватки, если не удастся договориться о разделе сфер влияния, его «гвардейцев» либо перебьют, либо они сами разбегутся.

Тогда и было достигнуто согласие о вечном мире…

Короче, жизнь текла по обычному руслу — вверх, вниз, вираж, еще один, поворот, снова поворот. В основном, удачные, приносящие очередные барыши. Проколов было мало и они не брались в расчет.

Полученные деньги, за вычетом небольших процентов для развития организации, действительно, шли в школы, приюты или неимущим людям, которые даже дешевое молоко потребляют не каждый день, а уж икорку и балычок видели только во сне. Шах представлял себя в роли российского Родин Гудом, которому благодарные бомжи и инвалиды просто обязаны поставить памятник.

Он был просто переполнен идеями, одна другой интересней и заманчивей. К примеру, возродить, искорененные прежней властью, дворянские балы. Конечно, с платным входом. Или организовать шикарное празднество по какому-нибудь, не имеет значения какому, поводу. Скажем, отметить день рождения в России самогоноварения. Или создать громадную, в два этажа, дискотеку, на которой сограждане всех слоев и состояний вволю повеселятся, забудут о своих нуждах и проблемах.

Последняя идея настолько захватила его, что он решил не откладывать дела в долгий ящик. Спрашивается, зачем и для чего существует бездействующий клуб железнодорожников? Для собраний и заседаний? Мелко и несовременно. Для дорогостоящего показа американских боевиков, на которые, кроме новых русских, никто не ходит? Еще глупей. Для демонстрации и продажи обуви или меховых изделий? Пусть торгаши подберут другое, менее престижное здание. На той же привокзальной площади, ближе к обслуживаемому раньше контингенту машинистов и стрелочников.

Для осмотра будущей дискотеки Шах приехал в сопровождении четверых невооруженных парней. Если не считать, спрятанных под рубашками пистолетных стволов. Время такое, диктует свои правила безопасности. Встретил их директор клуба, более похожий на не выспавшегося сторожа, чем на главу культурно-просветительного учреждения.

Обойдя все комнаты, посетив зрительный зал, побывав в бывшей библиотеке, Шах назвал приемлемую, по его мнению, сумму в полсотни тысяч баксов. Директор заколебался былинкой на ветру. Ему и хотелось сбыть с рук пришедшее в упадок здание, и мучило предчувствие возмездия со стороны городской администрации.

— Ну, как я могу продать объект? — запинаясь вопрошал он, то ли от страха, то ли по причине головной боли после недавней пьянки вместе с худруком и двумя уборщицами. — Меня не поймут…

— За деньги — поймут и не осудят, — с нескрываемой насмешкой, ответил Шах. — Кинем мэрии пару кусков зелени, мигом и согласуют и утвердят сделку. Не тряси штанами, Куцикин, оформление беру на себя.

— Спасибо… Но клуб-то не мой и не мэрии — на балансе МПС.

В ответ — пренебрежительная гримаса. Чудак-человек, до сих пор не врубился в современность. Железнодорожные чиновники любят зелень не меньше их собратий, сидящих в администрации. Такова «селяви», работают в полную силу возрожденные из пепла рыночные отношения.

— Какой клуб, дядя? Разуй гляделки! Полы просели, на обнаженной дранке висят куски штукатурки, повсюду — матерная роспись, высовываются голые провода, замкнутся — сгоришь. А я вложу деньги, отремонтирую, перестрою, создам дискотеку, вместе с казино и варьете. Представляешь?

— Чего? — не понял похмельный директор, машинально нащупывая в кармане плоскую фляжку, наполовину заполненную желанным самопалом. — Какое еще варьете?

— Неуч ты, дядя, малокультурный. Простых вещей не понимаешь. Гляди!

Попытка изобразить чечетку не удалась — Шах с детства не любил ни пения, ни танцев, точно так относился к драматургии. Всю свою жизнь он посвятил более приятной науке — экономике. А вот боевики поддержали посрамленного босса — умело, даже талантливо изобразили степ. С притопами, прихлопами, азартными выкриками.

— Понял, бездарь? — сдвинув шляпу с макушки на лоб, осведомился Шах. — Казино и все прочее сам увидишь, когда реконструирую твое заведение. В зрительном зале — круглосуточная дискотека. В библиотеке — варьете. В каминой — казино. В кинозале — буфет. На втором этаже — комнаты для одичавшей, не вкусившей сладких плодов цивилизации публики Окимовска. А когда заводик на полную зафурычит и работяги станут получать приличную зарплату, вообще — кайф. Не прогорим.

Директор не в силах представить себе будущее великолепие своего захудалого клуба. Единственное желание — завить горе веревочкой, присосаться к горлышку фляжки. Поскорей бы свалили эти мужики, оставили его в покое!

— Я ничего не решаю, Николай, иди к Бабкину, освободи мою грешную душу. Сам должен понимать…

Шах огорченно вздохнул. Начинается очередная чиновничья круговерть. Иван отсылает к Петру, тот — к Сидору, который, получив на лапу, — к Ивану. Круг замкнется. Ничего не решающий Бабкин обязательно отфутболит просителя к фактическому хозяину города — к Мамыкину. Тот начнет почесываться и отнекиваться. Ему до фени, до перегоревшей лампочки идеи Шаха, которые для него не представляют никакой ценности.

Что же делать?

Размышления прервали мотоциклетные выхлопы. Рокер сдернул с головы шлем, подбежал к Шаху. Если бы сейчас присутствовала Клавдия, она с удивлением узнала бы в мотоциклисте недавнего пьяного парня, который, заикаясь и пошатываясь на ватных ногах интересовался причиной появления в барачном поселке толстой бабы с кавказским мужиком.

Она не знала, что «протрезвившийся» алкаш последовал за ними, подслушал застольную беседу, и, оседлав свой потрепанный мотоцикл, помчался к хозяину. То есть, к Шаху.

— Что стряслось, Костик? Ты чо? Змеюка укусила в задницу или кирпич на башку свалился?

Николай считал себя культурным, начитанным человеком, общаясь с себе подобными, он избегал простонародных выражений, тем более, матерщины, изъяснялся на чисто литературном языке, не замусоренном бандитским сленгом. Но при беседах с боевиками подлаживался под их уровень.

— Кажется, должны приехать большие люди. Очень большие, — Костик поднял руку выше головы. — Один уже появился. Здоровый мужик. Очень здоровый, с таким вот носом! — Костик приложил к своему курносому носу кулак. — Не разберешь, армяшка или грузин.

— К кому приехал? Да не тяни кота за хвост — поцарапает!

— К Осиповым. С кавказцем — толстая тетка, Клавдией зовут, слышал — из Москвы.

Шах радостно заулыбался. Появилась возможность проявить гостеприимство, показать, что не только в российской столице, но и в заштатном городишке на Оке умеют ценить добрых людей. Несмотря на свой полу криминальный бизнес, Николай не потерял чувства порядочности.

— Тетя Клава — знакомая личность. Поехали, поздороваемся… А ты, Куницын, соображай, думай.

— О чем соображать? — не выдержав похмельных мук, директор решился приложиться к заветной фляжке.

— Как МПС вместе с Бабкиным-Мамыкиным наколоть. Получится — миллионером станешь, пить будешь не вонючий самопал — виски и бренди. А не продашь клуб — зарежем!

Зверская гримаса не испугала Куницына. Своими пропитанными мозгами он понимал — шутка. Ибо Шах славился своей честностью и миролюбием.

— Ехай уж, Колька, не пужай. Ну тебя к монаху!

Шах рассмеялся и вместе с парнями пошел к ожидающим их машинам.

Так и получилось, что он во время появился возле жилья Осиповых…

Глава 9

Когда-то, теперь уже в далеком прошлом, они жили в огромной коммунальной квартире. Федечка отлично помнит ее жильцов. Андромеду Иосифовну, полную даму в халате, расписанном фантастическими плицами с обязательной, зажатой в губах папиросой. Она с лысым мужем занимала самую большую комнату напротив ванной. Одинокого, непьющего сапожника дядю Прохора, с зажатыми во рту гвоздиками, который спал в каморке рядом с кухней. Двух старух, вечно шушукающихся в коридоре под висящим на стене велосипедом. Веселого однорукого инвалида дядю Диму, торгующего на рынке разной мелочью: гаечными ключами, отвертками, болтами, зажимами, бигудями, старыми книгами.

Еще двух обитателей коммуналки Федечка знал плохо, они как-то не запомнились. Вокзальная проститутка Верка с многозначительной кликухой «Многостаночница» появлялась по утрам, усталая,с синяками под глазами и размытым макияжем. Быстро принимала душ и запиралась в своей комнате. До вечера — не видно и не слышно.

Сухопарый бухгалтер какой-то артели вместе с женой-счетоводом все время гостил у сыновей: неделю — у одного, неделю — у другого. В свою комнату заявлялся только для того, чтобы проверить сохранность замков на входных дверях.

Миролюбием и добротой в многокомнатном жилье даже не пахло. Постоянные ссоры и скандалы сотрясали его. Кто-то бросил в суп Андромеды Иосифовны дохлую мышь. Возвратившись после трудной ночной «работы», Верка слишком долго отмывалась в ванной. Выпивший сантехник учил ремнем свою, тоже пьяную, супругу. У сапожника неизвестно кто стащил туфли заказчика.

Ссоры и разборки сопровождались нецензурщиной, размахиванием кулаками, битьем посуды. Странно, но все это проходило мимо сознания мальчика. Он как бы жил в другом мире, заполненном птичьим щебетанием и солнечными улыбками.

Жили они с тетей Клавой бедно. Не жили — существовали. Много ли получает рядовая продавщица галантерейного магазина? Сущие копейки. На еду и квартплату хватало, а вот на одежду и на всякие деликатесы съэкономить не удавалось.

Друзьями Федечка так и не обзавелся. Может быть, потому, что в детском саду, а потом и в школе, его дразнили «подкидышем», неизвестно от кого нажитым. Какая уж дружба? Мальчик рос хилым, болезненным. Обеспокоенная тетка водила его к врачам, начиная с терапевта и заканчивая психиатром. Что творится с ребенком, почему он так мало ест и еще меньше спит?

Медики брали всевозможные анализы, просвечивали мальчишку на рентгене, изучали, обстукивали грудь и спину. Абсолютно здоровый мальчик, никаких отклонений от нормы, зря «мамаша» беспокоится.

Федечка, действительно, мало спал, он — мечтал, проще говоря, фантазировал. Представлял себя взрослым мужчиной, почему-то лысым и в очках колесами. Точь в точь муж Андромеды Иосифовны. Тогда он обязательно купит тётке халат с птицами и теплые тапочки. И еще — с первой же получки принесет полкило красной икры, кремовый торт, любимые тётей ванильные сухарики.

Мечтал ночью в постели, по дороге в школу, даже во время уроков. Под влиянием фантастических видений жизнь не казалась такой уж серой, безысходной. А когда однорукий инвалид приобщил пятиклассника к своему бизнесу, мечтатель вообще ожил.

Иностранное словечко «бизнес» тогда казалось обидным ругательством, но оно, как нельзя лучше, подходило к занятию инвалида. Ибо тот занимался фарцовкой. Постоянно бродил возле гостиниц и валютного магазина «Березка», покупал за бесценок или получал в «подарок» зарубежные шмотки. Особенно ценились майки с изображением тропического островка, на котором растет пальма. Мужские плавки с множеством карманчиков на молниях тоже пользовались немалым спросом. А уж женские «бикини» были нарасхват.

Задача Федечки — сбыть все это тряпье своим более состоятельным одноклассникам или дворовым знакомым. За это он получал, пусть небольшие, но самостоятельно заработанные рубли.

В тогдашние времена фарцовщиков преследовали, сообщали на работу, обсуждали и осуждали на всех уровнях, начиная от милиции и кончая общественными судами. А вот инвалида не трогали, понимали, как не просто прожить на нищенскую пенсию. А его подручный научился во время появляться в заранее оговоренном с покупателями месте, и так же во время исчезать при появлении милиции либо дружинников.

На расписной халат скудного заработка, конечно, не хватило, но он все же подарил всплакнувшей тётке ванильные сухарики и шоколадный рулет.

Позже, когда заслуженный ветеран умер в больнице от инфаркта, а бывшая продавщица «Галантереи» перешла на вольные хлеба, не сравнимые по достатку с нищенской зарплатой, юный фарцовшик не бросил свое занятие, наоборот, все больше и больше входил во вкус.

Это были первые шаги будущего миллионера…

Миллионера? Правильней сказать, бывшего миллионера, теперь — банкрота.

Федечка заворочался в мягком кресле. Нашел время и место для воспоминаний! Что было — то было, все равно ничего не исправить и подретушировать, не к чему травмировать себя дурацкими переживаниями! Есть вещи более серьезные и, главное, нужные, необходимые. Большой бизнес, которым он занимался и намерен заниматься впредь, не терпит промедления либо измены, он жестоко карает отступников.

Никакое не банкротство — временное отступление, маневр, перегруппировка сил и средств! Вот получит деньги и снова — вперед, на штурм!

Так думать — легко и приятно, несмотря на солидный, по мнению Федечки, возраст, он все еще остается таким же восторженным фантазёром, но все его фантазии — с деловым подтекстом, они не вредят — помогают сосредоточиться, осознать положение дел и наметить путь к следующей вершине.

После короткого телефонного разговора с адвокатом Резниковым он поехал к его брату — управляющему «декоративным» банком. Выпросить кредит под самые скромные проценты. Унизительно? Конечно, даже — постыдно, но без денежного вливания никак не обойтись! Окимовский завод не дает спать, намеченная женитьба на сестре Кирилла — тем более.

Управляющий занят? Ради Бога, клиент не гордый, он подождет, спрятав в карман гордость и самоуважение. Сейчас его беспокоит не занятость главы банка, совсем другое. Как же он так оплошал, забыл в деревне мобильник, верного своего друга и помощника! Старческое слабоумие? Рановато. Беспокойство за отца? Все идет, как надо, отец покинет следственный изолятор и вместе с сыном еще раз обсудит всевозможные варианты покорения консервного завода…

Немолодая, но все еще симпатичная, секретарша вышла из кабинета, извинительно улыбнулась. Чем-то ей пришелся по душе рыжий посетитель. Чем именно? Во первых, не возмущается, не качает права, не размахивает какими-то бумагами. Потом — ведет себя скромно, но с достоинством. Не подсовывает «презенты» в виде шоколадок, флакончиков с духами, конвертов с деньгами.

Она за долгие годы работы в приемных всевозможных начальников так и не научилась принимать «благодарности».

— Александр Ильич просит извинить. Срочные дела. Потерпите пожалуйста, минут двадцать-тридцать.

— Ничего, я подожду…

Конечно, подождет, куда торопиться банкроту? Освобожденного из заключения отца встретит верный Санчо, им есть о чем поговорить. Потом — встреча в городской квартире с невестой, объятия, поцелуи, объяснения в любви. Странно, отец уже не молод, у него, наверняка, было немало женщин и вдруг — юношеская влюбленность, страстная и стеснительная. Впрочем, почему странно? Вполне понятно и закономерно — любовь, если верить сентиментальным романам, всегда омолаживает.

— Может быть, повторить кофе? — участливо спросила секретарша. — Вид у вас усталый!

Откуда быть ему бодрым, когда все последние дни он мотался из города в деревню, потом — к Ольге Сергеевне, после — встреча с адвокатом, оформление продажи пакета акций, посещение тюремной администрации. Поневоле устанешь. Но не признаваться же этой женщине, не поплакать, как принято говорить, в жилетку?

— Спасибо, не надо… Могу я воспользоваться вашим телефоном? Стыдно признаться — свой мобильник забыл на даче.

Мысль о необходимости позвонить отцу, появилась как-то неожиданно. Стыдно — сын не встретил освобожденного узника, не поздравил, не обнял. Как любит выражаться Санчо, западло это, непростительный поступок.

— Ради Бога! Городской — вот этот белый.

Будь в кармане любимая трубка, Федечка ни за что бы не удержался от еще одного звонка — Лерке. Вот он освободится, завершит переговоры с управляющим банком, смотается в деревню и обязательно позвонит!

Городская квартира Лавра долго не отвечала. Или Санчо еще не привез отца, или он наслаждается беседой с соскучившейся Ольгой Петровной. Федечка хотел было отключиться, но трубка перестала капать на мозги, заговорила знакомым голосом.

— Слушаю! Говорите, говорите, я еще не оглох!

Удивительная манера — подгонять! Не успеет сесть в машину — поехали, поехали! Не успеет сесть за стол — кушайте, кушайте! Впечатление, отец сам спешит жить и других заставляет. Вот и сейчас — говорите, говорите! Будто пенсионер страшно занят и у него нет времени ожидать и беспрерывно алекать.

— Значит, ты уже дома? Привет, папенька. Извини, не встретил тебя с духовым оркестром и ротой почетного караула.

— Парадные премудрости мне не к чему. Насмотрелся и наслушался. А вот встретить отца было бы неплохой идеей, — с плохо скрытым недовольством пробурчал Лавр. — Жаль, ты не проникся…

— Проникся, папенька, еще как проникся! — закричал Федечка, но увидев изумление на лице дамы, сбавил тон. — Еще раз извини! Пытаюсь залатать прохудившийся бюджет, а это, сам знаешь, уважительная причина.

— Знаю. Санчо поведал о трудных твоих переговорах. И как — получается?

Федечка снова покосился на секретаршу. Сидит, перекладывает с места на место бумажки, что-то записывает, заносит в память компьютера. И, конечно, слушает разговор посетителя с «папенькой». Наверно, думает, что слово «папенька» — какой-то пароль или погоняло собеседника. Ради Бога, пусть думает, главное, не сливать избыточной информации, о которой непременно узнает шеф.

— При встрече доложу со всеми подробностями. А сейчас занимать чужой телефон и долго говорить как-то неудобно.

— Свою трубку потерял, что ли? Или разбил?

— Забыл в деревне. Сейчас поеду, переоденусь и заберу мобильник. Сам звони или я позвоню. Целую. Федя, он же — Лавриков-младший!

Попрощался и сразу отключился. Примется отец донимать вопросами, один другого острей, не отвязаться. А дама за секретарским столиком только делает равнодушный вид, на самом деле внимательно слушает каждое сказанное слово и мотает на несуществующий ус. Потом понесет в клювике своему боссу и то, что он сказал, и то, что ей показалось.

— Благодарю за телефон, — неуклюже промолвил Федечка. — Понимаете, отец возвратился, а я не мог его встретить. Получилось как-то не по человечески…

Интересное выражение! По человечески, не по человечески. А может быть лучше — по родственному? Со слюнявыми объятиями и притворной радостью? Почему притворной, что за чушь лезет в голову? Отца он любит и его освобождение из тюрьмы — самая настоящая радость…

— Понимаю, — наклонила голову дама. Будто приглашала полюбоваться сложной прической. — Из Европы вернулся? Или — из Америки? У меня подруга уехала в Калифорнию, пишет — самый настоящий рай. Эдем. Не то, что в России…

Соскучилась в одиночестве, вот и радуется симпатичному, терпеливому слушателю. А у него нет времени на пустопорожнюю болтовню, он — занятой человек, бизнесмен на временном отдыхе.

— Ошибаетесь. У отца был более азиатский маршрут. Из городской тюрьмы.

Ничего не поняв, секретарша захлопала длиннющими, наверняка, искусственно удлиненными ресницами. Но уточнять — почему и за что — не решилась. Есть секреты, к которым лучше не прикасаться.

— Знаете, я, пожалуй, поеду. Отец серьёзно обиделся. И… не сидится чего-то. Будто тревожное шило в мягком месте… А с Александром Ильичем свяжусь либо напрямую, либо через его брата, хорошо? Только без обид. Не люблю обижать людей, и в большом, и в малом…

С трудом удержался от коронного выражения Санчо — западло. Любопытная дама посчитает его ругательством, а портить отношение с ней — себе выйдет дороже. Кто знает, сколько предстоит затратить времени в этой приёмной?

— Ничего обидного. Как вам угодно. Управляющему я обязательно передам… Желаю удачи.

Все же обиделась! Интересно узнать, на что? Вроде, вел он себя прилично — не возмущался, не хамил, отвечал на любопытные вопросы вежливо, без недовольства. До чего же непредсказуемы женщины! Ладно, переморгаем, пусть обижается, если ей приспичило.

Выйдя на улицу, Федечка с удовольствием оглядел тротуар, заполненный прохожими, разноцветные легковушки, ожидающие своих хозяев. Он любил городские «картинки», за долгую жизнь в столице сжился с ними, стал их частицей. Даже вид унылых, отживших свой век, пятиэтажек не снижал радостного чувства какой-то причастности.

Невольно Федечка обратил внимание на чем-то знакомую легковушку — красный «опель-кадет». Ну, конечно, эта машина ехала за ним от офиса «Империи» до банка, потом исчезла и вот, удивительно, снова нарисовалась. Совпадение? Не исключается, но все же странно; Москва — не деревня или заштатный городишко, дважды встретить одного и того же человека, или машину — чудо из чудес.

Пасут? Зачем? Лавриков-сын сейчас, без гроша в кармане, обычный гражданин среднего достатка. Никто за него выкуп не выплатит, местным бандитам он еще не успел насолить, а окимовские — далеко, если и дотянутся, то попозже, когда молодой бизнесмен нарастит мускулы, снова встанет на ноги.

А Дюбин, сидя за рулем «кадета» изучающе оглядывал рыжего парня. Вот она, одна из его мишеней — любимый сын Лавра. С любимой женщиной бывшего авторитета не получилось — не ко времени появился ее сын с неуязвимым водителем. Мститель уверен, что две пули, выпущенные из пистолета, достигли своей цели — свалили парня на землю. А он поднялся и начал стрелять.

Фантастика? Как сказать, возможно — реальность. Ведь он тоже был похоронен, но поднялся из могилы, из праха. Вдруг водитель — человек такой же судьбы?

Ладно, оставим парня в покое. При случае разберемся. Кирсанову теперь не достать — она под постоянной охраной. Остаются две мишени: рыжий отпрыск и толстый, закадычный дружок Лавра. Конечно, мишени не равноценные: смерть верного оруженосца авторитет как-нибудь перенесет, не сломается, а вот гибель сына моментально отправит его в ад.

Дюбин сел на хвост черному «мерседесу», преследовал его нахально, почти не маскируясь. Выжидал удобного момента. То и дело доставал пистолет с навинченным глушителем и снова возвращал его в бардачек. Слишком много свидетелей, не стоит рисковать, менты пойдут за ним, будто по ступенькам, и, в конце концов, повяжут. Менять свою жизнь на жизнь сына Лавра — слишком высокая цена. Вот встретиться с ним за городом, желательно на пустынной дороге — лучший вариант.

А Федечка, стараясь не обращать внимания на багрово красный «кадет», гнал своего послушного «конька» в деревню. Скорей, скорей! Сейчас приедет, включит мобильник и позвонит в Окимовск. Здравствуй, любимая, не обижайся на молчание — были проблемы. Как ты живешь, не забыла? И сразу все станет на место, проблемы перестанут быть проблемами, будущее покажется солнечным и радостным.

«Кадет» не отставал, наоборот, приближался. Ну, что ж, поиграем в детские догонялки! Лавриков утопил педаль газа, «шестисотый» вздрогнул, будто его пришпорили и полетел, едва прикасаясь к асфальту шинами. «Пастух» не отставал. Неизвестно чем бы закончились гонки, если бы на перекрестке не вмешался гаишник. Почему-то пропустив «мерседес», он тормознул его преследователя. Воспользовавшись удобным моментом, Федечка свернул на проселок и через двадцать минут выбрался на другую дорогу.

Слава Богу, добрался, с облегчением подумал он, остановив машину перед запертыми воротами. Обычно они распахнуты, будто приглашают возвратившихся с работы хозяев поскорей загнать уставшую машину в гараж и пройти к уже накрытому столу. Запертые на засов створки — явный признак чего-то неприятного.

Пришлось войти в калитку и отодвинуть засов. Машину оставил во дворе — мало ли что произойдет, лучше держать ее наготове. Что может произойти, Федечка сам не знал — работала интуиция. Не зря же его пасут, нагло и упрямо висят на хвосте? Вдруг преследование связано не с ним — с отцом?

На первом этаже — никого. Тоже странное явление, обычно Клавдия не покидает своего любимого жилища, трудится либо на кухне, либо убирается в горнице — так она именует парадную «залу». К телевизору скотчем приклеена записка. Слава Богу, догадалась тётка оставить «информацию», поняла, что ее непонятное отсутствие взволнует того же Санчо. Спасибо и за это.

«Не беспокойтесь, уехала по своим срочным делам.»

Успокоила, называется! Какие срочные дела могут быть у домовитой женщины пред пенсионного возраста? Посмотреть по ящику сентиментальную историю неземной любви или почитать такую же душещипательную книжку — понятно и оправданно, а вот куда то ехать, бежать, да еще срочно — не в ее характере.

Впрочем, тётка всегда отличалась этакой экзальтированностью, что ли. К тому же, она — взрослый, самостоятельный человек, возглавляет широко известный в Окимовске «бутик». Почему племянник должен беспокоиться, гадать куда и зачем она умчалась, пусть этим занимается любимый муженёк. Да и то — по мере оскудения холодильника.

Кстати, о холодильнике! Что там приготовлено для оголодавших мужиков? Заботливая тётка ни за что не покинет дома, не наготовив разной вкуснятины. Конечно, не для Лавра или племянника — для Санчо, зверский аппетит которого сделался источников множества анекдотов.

Так и есть, оставила! Селедочка под шубой, салат, плов по узбекски, жаренная рыба, картофельное пюре, в шкафчике на тарелке — пирожки с мясом и капустой. Сейчас устроим шикарное застолье, без тостов, но — с охлажденным ягодным морсом. Нет, хватать руками с блюд и тарелок он не станет — не пещерный питекантроп — современный солидный бизнесмен! Где у тётки хранятся салфетки, полотенца, ножи с вилками?

Федечка принялся открывать дверцы шкафчиков и тумбочек.

А это что такое — увидел он лежащий на краю кухонного стола забытый им мобильник. Вот она, моя канареечка! Позабыта, позаброшена нерадивым хозяином. Моя канареечка приди ко мне, побудем минутку наедине.

Он бережно потер трубку, включил определитель входящих номеров. Санчо… Санчо… Еще раз Санчо… Общаются, голубки, целуются, влюбленные… Ничего позорного, им можно позавидовать — любовь в любом возрасте благо… Неопределенный звонок — наверно, ошиблись номером… Иван… Иван… Три раза — Иван. Приспичило мальцу пообщаться с чужой тёткой. Иван в кубе… Нет, в четвертой степени…

Любуясь своим маленьким помощником, играя на нем, как пианист-виртуоз играет на рояле, Федечка забыл о голоде и выставленных на стол яствах. Сейчас, немедленно позвонить Лерке, рассказать, как он соскучился, как любит, ждет не дождется встречи.

Позвонить не получилось — помешал спустившийся со второго этажа Иван.

— Привет, Федя. А я думаю, кто хозяйничает, уж не грабители ли?

— И ты решил меня прикончить, да? Верное желание, только — слишком уж кровожадное. На тебя не похоже.

Иван постарался не показать обиды. Ведь появилась возможность покаяться, выполнить самому себе данное обещание, которое появилось после разговора с безумной женщиной. А Лавриков говорит о какой-то кровожадности. Как тут не обидеться?

— Почему ты так подумал?

— А что я должен был подумать, увидев запертые ворота, отсутствие твоей машины с хромающим Женькой? И сам ты — на втором этаже, будто партизан в засаде. Поневоле испугаешься.

Иван не сидел в своей комнате — из окна он сразу увидел подъехавший «мерседес», чем-то озабоченного Лаврикова. Встречать его не торопился, мысленно выстраивал предстоящее покаяние, солидное и не травмирующее его больное самолюбие.

— Никаких засад! Женька отправился смочить по быстрому в реке удочки, а я сидел и вспоминал… Федечка, извини меня, пожалуйста, а? Я был не прав. Не полностью — частично. И все-таки, извини…

Главное сказано, дышать стало легче.

— Извиняю, конечно, вот только не представляю за что? Скорее должен извиняться я… Ванька, давай закончим играть комедию. Или — трагедию? Забудем?

Иван кивнул. Забудем! Говорить он был не в состоянии — слезы вот-вот покатятся по щекам и он бросится на шею к возвращенному другу. Какой же хороший человек Федечка — понимающий, ласковый! Как он счастлив, иметь такого брата. Именно, не родственника и не приятеля — настоящего брата!

— О чем ты еще думал в своей светелке? И почему дом оказался запертым? Раньше так никогда не было.

— Я заперся потому, что — опасно. Теперь так всегда придется делать.

Вот это фокус! Что так напугало мальца? И снова в голову Лаврикова почему-то пришел красный «кадет». Не связана ли слежка с опасениями Кирсанова? Глупость лезет в голову — какое отношение имеет преследующая его красная иномарка к пацану?

И все же он насторожился.

— С каких пор такая предосторожность?

Иван опасливо покосился на окно, перевел взгляд на незапертую дверь. Здорово кто-то его напугал, подумал Федечка, наверно, от страха штаны мокрые, в голове невесть что творится.

— Маньяк, — прошептал Кирсанов, — нас преследует маньяк.

— Кого это — нас?

Боязнь — штука заразительная, она помимо воли передается от одного человека к другому. Нечто вроде вируса гриппа или другого заболевания, более страшного и не всегда излечимого. Лавриков тоже покосился на окно, но там, кроме плывущих по небу облаков и деревьев ничего не было. Ни оскаленных морд, ни когтистых лап. Однажды, в детстве, начитавшись фантастики, Федечка всю ночь не спал,. Чудились змеи с человеческими головами, выползающие из двери вокзальной проститутки, , когтистые монстры скалились из комнаты бухгалтера, злобно хохотали кикиморы, визжали хвостатые черти.

Страх перед неведомым остался на всю жизнь. Он то прятался в сознании, то вылезал из него.

Вот и сейчас ему мерещился маньяк с нацеленным стволом.

— Нас всех. Меня, тебя, маму, дядю Лавра, Санчо. Понимаешь, всех он ненавидит и, кажется, боится.

— Значит, всех? Ничего не скажешь, солидный маньяк. Прямо — многостаночник, ударник соцтруда. Настоящий герой!

— Более или менее солидный. Не шути, Федечка, опасность над нами нависла серьёзная. Он — в маске. И шизанутый. Все, как положено у маньяков. Вот только небритый, какой-то грязный. Как сказала Лиза, неухоженный.

Все рассмотрел, малолетний детектив — и небритость, и грязь, и неухоженность. Значит, маньяк ему не померещился, существует в реальности.

— А ты не заметил на чем он ездит? На общественном автобусе или на собственной тачке?

— Заметил. Когда я его знакомил с мамой, он приезжал на красной машине. Вот только ее название не знаю.

Иван не только нарисовал фоторобот бывшего «компаньона» отца, во всех подробностях рассказал о знакомстве с ним, о совместном чаепитии, о посещении коттеджа, о приглашении посетить скромное жилье нового знакомого, о развешанных на бельевых веревках больших листах бумаги с изображениями всех «членов семьи» Лаврикова.

Конечно, умолчал о приступе страха, охватившем его. Ибо для настоящего мужчины, а Иван считал себя именно таким, настоящим, бояться чего-нибудь или кого-нибудь — позорно.

Вот так! Постепенно все тайны находят разгадки. Маньяк, скорее — киллер, действительно преследует людей, окружающих Лавра.

— Вот я и решил посоветоваться с тобой, — Иван завершил повествование и доверчиво прикоснулся к плечу Федечки. — Мама и дядя Санчо, кажется, мне не поверили.

Поверили, наверняка, поверили, подумал Лавриков, машинально набирая в адресной книге мобильника один и тот же номер — Леркин. Будто слабосильная девчонка способна помочь ему. Просто, Санчо и Ольга Сергеевна оберегали слишком уж впечатлительного мальчика от опасных для него потрясений.

— О чем советоваться? — пренебрежительно отмахнулся он. — Подумаешь, маньяк дерьмовый! Всё, практические споры между нами исчерпаны, а в теоретических — не вижу смысла.

— Значит, не будем спорить?

— Точно сказано — не будем!

Молчание. Федечка принялся убирать в холодильник так и не испробованные блюда. Есть ему расхотелось. В глазах стоит красный «кадет», за тонированным стеклом видится небритая физиономия маньяка. Иван не ошибся — именно, маньяк, кровожадный дьявол, вынырнувший из адского пекла. Что же делать? Посоветоваться с Санчо или поговорить с отцом? Санчо — отличная идея! За показной простотой у верного отцова оруженосца прячется незаурядный ум и хитрость.

А вот отца тревожить ни к чему — пусть наслаждается мыслями о предстоящем браке, планирует свою семейную жизнь.

— Федечка, ты действительно простил меня?

Похоже, наивный пацан зациклился на своей воображаемой вине. Вот и корчится дождевым червяком, вот и бросает на собеседника жалкие взгляды.

— За что прощать?

— За то, что я вел себя недоразвитым дураком. Спасибо сумасшедшей — надоумила.

Теперь и сумасшедшую вспомнил! Закончится мелодрама с маньяком — обязательно поведет пацана к психиатру. Не послушается — силой заставит.

— Сказал уже — переморгали! Да и не виноват ты особо ни в чем, разве — по мелочам? Все мы крутимся на такой цирковой арене, где никогда ничего не бывает бесспорным. Одному кажется так, другой видит — этак. Если вдуматься, бизнес — мистика. Поэтому выбрось свою вину из головы. Плюнь и забудь! И давно ты сидишь в засаде?

Иван посмотрел на окно, потом — в потолок.

— Часа два. Я подумал, что тебя уже прикончили и вот-вот заявятся по мою душу…

— Кто заявится? — Федечка сделал вид, что ничего не понял. Надо же ободрить пацана, внушить уверенность в полной безопасности. Клин клином вышибают, не зря так говорит народная мудрость. — Мать с ремнем, что ли?

— Как ты не понимаешь? — обиженно скривился Иван. — Конечно, маньяк! Я решил, что у меня самого поехала крыша, что превратился в форменного идиота… Три раза названивал в свой коттедж — никто не ответил. Тогда и поехал сюда.

— Молоток, парень! Правильно сделал, что приехал… Признаться, я проголодался малость. Только решил подзакусить, ты появился со своим маньяком — какой уж тут аппетит? Сейчас, когда мы с тобой все обсудили, не мешает заправиться. Спасибо тёте Клаве — наготовила на целую роту. Раз уж все живы-здоровы, нужно бросить в «топку» что-нибудь съедобное.

Только что убранный в холодильник узбекский плов водружен на газовую плиту, селёдка под шубой поставлена на стол, хлеб нарезан. Иван активно помогает, протирает чистым полотенцем тарелки, расставляет фужеры для морса.

И недоверчиво косится на «брата».

— Ты правда простил меня? Или все еще сердишься?

Никак не выветрится у парня чувство недоверия! Точно так же, как когда-то у Федечки, чудятся ему монстры надуманной обиды, корчатся червями возможные недоговоренности. Ну, как убедить его в полном прощении?

— Перестань дурачиться! Третий раз говорю — проехали, забыли! Ну, взыграли у человека какие-то там гормоны или ферменты — бывает. А ты заладил — простил, не простил.

Иван, по ребячьи, боднул в плечо Лаврикова. Рассмеялся.

— Согласен — проехали. Вот только, это такие суки, я тебе доложу! Скользкие, противные!

— Это кого ты так честишь?

— Ферменты с гормонами! — Ивану было удивительно приятно шутить, смеяться, вести себя раскованно. Он был готов пуститься в пляс, изобразить народную «барыню» или кавказскую лезгинку. — Подожди с едой. Может Женька принесет вежей рыбки. Он удачливый рыбак — не успеет забросить удочку — клюет.

— Представляю улов — кошке на десерт. Уж лучше поесть плов, по части восточных блюд моя тётка — настоящая мастерица… Кстати, по пельменям — тоже. Ты в морозилке не рылся? Там обязательно лежат замороженные пельмешки. Санчо их уважает, а его аппетит — известен. Вот Клавдия и старается угодить муженьку. Только держит их, пельмешки, в секретном месте.

— Почему, в секретном?

Кажется, усилия не пропали даром, парня удалось вывести из стрессового состояния. Повеселел, в глазах — ребячье любопытство, о маньяке — ни слова, ни полуслова. Теперь — закрепить успех.

— А как же иначе? Достанет Санчо замороженное кулинарное изделие — съест в сыром виде, — Иван расхохотался, будто услышал смешной анекдот. — Вопрос, где находится тёткин тайник, легко разрешить: где-нибудь на нижних этажах кухонной мебели. Спросишь, почему не на верхних? Пожалуйста, объясню. До него Санчо никогда не дотянется — пузо помешает. Разве только ляжет на пол? Ни за что! Подобная аэробика ради вкусных пельмешек ему — западло!

Слышал бы эти насмешки Санчо — смущенно заулыбался, потер ладонью бугристый лоб. И — все! Обижаться, недовольно бурчать — не в его характере.

— Я не ошибся! Вот они, родимые! — радостно закричал Федечка, доставая из нижней части морозилки блюдо, прикрытое салфеткой. — Сейчас покажем тётке, что мы с тобой в смысле еды не хуже ее благоверного супруга!

— Все же давай подождем Женьку… Он обидится…

— Обязательно подождем! Пока закипит вода, пока сварятся пельмени — он успеет появиться с полным ведром карасей или плотвичек... Что с тобой творится, парень? Опять вспомнил о засаде?

Иван не знал, как поступить. Подойдет к окну, полюбуется деревьями, потом — походит по кухне. То разгладит, то скомкает какой-то конверт. Ужасно не хочется обижать «брата», возвращаться к недавнему «противостоянию». Но поступит иначе, отказаться от своей идее — стыдно и недостойно сына Кирсанова.

В ушах шелестит подбадривающий голос сумасшедшей женщины… Молодец, мальчик, правильно решил… В награду покушай супчик из мухоморов, слышала — полезно для детского организма, обедненного белками… Всегда так поступай…

— Ты только не обижайся, ладно… Вот, возьми…

Федечка взял протянутый тонкий конверт.

— Это что такое? Письмо Татьяны Онегину или наоборот?

Он догадывался о содержимом не заклеенного конверта, поэтому, обнаружив в нем чек, не особенно удивился. Благотворительность или поддержка? Скорей всего, и то, и другое. Наивный мальчишка еще не узнал, как добываются деньги, с каким неимоверно тяжким трудом связано их появление, вот и с легкостью бросает их налево и направо.

Чек оформлен по всем правилам, завизирован опекуном, то есть Кирсановой, с указанием банковских реквизитов. Сумма, указанная в нем, соответствует сумме залога, внесенного за освобождение Лавра.

Федечка стоит с пустым конвертом в одной руке и с чеком во второй и не знает, что сказать. Поблагодарить — слишком банально, изобразить равнодушную гримасу — обидеть дарителя, причинить ему боль. Намного лучше подождать объяснения мальца, а уж после этого ответить.

— Ты только не обижайся, ладно? — зациклило его на какой-то обиде, с некоторым раздражением подумал Лавриков. Сказал бы просто: прими на мелкие расходы, разбогатеешь — возвратишь. — Ты ведь поистратился, связал себе руки… Вот и прими, чтоб развязать их… Делай, что хочешь… Выкупи свой пакет или пусти в оборот, или раскрути консервный завод… В общем, решай сам… Ведь мы с тобой — родственники… близкие родственники… Вот и возьми… Без отдачи… Ты не думай, это беспроцентный вклад… На какое угодно время…

Сплошная мешанина, нередко лишенная смысла. Чего только не наворочено! И просьба не обижаться, и заверения в вечной дружбе, и совет немедленно «раскрутить» Окимовское предприятие, и упоминание о каких-то «мелких расходах», и беспроцентный заем.

Когда Иван волнуется, он всегда мемекает голодным телком, срывается на глупые рассуждения. Будто боится услышать жалкие слова благодарности, увидеть на глазах облагодетельствованного человека слезы умиления. Плохо же он знает своего «старшего брата»!

Федечка насмешливо развел руками.

— Хоть в ноги бросайся, хоть слезами облейся… Спасибо, вот только на беспроцентный кредит не надейся — возвращу деньги с нормальными процентами… За совет выкупить у «Империи» проданные акции тоже благодарю, вот только возвращать пакет не собираюсь. Только одни раки назад ползают, а я не членистоногий морепродукт. Мне свое «берендеево царство» отстроить надо.

Своеобразный, завуалированный выговор немного покоробил Ивана. Он рассчитывал совсем на другую реакцию. Не человек, его старший брат — сухарь, для которого существует только одно дело, только один бизнес. Все остальное — мелочь, не заслуживающая слюнявых рассуждений.

— Значит, чек пригодится?

— Еще бы! А то я полтора часа сидел в приемной банкира, надеясь на оформление кредита. И свалил, так и не дождавшись.

Значит, он во время вручил конверт с чеком, с радостью первооткрывателя подумал Иван. А это — высшая благодарность, которую он так добивается.

— Отказали?

Федечка горько усмехнулся. Он не привык быть бесправным униженным просителем, бесплодное сидение в приемной — немалое количество синяков на больном самолюбии, воспоминание об этом — еще один синяк.

— Не дождался ни согласия, ни отказа. Понимаешь, писать страшно захотелось. А спросить у девушки-секретарши — где сортир, как-то неудобно. Вот и пришлось сбежать.

Сначала Иван поверил. Действительно, когда переполненный мочевой пузырь в самый неподходящий момент требует немедленного опорожнения, поневоле сбежишь. Однажды, во время урока с ним тоже приключилась подобная неприятность. Долго терпел, заставляя себя думать о другом, не связанном с отправлением физиологических функций организма. Не выдержав, попросил у преподавателя литературы разрешения на минутку выйти. Вышел, красный от стыда, под градом ехидных смешков и понимающего шепота одноклассников.

Федечка выждал пару минут и расхохотался. Иван последовал его примеру.

Женька опаздывал. Пельмени всплыли на поверхность кипящей воды, переварятся — превратятся в обычную смесь теста и фарша.

— Ты почему не запер? — неожиданно спросил Иван, опасливо поглядев на дверь. — Все — нараспашку, и калитка, и двери.

Понятно, время эйфории прошло, и «партизан» возвратился в прежнее состояние. Страх парализовал волю, затуманил мозги. Сейчас побежит в свою светелку, закроется на все замки и засовы и спрячется под кровать.

— Зачем запираться? Нам с тобой никто не угрожает, — с деланным равнодушием возразил Лавриков. — Сам погляди, вокруг все тихо-мирно, ни грабителей, ни убийц. Тишь да гладь, да Божья благодать.

— Обязательно нужно запереть! — заупрямился Иван. — Потому что он на всех нас охотится. И на тебя — тоже. Я на развешанных рисунках видел, которые он резал ножом.

Федечка покачал головой, приложил ладонь ко лбу Кирсанова. Заболел, малец, точно заболел! Лицо красное, в глазах — боязнь чего-то, лоб горячий. Измерить бы температуру, так ведь не дастся — обидится.

— Кто он? Какие еще рисунки? Бредишь ты, что ли?

— Какой там бред? Я тебе все уже рассказал, блин…

И Кирсанов, запинаясь на каждом слове, сжимая кулаки, принялся невнятным шопотом повторять только что сказанное. И про Евгения Николаевича, который хотел застрелить маму. И про его огромный дом, с развешанными изображениями будущих жертв. И о том, что безумец хотел прикончить его.

— Брось, Ваня заниматься чепухой! — прикрикнул Федечка, отлично понимая, что все услышанное — страшная правда. Такое никогда не придумать даже самым заядлым писателям-фантастам. — Все это тебе померещилось. Начитался фантастики и вот — результат! Гляди, как бы крыша не поехала.

— Бросать нечего! Оглянуться не успеешь, как откроется дверь и маньяк в наморднике заберется в комнату. С пистолетом в одной руке, ножом, которым он резал фотки — в другой… Тихо! Слышишь, Это — он!

Стукнула калитка, заскрипела дверь, ведущая из веранды в комнаты. Иван спрятался за спину «брата», его зубы выбивали какой-то марш.

Федечка огляделся в поиске какого-нибудь оружия — топора, скалки, на худой конец обычной палки. Ничего! Ага, вот чем можно встретить маньяка — чугунной сковородой!

— В случае чего сразу швыряй в голову, — горячечно шептал Иван. — Не давай опомниться!

— А вдруг — твой Женька? Жаль инвалида…

— У Женьки культи грохочут, как у Буратино. А этот крадется, старается быть незаметным. Маньяк, точно маньяк!

Открылась дверь. Федечка замахнулся сковородой. Во время остановился.

На пороге стоит девушка, с любопытством оглядывая помещение, стилизованное под деревенскую горницу.

Иван облегченно вздохнул, посмотрел на огорошенного Лаврикова и медленно поплелся к лестнице, ведущей на второй этаж. Он все понял.

Из ослабевших рук Федечки с грохотом упала на пол сковорода.

— Лер, ты мне не кажешься? — ущипнув себя за бедро, беспомощно спросил он. — Погоди, сейчас перекрещусь… Если привидение — рассыплешься и исчезнешь, если живая — обнимешь…

Девушка опустила лукавые глазенки.

— Не надо креститься… Можешь просто потрогать… Сразу убедишься…

— Погоди… Как-то по берендеевски получается. Откуда не возьмись — цветочек расцвел из кочки… Волшебство, магия!

— Никакой магии! Мать с тетей Клавой разгружают машину, а я вижу — стоит твоя тачка. И потихоньку — на разведку. Почему не проверяешь «привидения»? — обиженно прошептала девушка. — Отвык или боишься?

Окончательно пришедший в себя парень обнял Лерку. Не страстно — бережно. Так муж обнимает супругу, с которой прожил долгие годы.

Увидев эти объятия, Иван укрылся в своей комнате. Ему было стыдно, будто он заглянул через замочную скважину в родительскую спальню. Леркина мать и тётка Лаврикова тоже не торопились в дом — уселись на веранде. Понимающе переглянулись — не надо беспокоить молодых, пусть пообнимаются…

Глава 10

Во время отсутствия Лавра Ольга Сергеевна почти не навещала его, вернее сказать, ИХ квартиру. Заскочит на минутку, осмотрит покрашенные стены и потолки, бегло поговорит с отделочниками и снова уезжает. Без Феди квартира кажется пустой и холодной, даже угрожающей. Будто хозяин унес с собой тепло и уют.

Она все еще не верила в свое счастье. Что толкнуло ее в объятия немолодого мужчины? Женское одиночество или… любовь? Вообще, в ее возрасте глупо говорить о любви, она, любовь, уже прошла, отцвела. Во всяком случае, так ей казалось.

Об одиночестве говорить не менее глупо. Опекун будущего президента компании по роду своей деятельности не может быть одинокой — она занята срочными и повседневными делами с раннего утра до позднего вечера. После непременного вечернего чаепития доберется до постели и проваливается в сон.

Так что же толкнуло ее к Лавру?

Ольга Сергеевна вышла на балкон, придвинула плетеное кресло, но осталась на ногах. Облокотившись на перила, смотрела на улицы, заполненные прохожими, на поток транспорта, на неизбежные в современном мегаполисе пробки. Будто спрашивала совета — что делать, как поступить?

О каком «совете» можно говорить, когда они с Федей уже помолвлены, уже подали заявление в ЗАГС, поговорили со священником.

И все же, и все же…

Она не поехала к тюрьме, хотя ей страшно хотелось первой поздравить жениха. Почему не поехала? Трудно ответить на этот простой вопрос. Испугалась сплетен — вот, мол, бесстыжая баба, сама мужику на шею вешается. Или — боится, что недоброжелатели сообщат ему о шашнях невесты во время его отсутствия?

Правильно сделала, что не поехала! Санчо все сделает, как надо — встретит, поздравит, сообщит самые свежие новости и привезет домой. Встреча новобрачных состоится без ненужных свидетелей, как выражаются французы, тет-а-тет. Настоящая любовь ( так хочется верить, что она у них — настоящая!) не терпит огласки, для других людей она — табу, вход в нее запрещен!

С балкона видно, как возле под»езда остановилась машина. Из нее вышли двое — Федя и Санчо. О чем-то заспорили. Будто в старом немом кино, размахивают руками, что-то говорят. Странно, но Ольга Сергеевна мысленно все понимает.

— Пошли, пошли, поднимемся в квартиру.

Это говорит Федя… Феденька. Его манера — повторять дважды, будто подгонять собеседника.

— Стоит ли… это самое… подниматься. Лучше посижу в машине, послушаю музыку, подумаю…

Санчо! Ему и хочется подольше пообщаться с другом, но боится помешать свиданию влюбленных. Вот и отнекивается, привычно поглаживая раскрытой ладонью бугристый лоб.

— В квартире тоже имеется магнитофон. Пошли, пошли!

Выражаясь словами Клавдии, традиционное «бодание». Лавр настаивает на своем, надеясь получить желанный отказ, Санчо по той же причине упрямится. В конце концов, оруженосец забрался в салон машины, врубил магнитолу, а «дон Кихот», стараясь идти медленно, с достоинством поспешил в подъезд.

Чуть слышно хлопнула входная дверь. Сердце, будто ответив этому звуку, забилось с такой силой, что, казалось, заболели ребра.

Вошел Лавр. Смущенный, немного растерянный, подрагивающей рукой поправил узел галстука.

— Вот и я…

Ольга приблизилась к нему вплотную, так, что почувствовала на своем лице его теплое дыхание. Осторожно и ласково провела по щеке тыльной стороной ладони.

— Раньше ты никогда так чисто не брился.

Казалось бы, простой вопрос, но в нем было столько нежности и признательности, что он вздрогнул. Попытался засмеяться — не получилось, вместо смеха — нервное подрагивание губ. Все же время, проведенное за решеткой, сказалось на нем — расслабился, потерял присущее ему чувство юмора.

— Раньше у меня никогда не было столько свободного времени. Занимался пением и брился, ел и спал… А ты… что с тобой? Здорова?

На этот раз засмеялась Ольга. Весело, непринужденно, даже — радостно. В сказанном — весь Лавр, всегда заботливый по отношению к окружающим и равнодушный — к себе. Увидел реакцию невесты и удовлетворенно погладил еще больше поседевшие усы.

— Нормально… А где Санчо?

Она прекрасно знает, где сейчас находится верный оруженосец — в машине. Блаженно слушает отрывки из опер и ожидает Лавра. Но, во первых, нужно же о чем-то говорить, и, во вторых, намекнуть на то, что влюбленным ничего не мешает, что они одни не только в квартире, но и во всем беспокойном мире. Только он и она, Ромео и, дождавшаяся наконец своего рыцаря, Джульетта.

Боже мой, какая сентиментальность, про себя ужаснулась женщина, о чем она говорит? Не терпящий слезливости и высокопарности, Лавр имеет право повернуться и уйти.

— Санчо? Сидит в машине. Он иногда, крайне редко, умеет быть деликатным.

— Тогда…

Ольга положила руки на его плечи, подняла голову, по девчоночьи зажмурилась. Лавр прикоснулся к приоткрытым губам, потом с жадностью вобрал их в себе. Не было ни первого мужа, ни страшной катастрофы, ни долгого пребывания в коме. Все это вычеркнул из жизни Феденька…

Поцелуй получился затяжным, оба задохнулись.

— Все, Оля… Все! Сегодня я окончательно расстаюсь со своим прошлым, позапрошлым, поза позапрошлым. Оно слишком дорого обходится не только для меня, но и для тебя… Прости.

— Так и быть, прощаю. Вот только, пожалуйста, не фантазируй. От своего прошлого нельзя отказаться, оно сидит в нас. И платить придется до тех пор, пока не кончится счет. И мне, и тебе.

Лавр снял очки, близоруко поглядел в женское лицо. Что она шутит или не понимает? Кирсанова задумчиво улыбалась. Не сомнениям будущего мужа, своим мыслям.

— Кажется, все долги уже погашены и счет закрыт, — неуверенно пробормотал Лавр. Будто сверял оплаченные долги с количеством еще не оплаченных. — Я чисти и непорочен, как новорожденный.

— Поживем — увидим…

— Обязательно поживем! Я так соскучился по нормальной, человеческой жизни…

Второй поцелуй получился более горячим. Лавр поднял ее на руки и понес в спальню.

— Господи, какой же ты еще ребенок! — шептала Ольга. — Разве можно так… Мы уже не молоды… Дурачок сой милый…

— Не только можно, но и нужно… необходимо…

К пению вообще, к оперному — особенно, Санчо пристрастился на зоне, где мотал трехлетний срок за «незаконное ношение оружия». Дело было сшито белыми нитками, опытный адвокат, мигом разрушил бы его, но на опытного не хватило денег, а назначенная соплюшка разбиралась в прокурорских хитросплетениях намного хуже, нежели в макияжных премудростях.

Прихватили вора с газовым пистолетом. Не страшно, разрешение — искусно сработанная умельцем липа — в кармане, на лицо пристроено искреннее возмущение. За что вяжете, козлы, что вам померещилось? Где вы, радетели о правах человека? Отзовитесь, придите на помощь незаконно повязанному человеку!

Никто на помощь не прибежал. Вонючие опера, как водится, обшмонали задержанного и в потайном кармашке обнаружили неопровержимую улику — стволик с нарезкой. Вставишь его в газовый пистолет, и он превращается в боевой. Легко и удобно. Остальное прошло так же легко, без сучка и задоринки. Суд вынес приговор — три года в колонии общего режима. И это — за один только стволик, кусок железа?

Явный беспредел!

Слава Богу, сыскари не копнули глубже, ограничились оружием, если бы всплыли на поверхность другие, более опасные, прегрешения подследственного, срок мог бы быть значительно большим. А три года — пустяк, мелочевка, отдохнет от жизненных передряг, наберется сил.

Вот и пришлось тогда молодому вору париться на зоне.

Один из надзирателей, по лагерно-тюремному — вертухай, парень не намного старше Санчо, был страстным меломаном. Он никогда не расставался с транзисторным приемником, настроенным на развлекательную волну. Сопровождает зека в лагерную администрацию — дергается под музыку, как припадочный, блаженно щурится. Наверно, упивается даже сидя на унитазе, или балуясь с бабой. Одним словом — фанат!

К разным вальсам, фокстротам, зарубежным изыскам, Санчо остался равнодушным, а вот услышал однажды арию из оперы «Евгений Онегин» и — загорелся. А уж романсы приклеились к нему, не хуже листьев банного веника. До того дошел, что начал сам сочинять не только музыку, но и слова.

Вот и сейчас, ожидая в машине Лавра, он с удовольствием слушал арию Ленского. Оглаживал баранку руля, по привычке потирая лоб, задумчиво улыбался.

Но обычной расслабленности не было. Слишком сильно накалилась атмосфера в «семье», вот-вот грянет гром, ударят испепеляющие молнии. Слежка за ним, попытка покушения на Ольгу Сергеевну, примелькавшийся красный «кадет» — все говорит о близкой опасности. Какие уж тут оперы, какие романсы!

Санчо думал не о себе — он привык к разборкам, сжился с чувством всегдашней опасности — думал о людях, которых любил, спокойствием которых дорожил. В первую очередь о Лавре. Сколько бед и несчастий довелось ему пережить — нормальному человеку на две, нет, на три жизни хватит и еще останется — не сломался, не превратился в зверя, остался прежним, добрым и отзывчивым человеком.

«Паду ли я стрелой пронзенный, или мимо пролетит она?» — пела магнитола голосом Лемешева. Вот именно, комментировал про себя Санчо, или пролетит мимо или ударит в сердце. И это на пороге счастливой семейной жизни, когда рядом — любимый сын, верный друг и любимая женщина? Что еще нужно для счастья?

Западло это, до чего же западло!

Будто наколдовал! Мимо «жигуля» медленно проехал знакомый красный «кадет», остановился на противоположной стороне улицы. Ну, все, мерзкий пастух, теперь не уйдешь, схвачу за горло — все секреты выдавлю! Санчо выбрался из салона и… остановился. За опущенным тонированным стеклом отлично видна знакомая физиономия. Легкая щетина на щеках, съуженные гляделки, тонкая шея. Он не ошибается, за рулем «кадета» сидит Дюбель-Дюбин, поднявшийся из могилы, отпетый и похороненный, мертвец! Нет, он поднялся не из могилы — воскрес из ада. Об этом говорит даже цвет его машины — багрово-красный, напоминающий дьявольское пекло.

Вот она, мучающая его, реальная опасность! Не отдаленная — близкая, подступившая вплотную.

Тонированное стекло поднялось, будто театральный занавес, скрывший сцену с декорациями. Легковушка повернула за угол.

Санчо возвратился в машину, выключил поющую магнитолу. Задумался. Что делать, как защитить Лавра, на жизнь которого нацелился мстительный посланец дьявола? Единственное средство — выстрелить первым.

Из подъезда выбежала Ольга Сергеевна. Возбужденная, счастливая, она, казалось, вот-вот поднимется над землей и поплывет по воздуху. Увидев Санчо, остановилась.

— Почему не поднимешься в квартиру. Лавр обрадуется.

Еще и спрашивает? Любовь действует на мозги или одолели мечты о светлом будущем? Какая разница, главное они с Лавром — счастливы, все остальное — западло!

— А кто останется в воротах на страже? Какой-нибудь Ляпкин-Тяпкин, что ли? Такая уж печальная участь всех оруженосцев: рыцари балдеют, развлекаются, оруженосцы оберегают их покой… Куда торопишься, красавица?

— Как это куда? Конечно, домой.

Странное желание! Будто в квартире Лавра она — гостья. Но Санчо предпочел не уточнять, не ковыряться в женской душе. Сами разберутся в своих проблемах — не маленькие!

— А где охрана? — укоризненно спросил он. — Мы же договорились: без телохранителей — ни шагу.

— Я кто — президент России или премьер? Пусть охраняют коттедж, Лизу и мальчиков. Я обойдусь без сопровождения.

Настаивать, говорить об опасности — бесполезно, все равно Кирсанова сделает все по своему, чужие советы для нее не звучат, она их пропускает мимо ушей.

— Ты не сказала Лавру… ну, про «гостя»?

В ответ — звонкий смех счастливой, любящей и любимой, женщины.

— Зачем? Как-то неуместно было…

— А вот мне будет уместно! Обязательно расскажу… Поезжай, только… это самое… осторожно. Думаю, скоро увидимся.

Проследив опасливым взглядом машину Кирсановой, Санчо, еще раз оглядев оживленную улицу, и вошел в подъезд. Сейчас он не просто побеседует с другом — выложит ему все: и о появлении ожившего мертвеца, и о безразличном отношении Ольги Сергеевны к подстерегающей ее опасности, и о назревшей необходимости принять срочные меры. Какие именно, он сам не знает.

Когда оруженосец вошел в дом, из-за угла выехала машина Дюбина. Он остановил ее напротив подъезда, внимательно осмотрелся, нашел взглядом знакомые окна…

Лавр в своем любимом теплом халате, с мокрыми после душа волосами отпер дверь после первого же нажатия на кнопку. Привычно боднул головой друга, получив ответный толчок, приглашающе повел рукой в сторону гостиной. Проходи, мол, располагайся. Санчо прошел в комнату, уселся в мягкое кресло. Надо бы забросить ноги на журнальный столик, но предстоящий серьёзный разговор не позволяет.

— Ну и как состояние? После камеры кислород мозги не клинит? — начал он издалека. — Головка не бо-бо?

— Где ты в этом городе заметил кислород?

Разминка набирает обороты, подталкивает к началу настоящей, не шутливой беседы. Но оба собеседника не торопятся, понимают — нужно собраться с мыслями, а сделать это лучше во время обычного, бездумного трепа.

— Странно, что сам не знаешь! Пора бы и повзрослеть, выбраться из пеленок. Придется малость… это самое… поучить. Кислород по своей молекулярной структуре субстанция невидимая. Врубился? — Лавр ехидно улыбнулся, постучал пальцем по лбу. То ли намекал на бездарность «учителя», то ли на свою непроходимую тупость. — Тогда… это самое… продолжим. Кислородную субстанцию нельзя увидеть даже под микроскопом… Усек?

— Может быть, хватит туманить мозги? Говори толком, что случилось? По лицу вижу — какая-то очередная пакость. Добрых вестей от тебя не дождешься.

— Хуже, чем пакость, Лавруша. Намного хуже… Воскрес Дюбель.

Лавр не побледнел, не всплеснул руками, не ужаснулся. Снял очки, протер линзы, снова надел их. Глаза налились свинцом, руки сжались в кулаки. Знакомая реакция бывшего авторитета на близкую опасность. За ней следует или выстрел в упор, или удар ножом.

— Как это воскрес?

Санчо усмехнулся. Глупый вопрос, глупей трудно придумать.

— Не знаю. Как воскрес ты? Или я? Не читал я историю его болезни, не говорил с врачами. Воскрес и — все тут!

Лавр походил по комнате, пощелкал пальцами, будто проверяя их готовность.

— Погоди! Сколько прошло времени… Просто в голове не укладывается. Мертвец ожил? Трудно, невозможно себе это представить! Сплошная фантастика!

— Какая там фантастика — вонючая… эта самая … реальность. Говоришь, невозможно? Еще как возможно! Этот мертвец пытался убить твою Ольгу, намеревался расправиться с Иваном, пасет меня. Не знаю, почему у него не получалось. Бог оберегал, что ли?

Лавр схватил друга за воротник рубашки, притянул к себе. Сейчас ударит! Санчо не испугался, отвык бояться — просто отклонил голову в сторону. Федора можно понять — в то время, когда он отдыхал в СИЗО, жрал в три глотки, занимался бессмысленной болтовней со следователем, увлекался хоровым пением, близкие ему люди подвергались смертельной опасности, можно сказать, были на краю гибели. А лучший друг помалкивал, заботился о спокойствии подследственного. Как тут не возмутиться?

— Что же ты молчал, паразит, сявка? Почему не предупредил, певец грёбанный?

Обычно Лавриков не применяет многозначительных выражений, почерпнутых из криминальной лексики, на этот раз — выдал. Наверно, на него подействовало страшное известие.

— Только давай без любовной горячки и… этих самых… лирических всхлипываний. Не развешивай сопли, авторитет! Я сделал все, что было нужно. У твоей Ольги в машине бездельничают двое проверенных парней, в коттедже — целая рота, — лучше не дразнить Лавра известием о том, что его невеста фактически отказалась от телохранителей, он и без того — на взводе. — И потом Ваня сказал, что Дюбин вряд ли вернется туда, где он… как бы это выразиться… оконфузился.

Монолог подействовал. Лавр отпустил ворот рубашки, успокаиваясь, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Своеобразная лечебная гимнастика, которая не раз помогала снять напряжение, привести и мозги в состояние повышенной боеготовности.

— Бредятина, пригодная для психушки, — презрительно пробормотал он. — Нашел отговорку!

— Отговорка, говоришь, бредятина? — возмутился Санчо. — А то, что Дюбель слинял, столкнувшись с двумя мальчишками, разве не факт? А то, что он перестал пасти Кирсанову, выдумка?

Прекратившуюся слежку Санчо, конечно, придумал, но чем еще подкрепить тоже наспех придуманное бегство киллера, или маньяка. или мстителя, сам дьявол не разберет кто он? Вот и приходится изощряться, импровизировать.

— И все же, бредятина! — упрямо затвердил Лавр. На подобии иглы звукоснимателя старинного патефона, попавшей на испорченную пластинку. — Беспечная бредятина! Кошки-мышки, Санчо, детская игра в догонялки. Я-то знаю Дюбеля, его повадки, почерк. Главное сейчас отыскать его нору, перекрыть входы и выходы… Найди Ессентуки, этот прохвост, наверняка, знает адрес…

В логике ему не откажешь, уважительно подумал Санчо, всегда умеет зацепить кончик нитки и размотать клубок. Но на этот раз — облом, попытка совладать с запутанным клубком завершилась явной неудачей.

— Уже нашел. Еще утром.

— Неужели вывернулся? На тебя не похоже — вцепишься, ничем не оторвать. Ни лаской, ни таской.

— Вывернулся… труп. Ессентуки вчера убит. Поблизости от нашей старой многоэтажной хижины. Дважды застрелен: в живот и в голову. Деталей пока никто не знает. Как любят писать в газетах, следствие ведется.

— Значит, покончил счеты с жизнью? Не воскреснет, как воскрес Дюбель?

Лавру не верилось, что хитрый, изворотливый бывший старший охранник депутата Лаврикова, потом — владелец азиатского ресторанчика вдруг сошел со сцены! Такие хитрецы так просто не уходят: унюхают запах опасности и либо ложатся в бест, либо покидают Россию. Вдруг он нашел подходящий труп с размозженной башкой и подкинул его операм?

— Угу! Это самое… совсем убит. Бесповоротно. Можешь не сомневаться. Знакомый следак известил. Патологоанатом, ну, тот самый, который… это самое… кромсает трупы, подтвердил.

Оборвался самый надежный кончик нитки, клубок теперь не удастся размотать. Нора маньяка остается недоступной. И, вообще, что все это означает — слежки, попытки покушений, убийства?

— Смерть Дюбеля тоже подтверждали на разных уровнях, а он, если верить тебе, живехонек… Подожди, Санчо, вдумайся! Давай порассуждаем. Если застрелили Ессентуки, да еще рядом со старым нашим жилищем, если охотятся за близкими мне людьми… Это ведь метки, черные пиратские метки! Вызовы!… Похоже, мертвец и впрямь ожил…

— Точно, возвратился из ада1 Даже гадать не надо!

Лавр забегал по комнате — к балкону, от него — в прихожую. Поминутно протирал линзы очков, дергал усы, что-то бормотал. Только цвет глаз не изменился — остался свинцовым, угрожающим. Санчо удивленно, с жалостью смотрел на него. Перед ним — другой, незнакомый человек. Обычно Федор уверен в себе, так и излучает волевые импульсы, на этот раз — растерянный, не знающий, как поступить, что делать?

— Прорвало канализацию… Прет из всех щелей…

Действительно, «прорвало»! Сразу навалилось и банкротство Федечки, и его, опасная для жизни, заинтересованность консервным заводом на Оке, и появление убийцы, и покушение на любимую женщину. Не всякий выдержит такую тяжесть, большинство — сломается, превратится в безвольные тряпки.

— Не торопись, Лавруша, не гони волну. Давай — по пунктам.

Лавр прекратил беготню, остановился напротив Санчо. С каким-то болезненным любопытством оглядел его добродушную, толстую физиономию. Усмехнулся. Кажется, толстяк уверен, что его старый друг окончательно скис, вот-вот зарыдает. Ничего подобного! Конечно, он немного растерялся, но через минуту-другую заставит себя прийти в норму. Еще несколько вдохов-выдохов и мозги встанут на свое место.

— Давай. Вот только этих пунктов у нас — целый список. Перебирать их жизни не хватит.

Ну, в отношении целой жизни можно поспорить — они сейчас напоминают быстродействующие компьютеры, просчитываю миллионы вариантов за одну минуту. Потому что подгоняет опасность. Санчо не удержался от насмешливой гримасы.

— А мы начнем с основных пунктов.

— Сейчас нет второстепенных, они не существуют.

— Тем лучше. Не придется долго выбирать.

Короткий диалог завершен. Санчо выразительно поглядел в сторону кухни. Дескать, перед трудной работой не мешает закусить. На что-нибудь серьёзное рассчитывать не приходится, у холостяка, небось, холодильник пуст, в шкафчиках, кроме черствого хлеба, ничего нет. Хотя бы кофе хлебнуть с черняшкой, активизировать лениво работающие мозги.

Где ты, кормилица-поилица, Клавочка?

Лавр сделал вид, что не заметил многозначительного взгляда друга.

— Это уж точно, выбирать не придется, — задумчиво согласился он. — Есть Гриша Мамыкин, внезапный, но слишком дорогой приятель. Имеется Евгений Николаевич Дюбин — давно знакомый и проверенный товарищ.. Они нависли надо мной черными тучами… Что надо делать? Во первых, догнать и предупредить Ольгу. Во вторых, связаться с Федькой.

— Раз, два, три, четыре, пять, вышел Лаврик погулять. А охотник выбегает…

— Насмехаешься, сявка? Как всегда, не во время.

— Есть…это самое… произведение, называется «Человеческая комедия». Кто написал — не помню. Но название классное. От того и веселюсь.

Лавр сбросил халат, остался в майке и в трусах.

— Ну, вот что, литератор хреновый, жми к машине. Переоденусь — поедем.

— Куда изволите, шеф?

— Как это куда? К Оленьке!

Дюбин терпеливо ожидал своего часа. Нет — минуты, секунды. Пистолет с навинченным глушителем лежит под курткой на соседнем сидении. Выстрелит и — дай Бог ноги. Должен же кто-нибудь наведаться к Лавру? Невеста или сын. Кирсановский коттедж для него закрыт, там мстителя ожидает ловушка. Накачанные охранники днем и ночью сидят в засаде, увидят его — мигом повяжут, маму с папой вспомнить не успеет. Сынок Лаврикова тоже бережется, мотается по городу с такой скоростью — не догнать.

Вот и остается охотнику ожидать появление желанной добычи. Главное, погасить тлеющий костер мести, не дать ему затуманить сознание. Дрогнет рука с нацеленным пистолетом — очередная неудача во второй его жизни.

В последнее время появились какие то провалы сознания. Неожиданные и поэтому — страшные. Будто в глубине организма срабатывает переключатель энергии. Отключится — провал, черный тоннель, в конце которого мерцает свет. Или светящаяся полоска, или несколько моргающих точек. Азбука Морзе? Точки соединяются между собой, тире расширяется и он выбирается на поверхность, к солнцу. Задыхаясь, с больной головой.

Не дай Бог, отключится энергия, когда он будет готов к решающему выстрелу, вот-вот нажмет на спусковой крючок и пошлет Лавру свинцовый гостинец! Что делать тогда? Ожидать еще одной случайности? Не получится — слишком много сил затрачено на слежку, на подходы и отходы. А покидать Россию, не расплатившись по долгам, — обидно.

Швейцарский профессор однажды упомянул о резерве, отпущенном человеческому организму. Он, этот резерв, дескать, беспределен, но только при определенных условиях существования. Пациент, мол, добрую половину этого запаса прочности уже израсходовал, поэтому — беречься, беречься и еще раз беречься. Почти по Ленину — учиться, учиться и учиться. А что ему до Морзе и Ленина, когда — путаница в голове и зуд в указательном пальце правой руки, готовым нажать на спуск.

Ага, наконец то вышел Санчо! Придется ударить не по любви — по дружбе. Конечно, для Лавра менее болезненно, но упускать удобный момент — невероятная глупость!

Ствол нацелен, но стрелять Дюбин медлил — сначала насладиться своей беспредельной властью сверхчеловека, почти божества. Мушка, «пощекотав» голову будущей жертвы, опустилась его живот, потом — на грудь. Хватит наслаждаться, остановил сам себя Дюбин, вдруг — очередной, вернее, внеочередной, страшный провал в черный туннель лишит его желанного возмездия!

Указательный палец прикоснулся к спусковому крючку, легонько прижал его. Стрелок затаил дыхание…

Медленно двигающийся голубой микроавтобус закрыл цель. Когда он проехал Санчо уже не было — наверно, возвратился в подъезд. Дюбин с раздражением швырнул оружие на сидение, поднял опущенное тонированное стекло.

Ему ворожит Дьявол, а кто покровительствует лаврам, всем лаврам, включая Санчо? Неужели сам Господь охраняет их? Хотел отправить в царство теней Кирсанову — прислал пацанов, охотился за Лавриковым-мадшим — помог ему выскользнуть из настороженного капкана, теперь послал микроавтобус — спас от верной смерти Санчо.

Если это так, тогда Дюбин не вершитель судеб, не мститель — обычная шестерка Сатаны, который в очередной раз схватился с Богом.

Странный микроавтобус! Двигается медленно, будто приглядывается к другим машина, ищет кого-то. Уж не по его ли душу?…

Дюбин не ошибся. Он охотился за Лавром и его сподвижниками, Юраш вместе со своими «гладиаторами» охотился на него.

Проехав мимо красного «кадета», микроавтобус не свернул за угол и не помчался по улице — остановился между шестисотым «мерседесом» и таким же престижным американским «шевроле». Водитель нашел удобное место, позволяющее следить не только за припаркованными машинами, но и за легковушками, проезжающими мимо «наблюдательного пункта».

В салоне — три гладиатора, двое обычных боевиков и верный помощник Юраша Орлик. Боевики нетерпеливо проверяют оружие, ожидают сигнала, Орлик приник к окулярам бинокля, переводит их с машины на машину, с подъездов домов на остановочный павильон. Что-то шепчет, кого-то кроет матом.

Мгновения, когда Дюбин поднял дымчатое стекло, было достаточно для того, чтобы Орлик его узнал.

— Вот он! Правду сказал Ессентуки. Не зря потеряли день. Если мне не веришь, посмотри сам, — протянул он бинокль.

Юраш ничего не увидел, но зоркому помощнику доверял. С тех пор, когда Орлик спас его от пули безумца, вынырнувшего из адского пекла.

— Кажется он, — неопределенно пробормотал он. — Оживший мертвяк… Меня в прошлом году, — ну когда я к матери в деревню ездил, — мужики вытянули на охоту на волков. Загонщики одного матерого волчищу выгнали прямо на меня — лоб в лоб. В начале я перепугался — зверюга все же безмозглая, потом гляжу — задыхается, лапы дрожат, седая шерсть — клочьями.. Честно говорю, стрелять расхотелось. Но не позориться же перед мужиками — осмеют, изобьют шуточками. Пришлось положить. Жалко было матерого старика… Вот и этот волчище в «кадете» тоже — в клочьях…

— Болеет, наверно. Или — устал, — «пожалел» Орлик. — Пожалеть бы несчастного бедолагу…

«Гладиаторы» никогда никого не жалели — такая уж специфика их «работы». Поэтому предложение пожалеть прозвучало плохо срытой насмешкой. Другой босс взбесился бы, а вот Юраш не возмутился. Он повязан с «гладиаторами» одной веревочкой, порвется — беда, развалится сама структуру спортивно-криминальной группировки.

— Я тоже устал, мне тоже жаль Дюбеля. Но он мешает работе, поэтому пора завязывать с догонялками. Говоришь, болен? Тем более, пора кончать — болезни бывают заразными. Пошли?

Беседы в микроавтобусе Дюбин, конечно, не слышал, но звериное чутье подсказало: опасность!

Он пригнулся, открыл заднюю дверь, выбрался из машины, перекатился и затаился за стоящей рядом белой «волгой». Так просто он не сдастся, если ему суждено погибнуть, прихватит с собой в ад того же Юраша.

«Гладиаторы» осторожно подошли к машине Дюбеля. По прежней встрече с ожившим мертвяком знали о его умении обращаться с оружием. Знали о фантастической способности исчезать в одном месте и появляться в другом, противоположном. Им не хотелось превращаться в мишень для его пуль, рисковать своей жизнью. Надоела Юрашу игра в догонялки, вот и пусть сам рискует.

Орлик осторожно заглянул в салон «кадета». Опустив пистолет, недоуменно пожал плечами.

— Скворечник пуст. Только что птичка сидела в клетке и вдруг… Сплошная мистика!

— Никакой мистики! Фокусник хренов! — с досадой и злостью произнес Юраш. — Сваливаем, парни, по быстрому, а то обыватели начнут кричать на мальчишек, которые бьют чужие стекла в машинах. Нам только и не хватает появления ментов!

Дюбин не стал рисковать, не сразу покинул удобного места — возле скрывающей его «волги». Дождался пока микроавтобус не покинет улицу, только после этого возвратился в салон «кадета».

Дом Лавра начинает быть опасным. Юраш охотится не на бывшего авторитета него — он пасёт посланца Сатаны. Сидеть в засаде становится опасным, лучше найти другой вариант выслеживания зверя. И его «зверёнышей…

Как они не торопились, приехали к коттеджу Кирсановых только вечером. Улицы Москвы перегружены транспортом, перед семафорами выстроились огромные очереди отечественных и зарубежных легковушек, грузовиков, тяжеловесных фур. Ни объехать по тротуару, ни свернуть на другую улицу. Санчо ругался, посылал в необжитые края гаишников, проектировщиков дорог и развилок, свою незадачливую судьбу, отчаянно потел. Лавр нетерпеливо подталкивал водителя, советовал, куда втиснуться, как поменять полосу.

Все бесполезно, оставалось набраться терпения и ожидать, когда пробки рассосутся.

Добравшись, наконец, до коттеджного поселка, Лавр уединился с невестой, Санчо вцепился в охранников. Почему Кирсанова ездит одна, кто позволил ей, зачем вообще существует дорогостоящая охрана? Греться под солнцем, жрать в три глотки, короче говоря, балдеть?

Парни оправдывались, ссылались на указания заказчика, то есть, госпожи Кирсановой, обещали впредь силой заставлять ее выполнять их советы и требования. Постепенно Санчо успокоился и принялся обсуждать различные варианты охраны коттеджа и проживающих в нем двух женщин и пацана…

Будущие новобрачные разговаривали более спокойно, но за этим показным спокойствием чувствовалась напряженность. Лавр настаивал на немедленном переселении невесты в его городскую квартиру, Ольга Сергеевна не соглашалась.

— Нет, Фёдор, трижды нет! Твое новое жилье еще не готово, а в старое я не хочу возвращаться и никогда не вернусь! Как ты только не понимаешь!

Сегодня Лавр был необычно сух и серьезен. Слишком сильный стресс он пережил, узнав о покушении на Ольгу, о слежке Дюбина за сыном. Но главное — Оленька, ее безопасность и спокойствие!

— Я настаиваю! Ты просто не желаешь понять всю степень опасности. Безумец ни перед чем не остановится, потому что — безумец!

Логика — железобетонная! Безумец потому что — безумец,. Экономика должна быть экономной. Сплошная тавтология! Но как иначе убедить упрямую женщину?

— Ошибаешься, милый. Мне знакомы все степени опасности, вплоть до самой крайней. Уже умирала. Но не умерла же? Успокойся, ничего со мной не случится… Тем более, когда ты рядом.

Последняя фраза как бы поставила точку. Тем более, что ее, эту фразу, подкрепила женская ручка, погладившая Лавра по щеке. Он почувствовал, что тает, тает на подобии весеннего снега под жарким солнцем, но сжатая пружина внутри не ослабла, наоборот, сжалась еще сильней.

Ольга положила руки ему на плечи, запрокинула голову. Как же мало нужно человеку для счастья, подумал Лавр, обнимая ее за талию, немного ласки, короткого взгляда лукавых глаз. И тогда сразу становится легко и просто, все опасности рассыпаются карточным домиком, маньяки становятся добрыми дядюшками…

В этот момент замурлыкал чертов мобильник.

— Извини, Оленька… Сейчас…

Звонил, конечно, Федечка. В свойственном ему ускоренном ритме, он сообщал самые свежие новости, свои планы на будущее, связанное с приездом Лерки.

— Да, сынок, — рассеяно отвечал Лавр, глядя на отошедшую к окну Ольгу. — Внимательно слушаю… Значит, приехали? Это хорошо… А где они сейчас?… Понятно… Это кто? Ах, брат… Конечно, поможем, как не помочь!…

Закончив разговор, Лавр присел рядом с невестой, обнял ее за плечи.

— Очередная неприятность? — спросила она, снова погладив его по щеке. — Как же я устала от всего этого!

— Видишь ли, Оленька, младший Лавриков имел неосторожность столкнуться с одним провинциальным медведем, и этот далеко не сказочный мишка причастен к моей отсидке в СИЗО. К счастью, нашлись умные головы, которые выпустили меня на свободу…

— Увлекательно! Похоже на начало эпической поэмы…

Ольга Сергеевна не играла, тем более, не шутила — она старалась скрыть охвативший ее страх. Слишком много навалилось на плечи Федора, выдержит ли он? А если выдержит, не даст ли, естественный для любого человека отпор? Тогда прольется кровь. Много крови.

— И еще один немаловажный штрих. Лавриков-младщий имел неосторожность влюбиться в чудесную девочку, которая живет под боком у медведя. Сейчас она с матерью гостит у нас в деревне.

Любую женщину волнует чужое счастье, нередко волнует сильней, чем собственное. Соединились влюбленные — невольно вспыхивает зависть, расстались — сожаление. Кирсанова не исключение из общего правила.

— И медведь вознамерился похитить девочку Машу?

— Примерно так. Но начал с ее брата, которого может попросту сожрать. В отместку всем Лавриковым — и старшему, и младшему. Таким образом с сказочный Мишка превратился в поганое чудище.

Вот оно то, чего она так боится! Кровавые разборки, горе для матерей, сёстер и жён. И для невест… Только не показать страх, вести себя спокойно, показывать детскую заинтересованность. Ах, какая чудесная сказка, какие добрые медведи и красивые девочки!

Не получилось!

— Если я правильно понимаю, благородный рыцарь печального образа, добрый молодец решил сразиться с чудищем?

— И немедленно! Значит… Какое то время меня не будет рядом… Ну, день, два… Всего навсего парочка коротких летних дней.

Так она и думала — отпор, схватка, кровь. Но не отговаривать же, не привязывать человека, который рвется в бой. Да еще какого человека — прирожденного бойца, привыкшего побеждать, оставляя на поле боя и свою кровь, и свои истрепанные нервы, несовременного правдолюбца и вполне современного криминального авторитета.

— Ошибаешься, Федор, летом дни длинные, а с учетом твоего отсутствия станут еще длинней.

— Тогда постараюсь управиться за сутки, — нерешительно опустил он планку. — Как пойдет…

Все же придется его привязать, решилась Ольга Сергеевна. Вот только не на жесткую сворку — на тонкую незримую нить. Если Лавр действительно любит ее — эта «нить» не только спасет его, но и возвратит назад, к ней. Но «привязывать» нужно предельно осторожно, постепенно, начиная с малого.

— Ты же только что обещал… Закончил, мол, переступил через прошлое. Значит грош цена этим клятвам?

Лавр заподозрил подвох. Неужели она не понимает, что его поездка к «медведю» не прихоть, не желание развлечься?

— Оленька, сын — не прошлое, он — настоящее. Попал парень в серьёзную переделку. Попытка отстранить меня, заставить быть равнодушным — просто так, от страха… Как мне поступить? Оставить, как есть? Отдать на заклание?

Он прав! Как бы поступила она, узнав, что Ванечке грозит опасность? Неужели Лавр уговаривал бы невесту остаться рядом с ним, не спешить на помощь сыну?

— Ладно, уговорил. Поезжай в медвежье логово, разберись с чудищем. А мы с Иваном будем ожидать твоего возвращения. Только не забывай… сам знаешь о чем…

— О том, что послезавтра, ровно в пятнадцать ноль-ноль — торжественная регистрация брака?

В казалось бы обычном вопросе прозвучала такая радость, такое ликование, что Кирсанова ощутила радость, гордость и… боль.

— Все же вспомнил?

— Для того, чтобы вспомнить, надо забыть. Я не забывал.

Настала пора набросить «нить», сплетенную из любовного тяготения.

— Тогда ты не должен забыть о моем твердом условии. Минута опоздания и регистрация не состоится. Ни послезавтра, ни вообще в будущем.

— А этого не хочешь? — Лавр по детски сложил пальцы и показал женщине фигу. — Не мечтайте, моя королева, не рассчитывайте! Управлюсь и прилечу во время. Тогда — марш-марш в новую жизнь под бравурную мелодию господина Мендельсона. Все старое, отжившее — на свалку!

— Никаких свалок не будет! У нас с тобой такая насыщенная старая жизнь, что просто грешно отказываться от нее.

— Ты, как всегда права, Василиса Прекрасная и Всемудрая! Так пусть с нами останется каждый былой день… Гуд бай, май лав, ещё раз — гуд бай!…

Глава 11

Через полчаса после пленения Кирилла, Мамыкин передумал. Знал он за собой этот грешок: ляпнет сгоряча, потом походит, покормит собак, порассуждает и… поступает по другому, противоположному только что принятому решению. Гораздо безопасней держать узника не на знакомой всем барже, а на небольшом островке в незаконченной лаборатории. Управлять царством-государством можно и оттуда. К услугам хозяина — сотовая связь, факсы, услужливые шестерки.

Григорий Матвеевич переселился на остров в недостроенное жилое здание. Вернее вказать, дворец над водой. Жил он там холостяком, жена наотрез отказалась сопровождать мужа. Далеко от монастыря, да и жить в окружении грубых парней, лишить себя общения с подругами и знакомыми — будто попасть в заточение.

Где то она права — настоящее заточение — тюрьма, карцер. Ну, ладно он, требует бизнес, а женщина почему должна страдать? Вот и пусть молится в одиночестве, расшибает себе лоб, ставит свечки во здравие болящего супруга и за упокой его бандитских деяний.

Черницын станет ежедневно доставлять от нее длинные послания, от которых пахнет ладаном.

Мамыкин побродил по берегу острова, полюбовался заречными далями и вдруг вызвал Летуна. Недостроенное жильё не подходит для проживания, тем более, для работы. Ни сотовая связь, ни факс, ни посыльные не могут заменить ему непосредственного руководства районом. Лучше возвратиться на дебаркадер.

Григорий Матвеевич метался офлажкованным волком, он не знал, с какой стороны и кто угрожает его благополучию. Звериное чутье заставляло его то лететь на остров, то возвращаться в привычную комнату на старой барже.

В восемь вечера приехал на моторке толстый, неповоротливый боевик по кличке Бугай. Поднялся на палубу и вручил Черницыну черный портфель. Освободившись от опасной ноши, облегченно вздохнул, взял автомат и устроился на привычном месте — на корме.

Пашка отнес портфель в кабинет хозяина. Мама, как обычно, сидел в плетенном кресле и о чем-то размышлял. Его мучили сомнения, волновали происходящие в Москве события. Как бы они, эти события, не отразились на нём. Напрямую или рикошетом. Увидев первого шестерку, единственного человека, которому он более или менее доверял, изобразил приветливую улыбку.

— Что новенького, Пашенька? С чем пожаловал, голубчик?

— Вот, — протянул Черницын портфель. — Если не считать мелких долгов, это — последняя выплата за товар. Пока не пойдут новые партии, предоплаты не будет. Дилеры нервничают…

Мамыкин и сам знал о колебаниях рынка сбыта самопала и наркоты, но по обыкновению притворялся ничего не знающим лохом. Так удобней и безопасней. Подчиненным ни к чему догадываться о тревогах хозяина, на то они и подчиненные.

— Чего вдруг?

— Новая контора по борьбе начинает прижимать, а каналы для отмазки еще не налажены.

Они прошли в другую комнату. Мама, как и положено, впереди, шестерка — следом.

— Новые веники не долго чисто метут, быстро изнашиваются. Оглядятся борцы, войдут во вкус, и все — возвратятся на круги свои. Разве что драть станут больше, чем их предшественники.

Григорий Матвеевич рассеяно перекрестился на образа, торопливо пробормотал слова молитвы. Сейчас не до молений — бизнес не терпит промедления, а Всевышний простит. Вынул из потайного кармашка ключи с брелоком, вставил один из них в скважину замка, сбоку иконы, повернул. Портрет какого-то царского вельможи повернулся, открыв дверцу сейфа. Поворот другого ключа и сейф открылся.

— Давай, Пашенька, что там — в портфеле?

Сейф буквально забит пачками денег. Не российскими банкнотами — зарубежной валютой: баксами и «еврами». Черницын покосился на это богатство, глаза у него загорелись. Вот он, пистолет, под рубашкой — угостить Маму свинцом, выгрести из потайного сейфа желанные пачки и удрать на той же моторке…

Нельзя! Бугай услышит выстрелы, поднимет спящих или пьющих боевиков. Лучше дождаться более удобного и, главное, безопасного момента.

— Чего ты замер? Давай выручку!

Пришлось открыть портфель и передать хозяину десяток пачек, аккуратно заклеенных скотчем. Ничего не потеряно, успокаивал себя Черницын, порядок открывания сейфа он запомнил, случай использовать его еще представится.

Укладывая в сейф выручку, Мама говорил, не переставая, не шестерке, конечно, — самому себе. Любил размышлять вслух.

— В следующем году лагерь на острове откроем. Пацанов на сто пятьдесят, не меньше. Надо будет за зиму отобрать по городам и поселкам кандидатов в боевики. Которые еще без гнильцы, неприкаянные. Пора пришла создавать ядро, семена закладывать… Где отчетность?

Положив поверх денег два листка с цифрами и именами, Мама все так же методично закрыл дверку и возвратил портрет вельможи на прежнее место.

— Сейчас пойдём с тобой дышать свежим воздухом… Вот только, просьба одна имеется. Маленькая, с воробьиный коготок. Сделай такую милость — спустись в трюм, глянь Осипова. Ежели оклемался — пусть поднимется. А я пока погуляю по палубе, подумаю, отдохну. Сил нет глядеть на скорбную рожу Катьки. Достала баба своими проповедями до самых печенок-селезёнок.

Черницын понимающе кивнул и полез в трюм. Оттуда несло зловонием, плескалась вода, покрытая тиной, идти можно было только по мосткам, сколоченным на живую нитку из гнилых, не строганных досок. Если не ад, то его преддверие.

Метрах в двадцати от лестницы, ведущей на палубу, за столом, заставленным бутылями, колбами, пробирками при тусклом свете лампочки под жестяным колпаком колдовал Кирилл. Он что-то смешивал, добавляя белый порошок, смачивая его остро пахнущей жидкостью. Бормотал, обращаясь к вырезанному из журнала портрету Моно Лизы.

— Нормально, красавица, все получится. Сейчас мы с тобой такой взрывпакет соорудим, чертям тошно станет. Назовём его в вашу честь, Лизонька: «Букет Абхазии». Нравится? Или лучше — «До встречи на том свете».

Пашка остановился возле лестницы, молча поглядел на бывшего одноклассника. На душе — муторно, будто туда плеснули какую-то гадость.

— Кореш? — увидев «гостя», равнодушно осведомился Кирилл. — Плыви сюда, побазарим. Только гляди под ноги — прохудились мостки в моем «дворце», впору поломать конечности.

— Ништяк, я постою здесь, — нерешительно промолвил Черницын. Почему-то он побаивался узника. — Как живется?

— Терпимо, грех жаловаться… Кто тут у вас работал?

— Был один. Кликуха — Аптекарь. А что? Не нравится?

— Запущено все ужасно. Поэтому и выпускал козел некондиционную дрянь.

Невольно вспомнился немолодой мужик с растрепанной башкой и постоянными жалобными стонами. Очень уж переживал, бедняга, выпуская отраву. В последний раз Пашка видел его висящим в петле, с высунутым языком.

— Не знаю. Клиенты не жаловались, сам не пробовал.

Кирилл брезгливо поглядел на бывшего друга. Будто на зелённую тину под ногами.

— Все верно, дрянь ты не употребляешь — на идеи подсел. И на башли, которые получаешь от вонючей Мамы за то, что лижешь его задницу… Говоришь, был Аптекарь? Куда же он сплыл?

— Не сплыл — повесился на вытяжке.

— Так. Значит, повесился мужик, надышался… Сваливал бы ты отсюда, Павлик — хотя бы ради дочери. Слышишь, мускулистые безбожники бегают по палубе, а ты — под ними… Разве не чувствуешь? Везде — вонь несусветная… И ты тоже провонял…

Черницын сделал вид — не понял. На самом деле понял и… не обиделся. Кирюша прав — везде воняет мертвечиной. От прогнивших досок, заплесневелой воды, проржавелых бортов баржи, от бегающих по палубе угодливых парней…

— Ничего не чувствую. Обычный лабораторный запашек.

— Гниль несет, сладковатой смесью тления и дешевого одеколона. Классический фашистский аромат…

— Кончай травить, Кирилл. Мама просит подняться.

— Ну, ежели просит — поднимусь, пожалуй. Потрепемся с боссом, покалякаем…

Разговора наедине не получилось. В стороне, на расстоянии, достаточном, чтобы во время вмешаться в «дружескую» беседу, стояли три костолома. Или Мама побаивается своего избитого пленника, или решил еще раз продемонстрировать перед «гвардейцами» свою беспредельную власть.

— Хватит валять дурака, парень!

Кирилл настроен агрессивно. А что ему терять, если не Мама ему нужна, а, наоборот, он Маме? Любую грубость стерпит, любое оскорбление проглотит.

— Кто из нас валяет дурня, Григорий Матвеевич?

Мамыкин растерялся, но быстро пришел в себя. Ответил добродушно, будто погладил по голове малыша-несмышлёныша.

— Ну, я — человек серьёзный, занятой, для пустого базара нет времени. Это ты — вольная птица, ни обязанностей, ни работы.

Разговор походил на боксерский поединок. Молодой боксер в весе петуха наскакивал на матерого, выигравшего не одно сражение, ветерана, который отмахивался мягкими перчатками, снисходительно ухмылялся.

— Да ну? Такой весь из себя мощный и всевластный. Все его боятся, все трепещут. А он сам испугался, уже людей крадет…

— Какой ты «людь»? — снисходительно удивился Мамыкин. — Алхимик разве.

— Когда-то я и был юным химиком… И перестал им быть. А вот ты даже на начинающего шахматиста не тянешь.

И снова Мама не возмутился, хотя где-то внутри у него разгорался огонь, который он старательно пытался пригасить. Ибо гнев в задуманном покорении нужного для него человека — плохой помощник.

— Не обо мне речь, Кирилл.

— Речь всегда не о тебе, но всегда упирается в тебя.

Григорий Матвеевич положил на плечо «петушка» жалеющую руку, но Осипов вывернулся, стряхнул ее.

—У хорошего хозяина так должно и быть. Ибо он — голова, все остальные — руки-ноги, — помолчал и вдруг резко спросил. Будто нанес неожиданный удар, который должен сбить противника с ног. — Рыжему сболтнул чего-нибудь?

— Не сболтнул. Я по твоей милости испачкан, изгажен. Кому охота демонстрировать собственную грязь?

— Гляди, Кирилл, держи язык на привязи. Не забывай — мы в одной упряжке.

— Сначала все кости чуть не переломал, теперь для убедительности еще пальчиком погрози.

Огонь внутри разгорался. Он туманил мозги, заставлял сжимать пудовые кулаки. Как бы не разгорелся пожар. Мама мысленно пытался упокоиться, но желанное успокоение не приходило.

— Не, грозить больше не буду. Ни к чему это. Ты не из тех, которые ради собственного живота под удар подставляет родных. А они, твои родные у меня под колпаком. И мать и сеструха.

Кирилл растерялся. Он знал, что Мама слов на ветер не бросает. Значит, мать и сестра уже сидят в другом отсеке зловонного трюма и ожидают решения своей судьбы. Это решение — в его руках .

Григорий Матвеевич будто подслушал мысли пленника.

— Я предлагаю тебе полноценную жизнь, а ты кобенишься, как чистоплюйская институтка. Этого не хочу, того не буду. Противно.

Нет, этот паук не захватил его родных, успокоился Кирилл. Если бы они были на барже, Мама показал бы их узнику, насладился его страхом. Окимовский авторитет нагло блефует.

— Полноценной жизни на чужих костях не бывает.

— Ошибаешься, паря, все стоит и на костях, и на перегнившей плоти. То, что должно вымереть — вымирает, из тлена появляются свежие молодые росточки.

Бугай скучающе зевнул. Развели философию! Подвесить бы упрямца к потолку да обработать дубинками — по другому бы запел.

— Ты торгуешь не естественной смертью — искусственной. Потому что — палач.

— Все это придумано тобой, — миролюбиво, по отечески, промолвил Мама, пропустив мимо ушей слово «палач». — Гибель-порошок, гибель-воздух, гибель-вода, гибель-музыка, гибель-погода. Все в нашей жизни — гибель. Последний виток, Кирилл! Слепой, что ли? Дальше, за последним витком — смена! А хорошую смену нужно готовить заранее, за счет монстров, огромных городов! Так они же сами требуют афтаназии, мы лишь предоставляем востребованную услугу — ускоряем процесс конца света, который перестал быть светом… Кончай привередничать, побойся Бога!

Воспитывая спившегося Аптекаря, Григорий Матвеевич оперировал такими же приемами. Они, эти обманчивые «доказательства», настолько ему пришлись по душе, что он сам поверил в них. Поэтому, обрабатывая непокорного «алхимика», он легко и просто употреблял заученные наизусть фразы и сравнения.

— Я не Бога боюсь — черта, сидящего в тебе, Мама. Потому что Бог добрый, а ты — злой!

— Опять не то говоришь! Добренького Бога нет, он — безжалостен. Особенно, в последнее время. Да и есть причины гневаться.

— Надоело словоблудие! Давай по делу. Чего надо от меня?

Неужели удалось сломать упрямого парня? Мамыкин ободрился, принялся перечислять задачи, которые придется решать последователю Аптекаря. Вообще-то, перечислять — сильно сказано, ибо все проблемы умещаются в нескольких словах. Перевезти на новое место оборудование лаборатории — разобрать, потом собрать. Заново запустить производство самопала и «порошка».

Кирилл покорно согласился: разберёт, перевезёт, наладит.

Легкая победа над своевольным, дерзким парнем насторожила Григория Матвеевича. Снова возникло предчувствие неведомой опасности.

—Хочешь обмануть, да?

— Хочу, — безмятежно признался Кирилл, — но не буду. Потому что ты сам себя с упоением обманываешь. Да и за родственников страшно.

— Правильно мыслишь, молоток! Бояться всегда полезно…

— Точно сказано! Только я не за своих боюсь — за твоих…

Раздражённый авторитет, потеряв терпение, ударил дерзкого парня по лицу. Бугай подхватил его и, награждая пинками и зуботычинами, сбросил в трюм…

Дюбин, как и Мама, метался по городу, не зная, что делать, как поступить? Все попытки ударить по Лавру через его близких, заканчивались неудачами. А резерв энергии, о котором говорил швейцарский эскулап, похоже подходит к концу. Приступы беспамятства все чаще и чаще бросают его в черный туннель, возвращение к реальности происходит все медленней и медленней. «Азбука Морзе», состоящая из подмаргивающих точек и тускло мерцающих тире, не торопится превращаться в светлое пятно.

Рекомендуемые в зарубежной клинике методы лечения уже испробованы. Он горстями глотал таблетки, сбросил напряжение в постели с провизоршой, пытался мысленно воздействовать на поврежденную психику. Облегчение не приходило.

Остаётся единственное средство избавиться от мучений — покончить с Лавром и, как можно быстрей, мчаться в Швейцарию. Иначе ему грозит гибель в проклятом черном туннеле.

Итак, в первую очередь — месть. Что еще? Ах, да, как же он упустил — прощание с матерью. Сыновьих чувств Дюбин давно не испытывал, точно так же, как и дружеских, любовных или обязательных. Все это, по его мнению, не больше, чем отправление естественных потребностей, внедрённое в гены. Но, говорят, что материнская любовь исцеляет, вот и нужно попробовать это «средство», вдруг оно поможет.

Оставив «кадета» за углом, Дюбин медленно прошелся по знакомой улице, от угла до угла. По привычке проверялся. Вдруг его поджидают «гладиаторы» Юраша или парни из охраны Кирсановой? Странно, недавно приехал в Россию, а успел нажить столько врагов!

Убедившись в безопасности, Дюбин вошел в обшарпанный подъезд, поднялся на третий этаж. Звонить не пришлось — ключ от квартиры сохранился, его вместе с личными вещами возвратили выздоровевшему пациенту в швейцарской клинике.

— Кто там? — раздался из спальни старческий голос. — Кого Бог послал? Настя, ты?

Наверно, приходящая служанка, равнодушно подумал Дюбин, вытирая ноги о старенький половик. Постарела мать, раньше обходилась без помощниц.

— Это я, мама…

— Сынок? Господи, какое счастье!

Сейчас примется обцеловывать да всхлипывать, с досадой подумал Дюбин. Ему только и не хватает слюнявых объятий.

— Я не надолго, — предупредил он. — Дела не позволяют рассиживаться.

Женщина, будто слепая, провела чуткими пальцами по лицу сына. С трудом сдерживала слезы. Она знает, как сын не любит плача, называет его «прорывом в канализации».

— Я уже несколько дней места себе не нахожу. Как чувствовала, что ты где-то рядом ходишь, но почему-то не появляешься… Почему?… Вчера утром свечу в церкви поставила во здравие, купила самую большую.… Дошла молитва до Господа, послал он мне сына. Сподобилась…

— Только плакать не надо, мать! — отстранился Дюбин. — Я устал и пришел отдохнуть. Не трави душу, она и без того покорёжена… Ты деньги получаешь нормально?

Помощь матери — такое же естественное отправление, как посещение туалета. Это Дюбин усвоил с детских лет. Сестра из клиники по его поручению ежемесячно переводила довольно скромные по нынешним временам суммы.

— Нормально. Каждый месяц. На почте говорят: какой у вас заботливый сын. Я всякий раз улыбаюсь им, а когда выхожу — реву. Не станешь же объяснять, что бланки переводов заполнены чужой рукой, а сын неизвестно где.

— Вот он, мама, перед тобой.

— Вижу сынок, вижу, милый… Вот только лицо какое-то чужое. Будто не ты…

— Будто не я, — рассеяно согласился сын, думая о своем. Вот-вот грянет очередной, вернее — внеочередной, приступ, каково будет матери видеть его безжизненное лицо?

— Будто вышел из темного леса…

Точно сказано! Вот только — не из леса, из черного туннеля.

— Из леса не выйдешь. Джунгли — внутри нас, мама… Покушать чего-нибудь найдется?

Мать встрепенулась! Глупая баба, болтает невесть о чём, ахает, охает, а ребенок голодный.

— Сейчас, милый, потерпи минутку! Вечером замочила соевые антрекоты, вкус у них абсолютно мясной. Пока ты будешь мыться — разжарю. Это быстро.

— А почему не берёшь натуральные? Денег не хватает? — Дюбин вынул из внутреннего кармана пухлый бумажник. — Возьми сколько хочешь!

— Бог с тобой, сынок! Не нужно! Больше половины каждый раз остается, я их в шкаф складываю. Просто соя в моем возрасте и с моими сосудами полезней мяса. А по цене — одинаково… Сейчас, Женечка, достану чистое полотенце.

Мыться Дюбин не собирается, но забота матери приятная. Отвык он от женской заботы и ласки, превратился в неухоженного, грязного лесного зверя.

Он прошелся по комнатам, провел рукой по книжному шкафу, потрогал подкову, прибитую над дверью, полистал старые школьные учебники и тетради.

— Здесь ничего не изменилось…

— Ничего, — отозвалась из кухни мать. — Только состарилось. Дверцы шкафа вообще не держатся, окна рассохлись. Аж с пятьдесят седьмого стоят без ремонта. И — ничего, терпят. Правда, при южном ветре сквозит, при дожде заливает.

— Не переживай, мама, поставим стеклопакеты…

— Зачем? На мой век и этих хватит. Немножко осталось. Пусть сквозят себе. Я ночью сплю под двумя одеялами — ничего, тепло… Возьми свое полотенце, я им вытирала тебя еще новорожденного после ваночки. Сколько лет прошло, а как новенькое!

Дюбин осторожно взял махровое полотенце и вдруг прижал его к лицу. Он не зарыдал, но почему-то оно стало мокрым. Расслабился, потерял контроль над собой? Если это так — опасность сидит не снаружи — в нем, в каждой клетке организма, в каждом нерве.

Нужно срочно сваливать!

Ни мыться, ни есть соевые антрекоты он не стал. Когда мать ушла в свою комнату отдохнуть, Дюбин собрал свою сумку, положил в нее когда-то самим изготовленный обрез.

— Мама, я ухожу!

В ответ молчание. Он заглянул в комнату, повторил — уезжаю, пора, дела не дают долго отсутствовать. Мать не отвечала. Умерла? Точно! Пульс не прощупывается, не дышит. Отмучилась, бедняга, подумал сын, будто скончалась не мать — посторонний человек. Только не расслабляться, снова приказал он своему меркнувшему сознанию, все там будем, одни раньше, другие позже. Выбрось из головы, слышишь? Забудь!

Положил на тумбочку стопку денег, вышел из квартиры и позвонил по сотовику соседям. Можно было, конечно, позвонить в дверь, но не стоит оставлять следы, которые мигом расшифруют менты. Так и так, ваша соседка скончалась, похороните, деньги на похороны лежат на тумбочке.

Надежда на исцеление исчезла, будто ее не было. Встреча с матерью не помогла, наоборот, ее смерть больно ударила по уже травмированной психике. Остается швейцарская клиника. Но перед поездкой туда нужно расплатиться по долгам, выполнить задуманное мщение.

Кто на очереди? Дюбин задумался, перебирал в поврежденной памяти всех своих противников. Их оказалось на удивление мало, одни отправлены в ад, другие свалили за рубеж, от греха подальше.

Юраш!

После двухчасового ожидания возле подъезда спортклуба, владелец спортивно-бандитского клуба, наконец, нарисовался. Подбежал к машине, веселый , радостный, забрался в салон и принялся лакомиться мороженным.

Все, бывший дружан, пришла пора расплаты, мороженное долижешь на том свете, перед тем, как тебя посадят голым задом на раскаленную сковороду. «Кадет» остановился рядом с юрашевской иномаркой — дверь в дверь.

— Привет, сявка. Я больше не убегаю — догоняю!

Последнее, что увидел Юраш — направленный на него ствол обреза. Пуля, рассчитанная на медведя, снесла ему голову.

Выскочившие на звук выстрела «гладиаторы» открыли беспорядочную стрельбу. Опоздали — киллер уже свернул за угол…

Кто остаётся? Один только Лавр! Мелочь, ерунда, теперь он справится с ним! Сначала — удар в сердце, после того, как он помучается — в голову! Его гибель должна произойти торжественно, под марш Мендельсона. В присутствии многочисленных друзей и знакомых.

Для этого нужно узнать дату и время регистрации брака. Только сделать это осторожно, не навязчиво. Запомнит его регистраторша — сообщит ментам, а это может помешать свалить в Швейцарию.

Хмурая дама встретила посетителя недовольной гримасой на перекрашенном лице.

— Если вы пришли подавать заявление, то без невесты нельзя. Бланки мы на руки не выдаём, не напасешься. Приходите вдвоем с паспортами и заполняйте за тем вон столиком.

В России все изменилось — демократия пришла взамен диктатуры, а вот бюрократы остались. Живучий народ, сколько их не выпалывают — не исчезают. Плодятся, как кролики. Дюбин поспешно изгнал из головы праведные мысли.

— Я не собираюсь жениться…

— Тогда какого дьявола полы топчете, работать мешаете?

Показалось, что рассвирепевшая сотрудница дворца бракосочетаний вцепится в лицо нахального посетителя остро заточенными коготками. Дюбин почувствовал приближение знакомого приступа. Нужно поскорей заканчивать этот базар и сваливать в машину.

— Хочу навести справку…

— Не даем!

— Разумеется, не безвозмездно.

Прозрачный намек на взятку преобразил строгую даму, её лицо расплылось в понимающей улыбке, пальцы зашевелились.

— Слушаю вас.

— Видите ли, я в Москве проездом, и точно знаю, что мой очень хороший друг собирается зарегистрировать свой брак. Не уверен, в вашем ЗАГСЕ или в другом. Сам жених сейчас в отъезде, спросить не у кого. Вся надежда на вас. Очень хочется поздравить новобрачных… Вот возьмите за труды.

Пятидесяти долларовая купюра мигом исчезла со стола. Скорей всего, скрылась в открытом журнале.

— Фамилия вашего друга?

— Лавр… То-есть, Лавриков. Фёдор Павлович. Невеста — Ольга Сергеевна Кирсанова.

Дама отложила не нужный журнал. Поморщилась.

— Помню. Были такие просители. Не дети.

— Совсем не дети, — подтвердил Дюбин, стараясь заглушить злость.

— Сейчас посмотрим… У меня мозги — калькулятор… То есть, компьютер. Записывайте…

В деревенской избе-даче появились главные ее обитатели — Лавр и Санчо. Встречала их, конечно, скучающая в одиночестве Клавдия.

— Явились из острога благородные разбойнички, — научившись у друзей-неприятелей язвительности, она усовершенствовала ее и успешно применяла при любых обстоятельствах.. — Будто знала, наготовила-напекла всякого припаса.

Как всегда, Санчо не остался в долгу. С трудом выбравшись из тесного для мощной его фигуры салона, толстяк пристроил на добродушной физиономии негодование и с места в карьер принялся воспитывать «гражданскую» супругу.

— С каких это пор ты, без моего ведома, ездишь в междугороднее турне?

Клавдия не испугалась грозного тона, подбоченилась и приняла вызов.

— Сама б не сказала, так ты и не заметил бы моего отсутствия. И о смерти жены узнаешь только потому, что любимая похлёбка в кастрюле оказалась слишком густой и не соленой.

Санчо озадаченно поскреб затылок. Подобной отповеди он не ожидал.

— Называется, увиделись после разлуки. Начинается па де-де из оперы «Чио-чио-сан»…

— Тогда не задавай глупых вопросов!

Посчитав инцидент исчерпаным, а противник — посрамленным, толстуха повернулась к Лавру.

— С возвращением, Лавруша…

— Можно было встретить узника более приветливо, без дежурных семейных свар.

— Он первым начал бодаться… Да, ладно тебе изображать несчастного горемыку! Эко событие — посадили, выпустили. Не с Колымы, чай.

Лавр пригладил усы. Будто приготовился целоваться. На самом деле, назревало очередное привычное «бодание».

— Видишь, друг-Санчо до чего я докатился! Твоя половина спит и видит, чтобы меня угнали подальше. И на подольше.

— Западло, конечно, — согласился толстяк, скрывая улыбку. — Вот только Клава любит тебя, даже бельишко купила: три пары кальсонов.

— Не кальсонов — кальсон, неуч, — тоже улыбаясь, поправила Клавдия безграмотного мужа. — Вот отправлю тебя в первый класс — узнаешь почем фунт лиха.

— Кальсоны? — «обрадовался» Лавр. — С завязками? Всю жизнь мечтал! Где они?

— Мне их надо было вывесить на балконе, что ли? Как приветственные флаги? Как и положено, лежат в шкафу. Зачем они тебе летом?

— Хочу убедиться в твоей любви.

— Да отцепись ты от женщины, клещ таежный! — не выдержав, расхохотался Санчо. До того, что на глазах слезы выступили. — Западло бодаться с женщиной… Кстати, компания у нас не полная, какая-то ущербная. Не хватает окимовских братишек.

Узнав, что «братишки» отдыхают в беседке, Санчо заторопился.

— Пойду, приглашу на ужин. По случаю и без случая. С торжественным ужином, надеюсь, нет проблем?

— Накрываем на стол. Потерпи минут десять…

Санчо выразительно облизнулся и пошел в беседку.

А Лавр решил еще раз поговорить с Федечкой. Спокойно, по доброму, без взрывчатых эмоций. После недавнего напряженного разговора, едва не рассорившего их, он дал себе слово быть более покладистым. Должен же сын понять в какую смертельно опасную авантюру лезет, рискует не только своей глупой башкой но и подставляет близких людей?

Когда Лавр подошел к лесенке, ведущей на веранду, из комнаты вышла девушка. Тоненькая, изящная, с детскими косичками и улыбчивым личиком, она напоминала птичку, готовую взмыть в небо и там запеть.

Что-то было в ней знакомое…

Ну, конечно, — Катенька! Его первая любовь, которой он пожертвовал ради криминальной карьеры, мать Федечки, умершая во время родов. В сердце ожила подавляемая боль, заныло чувство раскаяния.

Клавдия многозначительно толкнула его локтем, но он и без подсказки догадался кто эта фея.

— Если не ошибаюсь, передо мной Лера-next… Здравствуйте, юная леди.

Лерка тоже догадалась, что симпатичный пожилой дядечка — отец ее жениха. С нескрываемым любопытством она разглядывала его, начиная с затемненных очков и поседевших усиков и кончая костюмом и даже обувь.

— Здравствуйте, — изобразила она манерный книксен. — Значит, я у вашего сына следующая? Приятно слышать. А кто же первая?

А птичка-то с острыми коготками, усмехнулся Лавр. Как бы не пришлось рыжему муженьку лечить царапины и синяки на своем непомерно разросшимся самолюбии.

— Вы первая и, даст Бог, последняя.

— Спасибо! — снова присела «птичка». — Скажите, откуда аномалия? Почему вы не рыжий?

— Потому что я — седой. У сына мама была рыжей…

— Бывает, — согласилась девушка. — Вы спасёте моего брата?

— Обязательно! Вот только переоденусь, — пообещал Лавр, проходя в комнату…

В горнице — никого, только в кухонном углу возятся Галина и Русик. Что-то режут, жарят, разогревают. Народу собралось много, всех нужно накормить, напоить. Вежливо поздоровавшись, Лавр поднялся на второй этаж. На участке сына нет, на первом этаже — тоже, значит, сидит фанат в обнимку с любимым ноутбуком.

Так и есть — сидит, работает. Пальцы ловко бегают по клавишам клавиатуры, на экране монитора меняют друг друга какие-то таблицы, справки, сводки, от множества цифр устают глаза. Нет, устают не у «оператора» — у людей, наблюдающих за его работой. Бедная Лерка, какая каторга ей предстоит!

Услышав стук открываемой двери, Федечка обернулся. Опять ему мешают работать! То Клавия пристает с горячими пирожками, то Лерка требует прогуляться по лесу, теперь отец заявился. Не дом, а круглосуточная дискотека!

— Чего таращишься? — обиженно спросил Лавр. — Давно не видел?

Пришлось выключить компьютер, закрыть его. Все равно не дадут работать.

— С одной стороны — давно, с другой — совсем ничего прошло.

Недавний узник СИЗО подбоченился, повернулся в профиль, потом — в анфас. Будто поп-модель на подиуме.

— И как я тебе?

— Как всегда — комильфо, папа. Туфельки почем приобрел?

Разговор свернул явно не в ту сторону — какой-то бессмысленный набор фраз. Но прекращать беседу нельзя, рыжий сочтет это отступлением, а бывшему авторитету отступать некуда. Он не привык сдаваться. Но сейчас самое доброе, отеческое наставление легко вызовет очередную нежелательную ссору с непредсказуемыми последствиями.

— Лучше не спрашивай!

— Да уж. За версту видно, что лучше не спрашивать… Я вот сейчас думаю: припасть к твоей груди или пустить горючую слезу блудного сына?

— Это мне следует изобразить старческую благодарность… Ты, на самом деле, нищим остался, все состояние выложил за дурака-папеньку?

— Конечно, Санчо настучал. Врет он. Штаны вот остались, куртка. Короче, всё что успел прихватить. И главное — голова на месте. А она немалого стоит…

Разговор ни о чем прервало появление Ивана. Он спустился со второго этажа, вежливо поклонился.

—Здрасьте, дядя Лавр.

Настоящий пай мальчик, ни следа недавней агрессивности. Ни Лавр, ни Федечка не знали о встрече Кирсанова-младшего с сумасшедшей женщиной, которая сумела несколькими фразами «излечить» его, выбить из башки горькие мысли о кажущемся одиночестве.

— Здорово… сынок. Приятно, что почти все мы в сборе… Мать в курсе?

— Разве вы ей не позвонили? Или — поссорились?

— Нет… Пока нет… Она наезжает на меня по черному — постоянные сроки, ультиматумы… Попробую позвонить…

В беседке гостей не оказалось, они блаженствовали в предбаннике. Мокрые, распаренные, завернутые в простыни, лениво перебрасывались короткими фразами, пили охлажденный ягодный морс.

Вытирая потное лицо, Санчо устроился радом. Началась беседа, далёкая от семейных проблем и неурядиц. Зная о предстоящей поездке на Оку, он интересовался всем, что так или иначе, касается задуманной операции по спасению брата Лерки. Где живет Мама? Где находятся его боевики? Можно ли незаметно проникнуть на дебаркадер или придется прорываться на него с боем? Чем вооружен противник: только пистолетами или имеются более серьёзные средства?

Шах отвечал серьёзно, не скрывая опасности, но и не преувеличивая ее. Шло самое настоящее заседание «военного совета». Боевики Шаха или отмалчивались, или согласно кивали.

— Короче, Коля, завтра, не позднее двенадцати, собирай своих пацанов, — подвел итог Санчо. — Этого… как его дразнят, твоего врага закадычного?

— Кликуха — Сизарь.

— Во-во! Этого самого сизокрылого — к ногтю. Понял?

— Заметано.

Клавдия беспрерывно доставляла в предбанник легкую закуску. Во первых, знала об аппетите мужа, во вторых, ей хотелось, по — своему, по женски, отблагодарить спасителей. Никто, кроме Санчо, не притронулся ни к пирожкам, ни к оладьям, политым медом, ни к нарезанной кулебяке. Только Шах иногда, будто ненароком, пробовал любимые блинчики.

— Где обычно встречаетесь?

— Стрелки бывают только в одном месте — на кладбище.

— А что? — рассмеялся Санчо. — Это самое… очень хорошее место для стрелок выбрали. Никаких тебе транспортных издержек.

«Заседание» прервала Клавдия. На этот раз она появилась с пустыми руками.

— Мальчики! Ужинать!

Толстяк плотоядно облизнулся. Будто голодный кот при виде миски со сметаной.

— Вот это дело! Звучит, как хорошая симфоническая музыка. Поспешим, парни, за стол, а то другие опередят!…

После сытного ужина отец и сын уединились на лавочке, стоящей в зарослях смородины. Лавр нервно курил изжеванную папиросу, Федечка успокаивал его.

— Не волнуйся, папа, не бери в голову. По нотам сыграем, по нотам! Вот только Мамыкин явно не в себе. Предчувствует поражение или затаил что-то опасное…

— Ты не передумал?

— Наоборот, утвердился… Папа, перестань брякать ржавым оружием!

Лавр понял — убеждать, уговаривать бесполезно, даже вредно. Парень убежден в правильности избранного пути, с которого его никакими уговорами не свернуть.

— Тогда послушай… Когда человек привыкает чувствовать себя безраздельным хозяином, у него отказывают мозги, руки и ветрила. Самый здравый человек начинает зарываться. И это опасное состояние. Короче говоря, Мама опасен, очень опасен!

— Но при всей его опасности похищать людей?… Сегодня?… Просто не укладывается в голове!

Самолюбивый, обидчивый и наивный — как все это умещается в одном человеке7 Лавр не то, чтобы удивился — позавидовал. У него никак не получалось такое совмещение. Наивность выжгла трудная жизнь, самолюбием он никогда не болел, а обиду научился скрывать.

— Видишь ли, мальчик, твое «сегодня» кончается за московской кольцевой дорогой. Еще верст через пятьдесят начинается «вчера» или «сто лет тому назад». Учти при наезде на Окимовск…

Лавр хотел добавить еще несколько слов, увязав их с глупым начинанием будущего предпринимателя, но помешала настойчивая трель мобильника.

— Это у тебя, папа. Мне в такой час никто звонить не рискует.

Лавр включил трубку. В ней — трудное мужское дыхание. Будто тяжелобольной человек пытается что-то сказать важное, но ничего не получается — слышны только всхлипы и стоны. Наконец, трубка ожила.

— Привет. Ты где?

Знакомый, до чего же знакомый голос с едва заметной хрипотцой заядлого курильщика! Такое не забывается.

Федечка увидел, как глаза отца залил расплавленный свинец, как окаменело лицо и на скулах набухли желваки.

— Интересуетесь где я? Разумеется, в постели… Кто это? Плохо слышно… Алло! Сигнал не доходит! Если вы меня слышите, перезвоните завтра утром. Я буду целый день в новой квартире… Алло! Алло! — отключив мобильник и спрятав его в карман пиджака, Лавр снял очки и ладонями потер лицо. Желваки исчезли, но свинец в глазах остался. — Дюбель звонил…

— Кто это?

— Помнишь небритого мужика, который сорвал нам семейный обед в забегаловке?

— Я его не запомнил… И что он хочет?

Ольга, вроде, прикрыта, сын — со мной, лихорадочно думал Лавр. Будто решал уравнение с множеством неизвестных. Будет искать? Пусть ищет. А потом наступит моя очередь. Найду и отправлю по месту постоянного жительства — к Сатане!

Федечка терпеливо ожидал ответа. Он уже догадался — отцу звонил не знакомый или приятель — злейший враг. Такой же, как для него — Мамыкин. Но одно дело догадываться, совсем другое — знать.

Немую сцену нарушил Санчо.

— Ну, что, господа хорошие, долго продолжатся ваши посиделки? Это самое… мы едем или разрешается вздремнуть?

— Погоди с дремотой! Русик пусть останется здесь с женщинами. И еще кого-нибудь свистни.

Санчо мигом забыл не только про одолевающий его сон — вообще обо всем. Добродушная физиономия напряглась, превратилась в звериный оскал.

— Что случилось?

— Дюбелек наклюнулся. — нарочито презрительно отмахнулся Лавр. — Интересуется, по каким норкам мышки разбежались.

Санчо покосился на ничего не понимающего Федечку. Ответил спокойно с такой же показной пренебрежительностью.

— До чего же беспардонный тип! Звонит среди ночи… это самое… беспокоит. Мог бы поинтересоваться утром, как поступают все порядочные граждане.

— Не хочет утром. Гордыня заела.

Федечка смотрел на театральное представление, бесталанно разыгрываемого двумя «актёрами», молчал и улыбался. Он уже всё понял: друзья задумали серьёзную операцию, скорей всего, по спасению Леркиного брата. Они, конечно, ничего ему не скажут — поберегут нервы родного и «приемного» сына…

Глава 12

Все готово: машина заправлена, вещи сложены в багажник. Санчо потревожил тайник с арсеналом, взял из него два пистолета и один «калаш». Для серьёзного сражения, конечно, мало, но будет чем отбиться от мамыкинских бандитов. С учетом обещанной Шахом помощи.

Друзья на прощание посидели, обменялись понимающими взглядами и пошли к машине. Шах со своими парнями уже выехал, ему предстоит подготовить свою гвардию, разобраться с Сизарем, отыскать подходы к медвежьему логову.

Сразу уехать не получилось — остановила Клавдия. Толстуха догнала их возле машины.

— Забыли, растерехи! — задыхаясь, она протянула «путешественникам» увесистую сумку.

— Чего это? Даренные кальсоны, что ли?

— Главный для тебя боезапас, — ехидно проворковала женщина. — Бу терброды, консервы, пирожки…Мало ли что, вдруг задержитесь…

Надо же, подумал Лавр, только что плотно позавтракали — на пару дней вполне хватит, а она еще и боезапас собрала. Судя по объемной сумке, на всю компанию, включая парней Шаха.

Санчо проглотил слюну, расчувствовался.

— Ах, ты, моя прекрасная… это самое… Солвейг! Что бы я делал без тебя?

— Умер бы с голоду, Пер Гюнт! Ешь на здоровье.

Лавр с досадой наблюдал прощание супругов. Облизывают друг друга, будто молодые новобрачные! Круглосуточная жратва. Если не бутерброды, то заводы, если не заводы — друг друга. Как только не надоест!

Положив сумку на заднее сидение, так чтобы можно было дотянуться, не выпуская баранку, Санчо завел двигатель.

— Ты комментируешь ход событий? — поинтересовался он. — И как — одобряешь?

— Просто ужасаюсь идиотизму существования.

— Пора бы уже привыкнуть… Куда запропастился рыжий?

На самом деле и Санчо и Лавр знали, где можно искать Федечку. С учетом отсутствия его невесты. Прощаются влюбленные либо на бережку, либо в березняке. Будто парень покидает невесту не на два дня, как минимум, — на год…

Друзья не ошибались — парочка сидела на берегу реки…

Лерка родилась и выросла на Оке. Речка не только находилась рядом с ее родным бараком, она — в сознании, в привычках, в поступках. Иногда гневная, бросающаяся на берег, подмывающая кусты и деревья, чаще — ласковая и добрая.

— Ваша речка совсем другая, — сидя на поваленном дереве, опустив ноги в воду, тихо и задумчиво говорила девушка. Будто стыдливо признавалась в любви. — Как озеро. Убаюкивает.

Федечка еще не освоился с ролью будущего мужа. С другими девчонками все было легко и просто — прижал, ощупал, поцеловал и — наслаждайся. Как выразилась одна из его подруг, не к чему грузить обычные сексуальные отношения. А эта тростинка, принцесса на горошине, с ней приходится обращаться, как с драгоценной хрустальной статуэткой.

— Засыпаешь? — спросил он, заботливо поправляя наброшенную на плечики девушки свою куртку.

— Конечно. Я же еще маленькая, мне положено спать не меньше восьми часов.

— Сейчас уедем — отоспишься.

Лерка кокетливо улыбнулась. Здорово получается у нее — улыбаться! Наклонит головку, поглядит лукаво, и раздвигает пухлые губёшки.

— А в это время мой жених будет штурмовать крепость, которая вовсе и не крепость, а груда консервных банок и пачка каких-то бумажек со степенями защиты неизвестно от чего и от кого. И ради этого штурма он покидает свою Ярославну?

— Я бы плюнул, но тебя и твою маму давят. Сначала хотели мимоходом раздавить нас с отцом. Не получилось. Теперь взялись за вас. Так что, считай этот штурм за тебя… Как бы за достоинство. И еще, предупредить должен. Чтоб ты знала. После всех этих игрищ у меня может вообще ничего не остаться. Совсем ничего!

Головка склонилась к плечу, лукавый взгляд пронизал парня не хуже электрического разряда.

— Совсем ничего — это как понимать?

— Ну, деньги, всякий накопления…

— Федечка, ты, оказывается, дурак. Или специально разыгрываешь?

— Нет, не разыгрываю, говорю серьёзно.

— Тогда серьёзно дурак. Чистый, без примесей. Есть же у вас все Такие дома, машины, одежда. Погреб тёти Клавы я видела. У нас ничего такого отродясь не было. Но мы жили и радовались. Зарплату матери задержат, после сразу за несколько месяцев выдадут, долги раздали, что-то осталось. И — радости-то! Честно! В области у вьетнамцев новые платья покупаем. Кайф! Не в салоне каком-то, не из коллекции текущего сезона, а просто вьетнамские наряды… Ерунда, конечно, внутренние швы ужасные, но немного греет, немного открывает формы. Где надо — закрывает. И — нормально! Иногда лучше, иногда хуже. Как повезет. Я мечтаю, чтоб было лучше. Но если все это становится коллекцией «весна-лето-осень-зима» — делается противно. Ради этого воевать? Гробиться? Ради новой тачки, в которой дизайн покруче и десяток лишних лошадей, лезть под пули тошнотных киллеров? Или ради дворца на каком-нибудь острове, где тебе и мне в общей сложности за всю жизнь месяц жить?… Очень прошу тебя, милый, не становись человеком из коллекции.

— Ни за что!

— Только не смейся, ладно. Главное — ты и я, остальное — тряпочки.

Ну, как тут не обнять наивную девочку, не прикоснуться губами к ее губешкам? Федечка так и сделал. Получив ответный поцелуй, он горячо зашептал:

— Ну, нельзя же так до безобразия стремительно влюбляться — с каждой минутой все больше и больше!

— Вот это как раз можно и нужно!

Беседу влюбленных нарушил автомобильный гудок.

— Не пугайся, это Санчо меня зовет… Я постараюсь скоро возвратиться.

— Уж будь так добр, до твоего возвращения все равно не усну.

—Тогда награждаешься титулом Неспящей Принцессы… Виват, принцесса…

В это время Шаховские «лимузины« мчались к Оке. Водитель мурлыкал какой-то шлягер, Лонг боролся с навалившейся дремотой. Шах менял положение шляпы. Для Николая она не обычный головной убор — сигнализатор его настроения. Надвинута на лоб — гневается, чем-то недоволен. Сдвинута на затылок — удовлетворен ходом событий, радуется. Прижата к лицу — не мешайте, думает.

На этот раз, сидя на заднем сидении машины, Шах размышлял. Волшебная шляпа закрывает лицо. Его не пугала предстоящая разборка, он привык к ним, они стали частью жизни главы полу криминальной группировки. Настораживала непонятная, поэтому — опасная, заинтересованность крутых москвичей.

— Лонг, глаза продери! — приподняв пальцем шляпу, он добродушно толкнул локтем задремавшего приятеля.

— Я не сплю — думаю…

— Вот и я думаю: как бы Лежек не задремал и не впечатал нас в столб или в непохмельного дэпээсника… Знаешь, дружище, мне эта затея начинает нравиться. Борьба за контрольный пакет акций, большие московские боссы, большие деньги. Это вам, джентльмены, не разборка из-за вшивого банно-прачечного комбината, где так любит париться наша элита… Что-то в Окимовске появляется от Чикаго… Слышал о таком американском городе?

— Ну.

— Только в стиле ретро. Классика, классика. Понимаешь, Лонг? Когда ты из Лонга превращаешься, например, в Лонг-Айленд, хотя это уже не Чикаго, а ближе к Нью-Йорку.

— Шах, ты, конечно, Микельанджело, но у меня по географии был трояк. И то — жиденький такой, очень-очень условный.

— Усек. Постараюсь объяснить более популярно. Есть панамка от солнца сатиновая, а есть шляпа-канотье. Тоже от солнца. Чувствуешь разницу?

— Ага! Вот только канотье, кажется, не шляпа, а диван…

— Сплошная темнота, — огорченно вздохнул Николай. — Диван — канапе… В общем, звони Сизарю и забивай от моего имени стрелку.

Лонг почесал в затылке, но возразить не решился. Шах, конечно, друг-приятель, но возражений не терпит.

— Сизый может отказаться…

Николай сдвинул шляпу на лоб. Нахмурился.

— С чего это вдруг? Он стрелки любит.

— Так мы весь его арсенал недавно рванули на даче.

Шляпа перекочевала на затылок. Шах мечтательно улыбнулся. Как и положено, победам он радовался, поражения приносили досаду.

— Тогда был вполне сбалансированный ответ на поджог моей передвижной штаб-квартиры. Лучше не от меня — по поручению Лаврикова. Хрен откажется.

— Ладно, звякну. А вот кто скажет Маме, что мы хотим забрать свой пакет акций, который… ну, совсем, как в Чикаго? Легко попасть под молотки, или — того хуже — в трюм, к костоломам…

Шляпа снова закрыла лицо.

— Подумаю…

Есть о чём поразмышлять. Любой бизнес предполагает конкурентную борьбу, иначе он перестаёт быть бизнесом. Конкурентом Шаха был Сизарь — неповоротливый тугодум, не в меру жадный, но осторожный. Борьба шла за жирный кусок — акции консервного завода, на которые положил глаз и рыжий московский бизнесмен.

Какая-то получается закрученная карусель!…

Запыленная машина остановилась в центре города. После Москвы Окимовск казался деревушкой — одноэтажные домишки, окруженные садами и огородами, вместо водопровода — колодцы. Только на площади высятся два двухэтажных здания — администрация и заводоуправлениие.

— Санчо, тормозни, пожалуйста. Выйду.

Лавр посмотрел на безмятежное лицо сына, хотел было что-то сказать, предупредить, но передумал. Слишком решительный вид у парня — может и нагрубить и пристыдить. Кажется, кончилась отцовская власть, начинается власть свежеиспечённого предпринимателя.

— Папа, не возникай, пожалуйста, — Федечка будто подслушал отцовскую тревогу. — На нас смотрят знакомые бандиты. Конкуренты Шаха… Я вас сам найду в администрации, тут пешком три шага…

— Фёдор!

— Давай без сцен у фонтана, а? Братва смотрит. Не солидно как-то.

Лавр замолчал. Посчитав короткий разговор с отцом успешно завершенным, Федечка с независимым видом пошел к группе, явно встречающих его, парней. После рукопожатий они о чем-то пошептались, что-то обсудили. Видимо, пришли к согласию и направились к отдельно стоящему домику с интригующим названием: «Окское пиво».

Мимо машины проковыляла бабуся с авоськой, набитой пустыми бутылками. По тротуару прошел бородатый мужик. Возле подъезда гостиницы тусовались местные путаны. Возле магазина лежал пьяный. Обычные картинки российской глубинки, мало чем отличающиеся от столичных праздников и будней.

— Вот так вот, — с несвойственной ему угрюмостью пробурчал Санчо. — Запросто. Академический мальчик пошёл на прямой контакт с местным криминалом. Ничего не поделаешь, папин сын. А ты заладил — генетика, генетика. Чего генетика?

— Того самого! — огрызнулся Лавр. — В его ДНК, если хочешь знать, закодирована моя неудержимая храбрость

Санчо покосился на «отважного богатыря» и снова перевел взгляд на вход в пивнушку.

— Уж конечно. А вот твое жлобство почему-то не закодировано.

— Потому что жлобства во мне — ни на грош! Оно — плод твоего отёчного воображения!

Шутят, «бодаются», стараясь заглушить тревогу за судьбу Лаврикова-младшего. Будто Федечка не отправился вместе с парнями пить пиво, а пошел в опасную разведку, во время которой легче лёгкого получить пулю или удар ножом.

Он же сказал, что найдет нас в мэрии, вспомнил Санчо, а мы стоим на виду у всех и любуемся разными бомжами и проститутками. Западло!

— Ну, где искать эту администрацию? — будто проснулся он.

— А ты и не ищи. Памятник с кепкой видишь?

— Вижу…

— Считай, приехали. Памятник с кепкой, если сохранился, лучше любого компаса. Он всегда стоит задницей к администрации… Ориентиры ясны? Тогда — поехали, поехали!…

Санчо послушно врубил скорость…

Разговор в пивном баре был более напряженным. За показным спокойствием ощущалась угроза. расправы. Обычно Федечка чурался спиртного, на этот раз пришлось пригубить из пол литровой «фирменной» кружки. пенистый напиток местного производства, отдающий запахом парфюмерии.

— Нас звали на всеобщий базар только к двенадцати, — с показным равнодушием проинформировал Сизарь. — А ты нарисовался раньше.

Упрёк в не солидной скоропалительности москвича? Ничего подобного — завуалированное желание найти предлог уклониться от двенадцатичасового базара, ограничиться беседой за кружкой пива. Так безопасней.

— В двенадцать состоится главный разговор. Я просто так выскочил из машины, поприветствовать.

Один из двух парней сопровождающих Сизаря закурил и пренебрежительно бросил:

— Мы польщены, милорд… Или как вас еще дразнят?

— Погаси! — приказал главарь и курильщик послушно вдавил сигарету в тарелку с солью. — Сам должен врубиться — человек не любит.

Они обменялись мнениями о погоде, ситуациях на фондовых и валютных рынках, на Лондонской и Токийской биржах, поинтересовались состоянием в разных общественных фондах.

— Надо же! — удивился Сизарь. — Везде все чудесно, и у нас, в Окимовске, — тоже. Я этих акций у обывателей полтора мешка набрал. Без принудиловки — сами добровольно несут, еще и облигации пятьдесят восьмого года норовят всучить, лохи. О чем торжественно и докладываю.

— Наглядный пример того, чем оборачивается своевременный выход на не захваченную игровую площадку.

«Куряка» недоуменно вытаращил глаза.

— Это вы о футболе?

— Нет, о регби, — опередив Лаврикова, ответил Сизарь. — Это мы базарим о регби, когда игра почти без правил.

— Правила определятся в двенадцать, — предупредил Федечка…

Друзья прошли в здание адмнистрации на удивление просто. Сработало старое депутатское удостоверение, предусмотрительно взятое с собой Лавром. Постовой милиционер, увидев «корочки», принял стойку смирно, даже щелкнул каблуками.

Первое препятствие — в приемной. Секретарша, раскинув руки, загородила путь в кабинет мэра.

— Минуточку, минуточку! Вы кто? По какому вопросу?

Санчо растерянно затоптался возле двери, он еще не научился «воевать» со слабым полом. Как-то не приходилось. А вот Лавр не растерялся. Спокойно снял очки, протер линзы, сурово посмотрел на охранительницу покоя главы администрации.

— Челобитных много скопилось?

— А? Что?

Устрашенная грозным видом посетителя, женщина опустила руки. Вдруг пожаловал проверяющий из области или даже — из самой столицы, а она — не пускает. Как бы ее не выгнали, не лишили пусть скромного по нынешним временам, но устойчивого заработка.

— Будьте любезны, честную книгу входящих — на стол. Выйду — проверю. Молодая, а уже ретивая… Испортили девочку…

Опомнившийся Санчо тут же поддержал приятеля.

— Сядь, дочка, и напечатай на компьютере охранную грамоту. Для господина Лаврикова и его телохранителя.

— Я… я попробую…

— Бог в помощь… Прошу вас, Фёдор Павлович, проходите.

Беспрепятственно пропустив важных посетителей, возможно — ревизоров, девушка серой мышкой скользнула вслед за ними. Притаилась в углу. Она, конечно, не рассчитывала на поддержку своего босса и не намеревалась защищать его, ее измучила болезнь всех женщин — любопытство.

Бабкин, как обычно попивал пивцо, закусывал воблой. При появлении нежеланных визитёров он не прекратил приятное занятие. Да и кто может указывать главе администрации, что ему дозволено, а что — запрещено? До выборов почти год, за это время он успеет «исправиться», активной деятельностью замолить допущенные грехи.

— Почему без просу?

Лавр вынул из кармана пистолет, задумчиво проверил его, выщелкнул и поставил на место снаряженный магазин.

— Вы на кого, потрохи, наехать вздумали?

Испугавшись, как бы Лавр преждевременно не пристрелил главу админстрации, Санчо загородил Бабкина.

— Лавруша! Только не горячись, пожалуйста! Вспомни, как Федечка перед тобой на коленях стоял, умолял, чтобы без кровопролития! Ребенок просил тебя за эту гниду, вспомни! Мол, мужик не безнадежный, бывший заслуженный деятель коммунального хозяйства города, потом — директор автобазы с тремя переходящими вымпелами… Только не торопись, прошу тебя, не стреляй!

Побледневший Бабкин прижался к стене. Причитания толстяка испугали его больше, чем направленный ствол.

— Не понял… Вам чего?

— Молчи ты! — зашипел Санчо. — Не зли, овца шебутная! Вопросы он будет задавать!

Лавр подмигнул другу. Дескать, представление только начинается, я еще не вошел во вкус. Подошел к окну, открыл форточку.

— Эй, там, на улице! Приготовьте мешок с молнией. И машину —дверцей к подъезду. Сейчас состоится вынос тела!… Ну, может предварительно малость поговорим.

Бедная секретарша с ужасом смотрела на эту трагическую сцену. Сейчас мужик с пистолетом пристрелит босса, потом вспомнит о свидетельнице преступления. Как пишут в газетах — выстрел в грудь, контрольный — в голову… Господи, спаси и помилуй!

Бабкин тоже был недалек от панического страха. В голове — хоровод из катафалков, вырытых могил, священника, отпевающего невинно убиенного, плачущих женщин.

— Можно, я сяду?

— Нельзя! Не облегчишь душу — ляжешь! — все так же грозно пообещал Лавр.

— Как прикажете, господин бандит… Только учтите: у меня через три минуты назначена встреча с начальником горотдела милиции. Между прочим, в этом кабинете…

В игру вступил Санчо.

— Считай, он уже не начальник, гражданин Бабкин. В федеральном управлении собственной безопасности рассмотрено его дело, сейчас оно передаётся в суд… «Облом» писателя Гончарова читал7

— Нет…

— Я тоже, — неохотно признался Санчо. — Но видел. Вот такой вот толстый роман, — развел он руки. — В два кирпича. А дело на твоего ментовского начальника еще толще. В четыре кирпича. Понял?

Выслушав подобную абракадабру, любой здравомыслящий человек заподозрил бы обман. Наглый и мерзкий обман, рассчитанный на глупца. Бабкин был не умником и не глупцом — человеком среднего уровня развития. Но под страхом, затуманившим мозги и почти парализовавших язык, зашевелились сомнения.

— П… по мое…му вы бле… фуете, това… рищи.

Он все еще сомневается? Придется применить более веские аргументы. Лавр выстрелил в потолок.

Девушка в углу села на пол, зажала уши. Бабкин покачнулся на ватных ногах, но не упал.

— Видишь дыру в потолке? Это калибр моего блефа. Где там секретарь-машинистка?

— Здесь я, — пролепетала девица, поднимаясь с пола.

— Присаживайся. Будешь вести протокол чистосердечных показаний подследственного.

Любитель пенного напитка понял — пора каяться. Ибо, как выражался вождь пролетариата, промедление подобно смерти. Не ожидая дополнительных вопросов, тем более — угроз, загипнотизированный стволом в руке старшего «бандита» и угрожающим выражением на лице толстяка, он поспешно выложил все, что было и чего почти не было.

— Мало, Николай Анисимович! Мало! — Лавр прервал исповедь грешника. — Я знаю и ты знаешь: это только присказка.

— Помилуйте! Весь, как на ладони! Можно сказать, все исподнее наружу. Говорю в присутствие дамы…

Сдерживая смех, Санчо повернулся к секретарше.

— Стриптиз записала?

Девица молча показала блокнот. Говорить она не могла — страх парализовал язык, сковал мысли.

Лавр, не опуская ствол, уселся на стул возле приставного столика.

— Совсем скоро там, на медвежьем острове, начнется… общевойсковая операция. Понял? Все, что ты доскажешь в ближайшие минуты — плюс тебе, все, что утаишь — минус.

— А по минусам воздастся, — добавил Санчо, придав своей добродушной физиономии выражение голодного зверя.

Испуганный до предела Бабкин почувствовал невероятную жажду, которую не погасить ни водой, ни пивом. Один только глоток живительной влаги сможет успокоить его, выведет из стрессового состояния.

— Могу я… выпить?

— Если не цианистый калий — хоть залейся, — усмехнувшись, разрешил Лавр.

— Зачем цианистый? Мне еще до выборов дожить нужно… Я — родимую. Может, за компанию? Под воблочку?

— На разборках не пьём, — все так же сурово Лавр отверг предлагаемую «взятку».

Санчо принюхался, выразительно поморщился.

— Родимый самопал, да? Или все-таки покупаешь казенное пойло? По этикеткам не отличить.

Упоминание подпольной отравы подействовало на Бабкина оглушительной затрещиной. Он вздрогнул и пролил водку на разложенные деловые бумаги. Потакание изготовителям самопала — грех, который никакими молитвам не оправдать. Отстранят от должности, посадят, тогда конец карьере. Не посадят, постарался успокоиться он, Мама за все ответит, у него — гвардейцы, костоломы, немалые сбережения в банках. Откупится или совершит революцию в отдельно взятом регионе.

— Душе на акциз плевать, уважаемые. Тем более — нашенское изготовление лучше казеного. Осуждаете? Зря… Ну, знаю я про самопал. Да, знаю! Хоть какие-то дырки в городском бюджете затыкаются…

Знакомое оправдание, в бытность депутатом Думы Лавриков часто слышал их. Но там были руководители более крупного калибра, их можно было, если не осудить, то хотя бы понять, а эта мелкая сошка пыжится, стараясь превратиться в современный комбайн.

— Песенку про бюджетные тяготы давай снимем с репертуара. Продолжай исповедь. Дальше, дальше!

— В самопале грешен, признаю. А вот к синтетике — ни малейшего отношения…

Сказал и с испугом прикрыл ладонью болтливый рот. Черт дернул за язык! Признался, значит, был в курсе, значит — сообщник!

Лавр переглянулся с насторожившимся Санчо. Так вот чем промышляет Мама! Наркотиками! Правда, Федечка однажды упомянул о каком-то сером порошке, который Петр Алексеевич, покойный мин херц, нашел на складе компании. Но тогда были догадки. Экспертиза подтвердила: наркотик, но почему обязательно Мамыкинский? Вдруг в Окимовке появились другие любители легкой наживы?

Теперь все становится на свои места: Мама — наркоделец немалого масштаба!

Впрочем, какое им дело до торговцев зельем? У них — своя задача: освободить Кирилла, а с Мамой пусть разбираются те, кому положено — менты, госбезопасники и другие органы.

Уловив заинтересованность «бандитов», Бабкин принялся колоться дальше. С таким пылом, что даже ко всему привыкший Лавр удивился.

— Официально заявляю, под протокол! Она, эта синтетика, самому — кость в горле. Но попробуй, выступи. Он же заткнёт глотку — моргнуть не успеешь! Кому угодно заткнет раз и навсегда.

— Вот это уже теплее, — миролюбиво поощрил стукача Лавр, спрятав пистолет под куртку. — Похоже не на присказку, а на сказку.

Санчо тоже улыбнулся.

— Я бы уточнил — уже котлета, а не пустой гарнир… Дочка, — обратился он к пришедшей в «рабочее» состояние секретарше, — вместо «он», пиши, пожалуйста, «Мамыкин». Это самое… для полной ясности.

Девушка понимающе кивнула и, и прикусив кончик розового язычка, занесла просьбу толстяка в «протокол». Она вообще старательно стенографировала все происходящее в кабинете: вопросы, ответы, передвижения по комнате, покаянные вздохи допрашиваемого, ехидные замечания «следователей».

— Кстати, милейший, — Санчо повернулся к Бабкину, брезгливо поморщился, — Надеюсь, у администрации имеется катер?

Бабкин непонимающе заморгал. На самом деле — притворялся. Он отлично понял, для чего «бандитам» понадобилось водное средство передвижения. Не для рыбалки или прогулки — для поездки к Мамыкину. Голова лихорадочно заработала, перемалывая множество вариантов ответа. Отказаться — пристрелят, им это сделать — легко и просто. Привыкли. Ответить положительно? А вдруг Мама вывернется, откупится и захочет рассчитаться с «предателем». Для него это тоже просто.

— Не понял? — огорченно вздохнул Санчо. — Чему только вас в школах учат… Нам… это самое…нужно, как можно скорей попасть в логово зверя.

— А-а! — обрадовался Бабкин. Вот оно, нужное решение, казалось бы, неразрешимой проблемы! Бандитский налёт, захват воздушного судна, он ничего сделать не успел, хотя и пытался. — Имеется гидросамолет…

— Завернёшь его?

— Да берите! Правда на нем только господин Мамыкин катается… Чего там вы с ним не поделили — понятия не имею.

До того разошелся стукач, что достал из ящика стола крупномасштабную карту района и показал на небольшой островок в излучине реки, то самое звериное логово, куда, неизвестно для чего желают попасть «бандиты».. И тут же добавил, что господин Мамыкин то проживает у себя на дебаркадере, то проводит время на острове. Поэтому он, дескать, не может сказать, где сейчас находится городской спонсор.

— Не прибедняйся, Николай Анисимович, имеешь ты понятие. Приятно разговаривать с понятливым человеком… Итак, переходим к экономической составляющей нашего наезда… Санчо, где ребёнок? Пообещал быть в администрации и почему-то не приехал.

— Сейчас позвоню, — тоже обеспокоенный непонятным отсутствием Федечки, толстяк достал трубку и принялся отщелкивать на кнопках какую-то мелодию.

А Лавр продолжил препарировать главу городской администрации. Внешне спокойно и доброжелательно, но в глубине каждого слова притаилась угроза. Николай Анисимович, нюхом изворотливого чиновника, уловил грозящую ему опасность, отвечал быстро и максимально угодливо.

— Допустим, господин Бабкин, ты остаешься на месте. Без участия органов следствия и дознания…

— Хорошо бы, чтобы без… Извините, перебил…

Лавр не отреагировал на извинения «подследственного», он с тревогой смотрел на друга, снова и снова набирающего номер мобильника сына.

— Не отвечает ребенок, — Санчо опустил трубку. — Говорят, абонент временно не доступен, перезвоните позже…

Неужели произошло что-нибудь не предвиденное? Арестовали мальчика менты или наехали гвардейцы Мамыкина? Не должно быть, сам себя успокаивал Лавр, Федечку опекают шаховцы, а у них имеются свои люди и в милиции, и в логове Мамы. Они гарантируют полную безопасность гостя. Но почему тогда сын молчит? Заболел, или — сбой в сети?

— Ничего, — Лавр поднялся со стула и заходил по комнате, — справимся без него. Не такая уж великая наука — весь этот их монитаризм. Крепче берипартнера за глотку — и все дела… Мы ведь с вам партнёры, Николай Анисимович?

Бабкин встрепенулся. Слово «партнёр» звучит намного приятней «подследственного» или даже «обвиняемого» по множеству статей УК.

— А как же иначе?

— Тогда делаем еще одно допущение. Твой фактический хозяин сходит с горизонта. Ну, нет у него больше чужих пакетиков, нет рычагов управления заводом. Что тогда остаётся?

— Действительно, что остаётся? — недоуменно развёл руками Бабкин. — Братва, что ли, будет управлять предприятием?

Николай Анисимович в очередной раз притворился ничего не понимающим лохом. На самом деле, он усек — московским воротилам пришлась по вкусу окимовская «консерва», вот они и прислали полномочных своих представителей с задачей заграбастать под свой толстый зад доходное предприятие. Назревает схватка двух криминальных группировок.

Лавр охотно подтвердил догадку чиновника.

— Заводом будет управлять не местная братва — столичные солидные профи. А братва отдаст свои бумажки новому доверенному лицу по любви и согласию. Этот профессионал за год-полтора превратит твой занюханый городишко в процветающий Клондайк. Без дураков.

Незавидная роль «дурака» нисколько не обидела Бабкина. Пусть назовут его как угодно — макитрой, пустым горшком — лишь бы в печь не сажали, оставили на сегодняшним доходном месте. Во время прошлой выборной компании он всего наслушался — выдержал, не отступил, с помощью Мамы оседлал нынешнюю должность. И не прогадал. Свидетельством выгодности занимаемого поста — два шикарных коттеджа, один из них записан на жену, второй — на новорожденного сына.

— Ну и?

— Ну и остаётся выровнять пропорции. Четверть пакета акций «Империя» уже имеет, столько же, так и быть, оставим за администрацией. Все остальное — вынь и положи по рыночной стоимости.

Предложенное решение школьной арифметической задачки в принципе вполне устраивает Бабкина. Особенно, если учесть, что причитающаяся администрации скромная четвертушка фактически будет принадлежать лично ему. Но нужно расставить все знаки препинания. Во избежания возможных в последующем недоразумений финансового порядка.

— Остальное — не так уж много. Всего несколько процентов.

Жадность фрайера сгубила, презрительно подумал Санчо. но высказался более культурно.

— Для тебя, Бабкин, это очень много! За несколько несчастных процентов ты сохраняешь и жизнь и кресло!

— Все, аукцион закрыт! — Лавр снял очки, подмигнул Санчо. — Детали, нули, запятые — в рабочем порядке.

Взяв из рук девушки «протокол заседания», он внимательно прочитал его и придвинул к Бабкину. Тот подмахнул, не читая. Во первых, доверял секретарше, во вторых, понимал бесполезность дальнейшего торга. Девушка в свою очередь поставила свою подпись.

— Значит, убивать не будете?

— Тебя, что ли? — удивился Лавр. — Зачем?

— Почему бы и не меня? Посмотришь телевизор — так центровые авторитеты очень даже безжалостные. Там расстреляют, здесь взорвут…

Говорит равнодушно, будто уже смирился со своей судьбой.

— Эх Бабкин Николай Анисимович… В конце концов, мы смотрим телевизор и книжки читаем не для того, чтобы понять — как и за что надо убивать. А для того, чтобы понять, наверно, как жить. Или хотя бы поверить в то, что жизнь вообще чего-то стоит, даже если совсем погано вокруг… Подписал? — Бабкин утвердительно кивнул. — Тогда —до встречи. И с транспортом — побеспокойся, пожалуйста… Через пару часов чтоб был готов к вылету.

— Само собой. Звоню при вас. Летун всегда в готовности, — поколебался и задал главный для него вопрос. — А все эти протоколы и досье?

Лавр демонстративно спрятал бумаги в портфель, кивнул Санчо. Отвечай, мол, на глупый вопрос вместо меня, сил нет разговаривать с этим идиотом от рождения.

— После завершения сделки получишь из рук в руки.

— И еще вот что, — Лавр все же не удержался от прощального напутствия. — Сейчас отключи всю связь. Потом… Шел бы ты с работы — от греха и от Мамы.

Бабкин благодарно улыбнулся. До чего же понимающие люди, эти москвичи! Действительно, донесут Маме стукачи о слишком длительном пребывании в кабинете главы администрации каких-то подозрительных посетителей — жди грозы с раскатами грома и сверканием молний. Эти «бандиты» помиловали, мамыкинские костоломы не помилуют. Их хлебом не корми дай позабавиться плетками или плоскогубцами.

— Спасибо за добрый совет. Обязательно уйду… в небольшой запой. Это ни у кого не вызовет подозрений. Потому что привыкли…

Трубка Федечки по прежнему не отвечала. Заладил оператор — абонент временно недоступен, позвоните позже! Когда это позже? Дождаться выноса тела, что ли?

В пивнушке подтвердили: да, был такой рыжий, пил пиво, о чем-то разговаривал с парнями явно бандитского обличья, потом — ушел. Шаховские ребята недоуменно разводили руками. Дескать, все время держали Лаврикова под контролем, куда он мог исчезнуть — неизвестно.

Только одна престарелая бабуся — божий одуванчик — прошамкала о том, что похожего паренька увезли в машине патлатые греховодники. Он не сопротивлялся, не кричал, не звал на помощь.

Значит, все же — Мама!

У Лавра в глазах появился уже давно знакомый Санчо расплавленный свинец, на скулах вспухли желваки. Свидетельство того, что бывший авторитет находится на крайней степени гнева, предварявшего карающий выстрел.

— Успокойся, Лавруша, не трави душу. Найдем твоего сынка… это самое…, обязательно разыщем живого и здорового…

Не отвечая, Лавр пошел к машине. Санчо поспешил за ним…

Глава 13

Григорий Матвеевич, наконец, окончательно определился — переехал на остров. Вместе с собаками, избитым Кириллом и гвардейцами. Жилой дом, построенный в виде корабля, с палубами, трапами кмнатыми-каютами, почти готов, остались мелочи,. Казарма для гвардейцев готова на половину — оштукатурена, но не покрашена. Условия, конечно, не такие, как на дебаркадере, но Мамыкин считал себя в некотором роде аскетом, не обращающим внимания на жизненные неудобства.

Главное безопасность и бизнес!

Что касается безопасности, то ее уровень на острове значительно выше, чем на дебаркадере. Три гвардейца днем и ночью обшаривают биноклями водную гладь, дежурная смена отдыхает в обнимку с автоматами, два гранатомёта нацелены на единственную удобную бухту.

Полная гарантия — не наедут и упрямый парень не сбежит. Все лодки заперты на замок, с катера снято магнето. Разве только Кирюха в рыбу обернётся.

Пленника поместили в подвал, туда, где временно располагается пока не работающая лаборатория. Несмотря на все старания костоломов, им так и не удалось выбить из парня упрямство. Но ничего, поголодает пару деньком — на коленях приползёт, голодным волком завоет.

На этот раз Екатерина поехала вместе с мужем. А как иначе? Не зря в народе говорят — куда иголка, туда и нитка. Малость поартачилась, поплакала. Еще бы не плакать, когда богомолку увозят далеко от любимого монастыря. Пришлось Григорию Матвеевичу показать мужской характер — стукнуть кулаком по столу, повысить голос. Подействовало — богомолка поникла и сдалась.

И все же, что-то не заладилось — молчит, старается не показаться мужу на глаза. А если и заговорит — одними молитвами, псалмами и проповедями. И спит отдельно от супруга — запирается в комнатушке рядом с кухней. Будто она не полновластная хозяйка — кухарка или служанка. И давит, давит на сознание.

В остальном — полный семейный порядок — обстирывает, кормит, убирается. То, что спят они в разных комнатах — не беда. Во первых, уже немолодые, молодость отыграла свои песни, пора и честь знать. Во вторых, для удовлетворения физиологических потребностей организма у Мамыкина имеется любовница, которую он навещает два раза в неделю. Стукачи доложили хозяйке, поэтому она и бесится? Тоже не страшно, пусть сетует на свое поведение. Мужчина по своему предназначению — самец, бык-производитель, его удовлетворять надо, а не каяться в грехах и не направлять грешника на путь истинный.

Хороший супруг время от времени обязательно должен качать права, то есть воспитывать свою половину. Неважно за какие грехи — плохо выглажена рубашка или пересолен суп. Главное — наказать. Нет, не физически — морально.

Вот и сейчас…

На столе, накрытом для чаепития, отсутствует сахарница. Мелочь, конечно, но она, эта мелочь — повод для очередного воспитания. Безобразие! Неуважение главы семьи!

— Сахар где? — негромко осведомился Григорий Матвеевич, накачивая раздражение. — Почему на столе отсутствует сахар?

Молчание. Молится она или не хочет выходить к столу?

— Екатерина, кому говорю?

Наконец, услышала. Вошла с сахарницей в руках, черный платочек надвинут на лоб, такое же черное платье застегнуто на горле, лицо бледное, измождённое. Постится, что ли? У Мамыкина сжалось сердце, появилась несвойственная ему жалость. Все же столько лет они вместе, единственного сына похоронили…

— Не кричи, пожалуйста.

— Я вовсе не кричу. Просто не привык пить чай без сахара, — тихо оправдался Григорий Матвеевич, будто извинился перед женой за неизвестно какое преступление.

— Кричишь и не замечаешь. Смотришь на свой большой портрет, и решил, что сам такой…

Однажды Окимовск посетил известный московский художник. Сейчас не упомнить — проездом или по делам? Григорий Матвеевич заказал ему свой портрет, размером полтора на два метра. Уплатил немалый аванс. По мнению Черницына босс выглядел на портрете, как живой. Вот только не матерится и не двигает густыми, как у Брежнева, бровями. Позже Мамыкин сам увлекся живописью, изобразил на громадном полотне самого себя этаким гетманом Скоропадским, в мантии и с булавой в руке. Вместе с другим имуществом оба портрета доставили на остров и повесили в столовой, она же — гостиная.

— Разве не похож? — горделиво спросил Мамыкин глядя на портреты. — По моему один к одному…

— Похож. На злого таракана, который всех пугает своими усищами…

Странная у бабы фантазия! Григорий Матвеевич машинально ощупал верхнюю губу, начисто лишенную растительности.

—… которых на самом деле нет, — грустно улыбнувшись, закончила женщина. — Одна фикция осталась. И — фанаберия беспредельная.

— Уйди! Не зли меня!

Женщина не испугалась, не отшатнулась, наоборот, склонилась к мужу. Горячо зашептала:

— Уйдём вместе. Совсем уйдём, Гриша. И — с чистого листа. Вдруг еще не поздно, вдруг получится?

Злость исчезла, вместо нее жалость и недоумение. Окончательно у бабы поехала крыша — бормочет, сама не знает что. Вся жизнь Григория Матвеевича — в его бизнесе, в зеленных стопках, которые хранятся в потайном сейфе, в любимых собачках, в немалой недвижимости, в привычке повелевать. Бросить все это, превратиться в обычного, задолбанного житейскими проблемами обывателя?

— Что ты говоришь, Катя? Подумай…

— Денег на две жизни хватит, если — вдвоем, — не обращая внимания на возражения супруга, продолжила шептать Екатерина. Будто разговаривала не с мужем — с Господом. — Нам отпущено по одной жизни каждому. И той осталось совсем немного. Зачем этот непосильный груз, планы великие, какие-то придуманные задачи? Ты пустоту внутри себя заполняешь обманом. Как этот твой портрет. Который сам с себя рисуешь.

Все что сейчас говорит жена, Мамыкин и сам знает. Часто бессонными ночами кается, сам себе даёт слово изменить жизнь, но по утрам приходят совсем другие мысли, и он с насмешкой вспоминает ночные покаяния.

— Что ты прицепилась к портрету, Для удовольствия пишу.

— Нет, Гриша, опять для обмана. Иллюзию создаешь, будто ты есть. А настоящего Мамыкина уже давно нет…

Опять она озвучивает ночные мучения, с досадой подумал Григорий Матвеевич. Ведь, на самом деле, он есть и его нет. Единство противоположностей. Фантасмагория какая-то, мистика!

— Я есть, — неуверенно заявил Мамыкин. — И обет тоже есть. Отомстить за мальчика… Крест на мне…

— Крест бывает и от лукавого. Одумайся, Гриша…

— Нет!

Ярость затопила сознание. Его пытаются лишить смысла жизни? Никогда всемогущий Мама не превратится в ничтожество, никогда он не станет унижаться, выпрашивать подачки!

— Тогда я одна. Совсем одна. Ничего твоего мне не надо. Память о сыночке осталась — не запачканная идиотской местью, лютостью твоей… И этого мне хватит… Прощай, Гриша, ухожу…

Мамыкин проводил жену взглядом, в которым смешалось горечь и уверенность в своей правоте. Снова единство противоположностей. Никуда она не денется — съездит в свой любимый монастырь, помолится и, успокоенная, возвратится к мужу. И не только к нему — вернётся к богатству, к возможности тратить деньги, не считая …

Горько сладкие размышления прервало телефонное мурлыканье. Докладывал Чертило, такую кликуха приклеили юркому, ловкому гвардейцу. В городе появился рыжий бизнесмен. Новость — так себе, на тройку с двумя минусами. От кормушки так просто не отказываются, а консервное предприятие — самая настоящая кормушка. Лавриков-младший должен был появиться, вот он и приехал. Наступил последний раунд. И Мама обязательно его выиграет. Не по очкам — нокаутом.

Только одно настораживает — встреча московского бизнесмена с Сизарем. Какая там настороженность — обычное любопытство. Поджарят костоломы пятки рыжему, повыдергают ноготки — сам расскажет всё, что было и что должно было быть.

— Надоел мне рыжий пацан. Возьмите его — побазарю. Придется брать без Пашки, он у меня, не успеет подскочить…

Пока на верху происходили эти события, в подвале Кирилл занимался своим делом — изготавливал взрывпакет, с помощью которого он уничтожит этот клоповник. Под рукой — ни подходящей литературы, ни записей в тетрадях, которые он по глупости сжёг в сарае. Приходится рассчитывать на память и на смекалку.

Растирая порошки, смешивая реагенты, Кирилл думал о матери и сестре. Удалось ли им избежать пленения или они сидят в другом отсеке этого подвала? Если сидят, то он взорвет их вместе с Мамой и его гвардейцами… Нет, мать и Лерка успели сбежать, иначе их посадили бы рядом с ним. В качестве аргумента, который должен заставить «химика» запустить чёртову лабораторию.

Когда заскрипела плохо смазанная дверь, он быстро убрал колбу и коробку с порошком, растянулся на скамье. Дескать, я отдыхаю, к тому же сегодня — не приёмный день. Увидев вошедшего Черницына, Кирилл поднялся со скамьи, окинул нежданного визитера вопросительным взглядом.

— Ну?

Пашка не сел рядом, остался стоять возле стола. Он был настроен на серьёзный разговор, который должен изменить его судьбу. Без помощи Кира не обойтись, сам он ничего не сделает. Вот и пришел…

— Долго ты намерен копаться?

— Ровно столько, сколько надо. А что, приспичило?

Дальнейший разговор происходил шёпотом .

— Давай-ка, ускорься. Рвануть весь этот корабль дураков смог бы? Капитально рвануть, чтобы все — на дно.

— Чего это вдруг?

— Сам же советовал линять. В школе мы с тобой, вроде, в друзьях ходили… Вот и рванём вдвоём. К тому же, есть на что сваливать…

— Предаёшь, значит?

— Мечется Мама на пустом месте, ошибается без всякой нужды. Это уже клиника, Кир. А на мне — семья…. Подумай, дружан, прикинь…

Черницын вышел из подвала, запер дверь. Дружба дружбой, а про замочек не забыл, ехидно усмехнулся пленник. Прикидывать нет нужды, все уже продуманно и решено. Вот только почему не приехал рыжий дружок Лерки? Забыл о своём обещании или — в дороге?

Федечка ни о чем не забыл. Он в это время медленно шел по улице и мысленно строил планы окончательного покорения консервного завода. Он не знал, даже заподозрить не мог, что его пасут. Когда до здания администрации остался всего один квартал, рядом с ним остановилась запылённая иномарка. «Вольво» или «рено» — молодой бизнесмен слабо разбирался во множестве марок зарубежных «тачек», заполонивших российские дороги.

Он не успел позвать на помощь — марлевый тампон, пропитанный вонючей жидкостью прижат к лицу, руки связаны. Ковыляющая мимо бабуся только охнула и заспешила подальше от бандитской разборки.

Очнулся Федечка только на острове. Лежит в полутёмной каморке на полу, над ним наклонился ухмыляющийся Мамыкин. Он доволен — опасная операция прошла без сучка и задоринки. Первая победа обязательно повлечёт за собой другие, более впечатляющие.

В стороне опирается на палку Черницын. Босс окончательно сбрендил, похищение московского бизнесмена, сына бывшего авторитета и депутата так может отозваться, что волосы на башке зашевелятся.

— Что, молодёжь золотая? Оклёмываешься? Как в сказке, да? Одно мгновение — и золото оборачивается куском дерьма? Ведь изрёк твой любимый поэт довольно примитивную рекомендацию. Помнишь? «Полезней мудрость, чем глупость …». А вы глупите, глупите…

Говорит негромко, с торжеством и с наслаждением. Слова с трудом пробиваются в сознание пленника, все еще заторможенное содержимым марлевого тампона. Валяться на полу возле ног Мамы — до чего же унизительно. Федечка попытался подняться на ноги — не получилось.

— Ну? Узнал? А то здесь освещение плохое.

Узник, или заложник — не разобрать, ответил стихами любимого поэта и драматурга.

— «И всё-то дни свои он ест во тьме, и много скорбей, и болезней у него, и злобы…»

— Значит, оклемался…

Григорий Матвеевич еще раз злорадно ухмыльнулся, вышел и запер дверь…

Машина осторожно съехала с асфальта на просёлок, ведущий к кладбищу. Санчо напряжённо оглядывал придорожные кусты. За любым из них может прятаться автоматчик или «пистолетчик».

— Куда мог деваться этот паразит?

Лавр бросался из одной крайности в другую. Сына мог похитить вонючий окимовский главарь, мог захватить Сизарь…

— На стрелке объявится с пацанами, — неуверенно промолвил Санчо, стараясь не смотреть Лавру в лицо. Он был уверен, что произошло самое страшное. Сейчас за меньшее прегрешение врывают либо расстреливают, а Федечка покусился на целый завод. — Найдем паршивца.

— Почему не позвонил?

— Потерял трубку. Забыл в пивнушке…

— На него не похоже…

Тревожные вопросы и успокоительные ответы на фоне потряхивания на выбоинах и ухабах выглядели этакой детской игрой в скороговорку. Карл у Клары украл кораллы…

Пока Лавр и Санчо добирались до цели, там уже стояли парни Шаха. Решительные и угрюмые, они прятали под рубашками и блузами пистолеты и автоматы. Шах в стильном летнем костюме с белоснежным платочком в нагрудном кармашке и с неизменной шляпой-указателем на голове, равнодушно оглядывал надгробья.

Переваливаясь с боку на бок, по стариковски хрипя, подкатил старый ПАЗик.

— Кладбище! Конечная остановка.

Кондуктор-философ, презрительно подумал сын адвоката. Такого еще не наблюдалось. Впрочем, рассуждения на эту тему придется оставить на будущее. Если, конечно, оно, это будущее, состоится.

Наконец, появилась команда конкурента.

Две группы — Шаха и Сизаря стояли друг против друга, обменивались угрожающими взглядами, слышалась многоступенчатая матерщина. Но оружие еще молчало. Оно «заговорит» на заключительном этапе стрелки, если не будет достигнуто согласия. Или хотя бы видимость согласия.

— Ну? — с показным равнодушием, смешанным с пренебрежительностью, спросил Шах.

— Баранки гну! — в тон ему ответил Сизарь. — Ты зачем, Коля, мой погреб взорвал? Мы на частные владения не договаривались! Там же не только тротил и пластит хранились, там стояли огурчики малосоленые. Двадцать четыре банки! Вернётся из деревни Любка — замочит и тебя и меня!

— А вагон мой, штаб-квартиру на колёсах кто в воздух поднял, Или это не частное владение с дорогой мебельной обстановкой! — немедленно парировал Шах, нащупывая под пиджаком рукоятку пистолета.

— Рельсы — народное достояние, усек? У тебя на вагон свидетельства о собственности не было ни хрена! А вот у меня оно есть — на огородный участок. Заверенное и юридически правильное…

— В гробу я видел твое свидетельство вместе с тобой и огородом!

— Чего, чего?

— Чего слышал, голубок!

Все, соглашение не достигнуто, пора переходить к более решительным действиям. Оружие уже не прячется под одеждой, нацелено на противников, вот-вот грянут выстрелы, прольётся кровь…

— Ша, детишки! — закричал Санчо, выбравшись из тесного салона. — Базар продолжим на дружеской волне!

Неожиданное появление толстого миротворца, будто отрезвило участников стрелки. Оружия они не спрятали, но держали его в опущенных руках.

— А это что за поц? — презрительно осведомился Сизарь. — Или — будущий покойник?

Упоминание еврейского имени широко известного органа мужской системы воспроизведения себе подобных разозлило Санчо, довело его до точки кипения.

— Я те щас дам поца! Я те уши-то надеру! Нехорошие слова теперь по закону употреблять западло… Спрячь волыну, кому сказано!

Огорошенный Сизарь послушался. Его братва, в свою очередь, убрала стволы. Кое-где послышался нервный смешок, раздались смачные выражения в адрес миротворца.

— Пользуясь случаем, что все собрались вместе, господа-товарищи — более спокойно продолжил Санчо, — позвольте представить бывшего вора в законе, бывшего депутата нижней палаты представительного органа власти, а ныне президента московского акционерного общества закрытого типа «Красный выстрел» господина по кличке Лавр. Прошу выслушать его и не аплодировать.

Противостоящая братва встретила перечисление постов и рангов будущего оратора с должным пониманием и с нескрываемым уважением.

Лавр остановился между двумя группировками, укоризненно покачал головой. Кто-то беззлобно, кто-то всё еще настороженно ожидал продолжения.

— Ай-яй-яй… Стыдно, ребята, видеть всю эту одноклеточную возню в первой декаде двадцать первого века. Даже как-то неловко… Из за чего базар? Ша, тихо, ответов не требуется. Мой вопрос не более, чем риторическое обращение, ясно?

Сизарь недоуменно заморгал — риторика выше его понимания, ее ни на зуб не взять, ни в постели с телкой опробовать. Более развитый Шах, показывая одобрение, сдвинул шляпу на затылок.

— Никакой особой риторики не нужно для понимания простой вещи — доколе? Доколе, я спрашиваю, западные инвесторы будут относиться к нам, как к дикой необузданной шпане, как к степным варварам, которые двух слов ни по русски, ни по английски связать не могут! Чуть что -хватаются за стволы имени товарища Мосина образца одна тыща восемьсот какого-то года… Стыдно и позорно! Врубитесь сами!

Санчо незаметно для окружающих выразительно толкнул «оратора» в спину. Что ты несешь, мол, давай ближе к Маме. Лавр отмахнулся. Не тот момент, главное сейчас не допустить кровопролития.

— Я это к чему? К тому, что назрел момент, когда центр не может более безучастно наблюдать за тенденцией всеобщего раздрая на местах. Когда здоровые, молодые, но ни фига ничему не обученные силы — хотят они этого или не хотят — стравливаются друг с другом отдельными личностями в сугубо корыстных целях!

— Скажи еще про «разделяй и властвуй», — подсказал Санчо.

— Во-во! Именно! — одобрил Лавр. — Вас сознательно разделяют, чтобы властвовать и стричь шерсть, собирать хлопок, рвать глотки, вывозить бахчевые культуры. И все это — чужими руками… Я понятно изъясняюсь?

Сизарь потупился, Шах сдвинул шляпу на лоб. Первый ничего не понял, второй понял, но возразить или поддержать не решился —слишком уж колючая тема.

Настало время пристегнуть к разговору Маму.

— Сейчас станет понятно. Вам Мамыкин за доли в консервке сколько отстёгивает?

— Когда как, — признался Сизарь. — В общем — гроши.

— А вы ему со своих операций?

— По двадцать процентов, — буркнул Шах, закрыв полями шляпы глаза.

— И только попробуй зажилить! — подхватил Сизарь.

— Вот видите! Эти средства идут в какой-то общественный или паевой фонд, решают какие-то ваши социальные программы? Или вкладываются куда-то, чтобы обеспечить вам достойную старость? Если, конечно, вы доживёте до старости… А больничные? А фронтовые? А за ранение?

Общее молчание. Никто не матерился, не возражал, но и не соглашался.

— Вот и все, пацаны. Политика Мамы — деспотичная политика удельного князя, когда что хочу, то и ворочу. Она больше абсолютно не канает в ногу со временем. Политика, противоречащая экономическим интересам, это не политика, а фуфло. Надо делать передел. И делать это быстро, потому как Ольга Сергеевна…

—Заткни фонтан, Лавруша, — снова толкнул Санчо друга. На этот раз — более болезненно. — Это — из другой оперы.

— Действительно… Виноват… Так вот, — снова обратился он к ожидающей продолжения братве, — для решения этой задачи мы и собрались…

Как принято говорить в таком случае, переговоры произошли в дружественной обстановке и завершились полным согласием сторон. Аплодисментов, объятий и радостных восклицаний не было, но кровопролития — тоже…

Теперь — к самолёту! Мама, небось, ждет не дождется появления отца похищенного рыжего бизнесмена. Лавр, с таким же горячим желанием, мечтает придушить местного авторитета.

Возле пирса покачивается на воде небольшой гидросамолет. Рядом с ним храпит мужчина средних лет, Ему снится что-то не совсем приятное — вздрагивает, стонет, чешется. Санчо переступает с ноги на ногу. Будить храпуна как-то не солидно, ожидать, когда он проснется — терять дорогое время.

Наконец, решился.

— Алло! Танго-один! Я — Танго-два! Приём!

Спящий открыл один глаз, помедлил и открыл второй.

— Амиго, не подскажешь, где пилот? — максимально доброжелательно спросил Лавр.

— Подскажу. Я и есть пилот.

Удача! Самая настоящая удача! Не придется бегать по домам, искать лётчика.

— Тогда — поехали.

Летун обследовал состояние правой ноздри, потом — левой.

— Не могу.

— Что значить не могу? — взорвался Санчо. — Тебе Бабкин звонил?

Мужик невозмутимо почесал живот, потом такую же операцию проделал с затылком.

—Звонил. Хоть Дедкин, хоть Мышкин, хоть Внучкин — все равно не могу. Конец связи, — заявил он, снова принимая горизонтальное положение.

— Погоди спать… Почему не можешь?

— По медицинским показаниям.

Мог бы и не уточнять — густой «аромат» водочного, вернее сказать, самопального перегара исходил не только изо рта «больного» — от одежды, настила пирса, даже от крыла гидросамолета, под которым он устроился.

— Гончаровский… это самое… «Облом». Все плывут на лодочках, мы тоже поплывём, — жизнерадостно предложил толстяк. — Экзотика, блин…

— Никаких экзотик! Мы — на самолёте! Фактор неожиданности!… Боишься? Интуиция подсказывает — гидросамолёт не намного сложней финского унитаза. Главное — понять, откуда что поступает, куда жать и как рулить.

Санчо опасливо заглянул в кабину. Какие-то штурвалы, рычажки, кнопки… Это не родной «жигуль», где все понятно и ясно — сложная механика, без инструктора не обойтись.

— Эй, «Танго-один»! Показывай быстро, как рулить! А то убью! Мы опаздываем на свадьбу!

Пилот перевернулся на другой бок.

— Сто долларов. За инструктаж и риск.

— Ты-то чем рискуешь? — удивился Санчо.

— Вы разобьётесь. Меня посадят. Непохмелённым.

— Не бзди, сявка, отмажут. Скажешь — угнали. Держи, — Санчо протянул купюру. — Инструктируй, что нужно делать с этой этажеркой из серии «Юсси».

Оживший алкаш бодро поднялся и полез в кабину.

— В «этажерке» — три основных позиции. Вот — газ, вот — тормоз в смысле, закрылки. Эту на себя — выше, от себя — ниже, напрво — направо, налево — налево. Все!

— На сто долларов как-то не тянет, — не без ехидства усомнился Лавр.

— Тянет или не тянет, вы скажете после того, как вернётесь. Возьмите ключ, я тороплюсь в забегаловку, не дай Бог закроют…

Действительно, управление речным лайнером оказалось на удивление простым. Со второй попытки Санчо удалось поднять его в воздух, совершить над зданием администрации круг почета и «погнать» над рекой.

— Гляди-ка, получается! — радостно закричал он. — Как на тачке без глушителя!

Лавр задумчиво любуется речным простором, Если бы не исчезновение сына, лететь бы так и лететь до самой Москвы — к Оленьке.

— Ёлки-палки! — вспомнил он. — Совсем забыл, что давал подписку о невыезде!

— Ничего страшного, Лавруша, — резонно возразил толстяк. — Ты ведь не давал подписки о не вылете!.. Погляди вниз!

По реке мчатся моторные лодки, заполненные вооружёнными парнями Шаха и Сизаря. Гидросамолет снизился. В лодках торжествующе замахали руками, что-то кричали.

— Санчо, мы же — не в Израиль. Мимо пролетел, пилот хреновый! Только шухер поднял.

— Не вопрос. Сейчас развернусь и возьму пониже.

— Только, пожалуйста, на воду целься, не на траву. Слышишь? На травке земляника хорошо смотрится, а не наши кишки и мозги…

На острове, действительно, был «шухер». Мамыкин отчаянно кричал в телефонную трубку.

— Куда он делся в разгар рабочего дня? Куда ушел? В загул? Пьянь! Заменю к чертям собачьим! Всех заменю!

Над головой с ревом пронёсся гидросамолет. Развернулся и стал снижаться.

— Бабкин, что ли? — осторожно спросил Черницын. В припадке ярости Мама способен на непредсказуемые поступки — может и угостить свинцом в живот, и отправить в нокаут.

— Не Бабкин! Его повесить мало! Летун! Быстрей, Паша! Поднимай своих ребят! Готовность номер один!

Когда Санчо, довольно ловко, причалил к берегу, их встретили настороженные стволы гвардейцев. Не обращая на них внимание, друзья выбрались из кабины и по щиколотку в воде направились к трапу, ведущему к дому-кораблю. На палубе их встречали Мамыкин, Пашка и Бугай.

— Не хватает духового оркестра и хлеб-соли, — усмехнулся Пашка.

Он демонстративно выщелкнул из пистолета магазин и снова вогнал его на место. Бугай перевесил на плече автомат. Гвардейцы внизу тоже приготовились. Всё ясно, ожидают сигнала, после которого прозвучат выстрелы.

Мама почему-то медлил. Неужели, Лавр не понимает, что сейчас произойдёт? На что он надеется? На помощь кого рассчитывает? Добровольно подставиться под пули — это не похоже на всегда осторожного авторитета. Лучше выждать, не торопиться…

— Если понадобится, обойдемся горохом. Свинцовым, — наконец, вымолвил он. — Пока держите на прицеле.

Лавр и Санчо остановились возле трапа.

— Здравствуй, Григорий Матвеевич, — сдерживая раздражение, вежливо поздоровался Лавр.

— Здравствуй, Федор Павлович, — в тон ему ответил Мамыкин. — Я навещал тебя без приглашения. Ты тем же отвечаешь, да?

Обычная беседа двух хорошо знакомых друг другу людей. Без угроз и оскорблений.

— Пока я валялся в следственном изоляторе — совесть замучила. Выгнал, думаю, человека. Он обиделся. Надо попросить прощения. Покаяться.

— Как говорится, лучше поздно. Считай, прощен.

Минутное молчание. Гвардейцы замкнули кольцо окружения, еще немного и прогремят выстрелы. Из-за деревьев вышли «костоломы».

— Где мой сын?

Мама ухмыльнулся. Он еще спрашивает? Посадят в каморку — вволю наговорится с отпрыском. Если, конечно, живым останется.

— Здесь. Отдыхает. Тоже ведёт диалог с собственной совестью.

Всё! Карты открыты, разговор перешел в последнюю фазу. Но ни Лавр, ни Санчо не достали оружия, оно сейчас бесполезно — на два выстрела ответят десятки.

— Вот и хорошо, что здесь! — «обрадовался» Лавр. — Нам надо решить сугубо экономический вопрос, и без него это было бы трудновато.

— Да и с ним тоже будет нелегко.

Лавр не отреагировал на плохо скрытую угрозу, сделал вид, что многозначительная фраза собеседника прошла мимо ушей. С показным любопытством оглядел гвардейцев.

— Ого! Целая армия!

Мама пренебрежительно отмахнулся.

— Это еще пока не армия. Армия будет. А это так… Церберы-отморозки.

Санчо оглядел строй «отморозков», вооружённых автоматами. Тихо прошептал.

— Лавруша, ты не знаешь, почем гроб на мои габариты?

Лавр, не спуская с Мамыкина тяжелого взгляда, так же тихо ответил:

— Не приценивался пока. А что случилось-то? Мандраж?

— Вдруг у Клавы денег не хватит…

— Если из простой сосны, без лака, а в простом красном ситце — хватит и на бегемота.

Григорий Матвеевич терпеливо ожидает продолжения переговоров. Противники в панике, они советуются, как поступить — сдаться на милость победителя или начать схватку?

— Еще раз — здрасьте, — миролюбиво вторично поздоровался Лавр. — Можно войти?

— Даже нужно! Неопределённость мешает работе… Вот только пистолетики, пожалуйста, отдайте моему телохранителю. На временное хранение.

Поднявшись на палубу, Лавр охотно отдал свой «макаров», Санчо помедлил, но все же последовал его примеру. Он привык к оружию, без него чувствовал себя голым, беззащитным. «Церберы», не опуская стволов, остановились возле трапа.

— Прокормить стольких бугаёв? У меня один-единственный и тот в чистую разорился. Ума не приложу, как его дальше содержать…

— У меня тоже был один, — Григорий Матвеевич помассажировал левую половину груди. Он не играл, не притворялся — в последнее время упоминание о сыне вызывало сердечную боль. — Его забрали и… убили на войне. Я-то ум после этого приложил, отыскал свою истину и теперь готов за нее драться.

— Твою боль понять могу. Но в делах людских истина часто бывает обратно пропорциональна уверенности, с которой она утверждается. Чем больше нахрапа, тем меньше истины…

Мамыкин недовольно поморщился. Соболезнование бывшего авторитета чем-то напоминало причитания жены. Кажется, теперь уже бывшей жены.

— Не выпендривайся!

Они сели за стол — монументальное произведение столярного искусства. По одну сторону — хозяин, по другую — Лавр и Санчо. Несколько минут молчали, разглядывая друг друга. Будто дуэлянты, оценивающие силы и способности противников. Бугай положил рядом с Мамой пистолеты и остался стоять за его спиной, положив руки на автомат.

Лавр молча придвинул к Мамыкину лист бумаги.

— Это чего? — непритворно удивился тот. — Я еще пока указы не подписываю.

Ответ прозвучал пощёчиной, ибо окимовский владыка не привык к такому обращению.

— Отказ группы акционеров от твоих услуг не требует ни подписи, ни резолюции.

— Вот оно как! — побагровел Григорий Матвеевич. — Надо понимать, Шахов и Сизарь? Иуды! Вот она, моя резолюция!

Он сложил бумагу, разорвал ее, еще раз сложил, снова разорвал. С показной брезгливостью бросил под стол. Успокаиваясь, несколько раз глубоко вздохнул. Разговаривать с такими людьми, как Лавриков нужно только на свежую голову, гнев и раздражение — плохие помощники.

— Или мы с тобой авторитетно договоримся…

Договариваться с мерзким подонком, возмутился Лавр, не дождется, не допросится!

— Ты, Мама, в авторитетах не ходил. И даже не ровня бывшему законнику.

Еще одна болезненная пощёчина! Сколько можно терпеть? Но снова вспомнив о «плохих помощниках», Григорий Матвеевич не вскочил из-за стола, не позвал своих костоломов. Ограничился непонимающей улыбкой, дескать, о каких законниках и авторитетах идет речь?

— Повторяю. Или мы с тобой договариваемся без уголовного чванства. Или самолётик,на котором вы сюда прилетели, вроде как бы сюда и не долетил. И по осени, когда водичка малость спадёт, водолазы отыщут его обломки с тремя телами — старший, младший и толстый.

Почему до сих пор не появляются Шах с Сизарём? Куда они запропастились? Передумали? Тогда — амба, кранты, похороны по далеко не первому разряду.

Лавр хотел было возразить. Дескать, с таким же успехом спасатели могут найти в обломках дома-корабля еще одно тело. Разбухшее и вонючее. Санчо дёрнул его за рукав.

— Господин Лавриков, я предлагаю выслушать противоположную сторону. Что вы сразу в бутылку лезете? Внимательно слушаем вас, господин Мамыкин.

Григорий Матвеевич пренебрежительно отмахнулся. Будто предложение толстяка прозвучало писком комара.

— Уйди! Один на один разговор будет… Бугай, выведи этого.

— Вести меня не надо, — обиделся Санчо, выходя из комнаты-каюты. — Сам умею ходить, не грудничок уже.

— Паша, ты тоже снаружи постой.

Два «дуэлянта» остались одни. Спасительных моторок по прежнему не было.

— Давай в темпе. Мне к шести вернуться в Москву — кровь из носу!

— Носом кровь или из другого места — пока не знаю. Но темп обещаю.

Мамыкин, не спуская тяжелого взгляда с безмятежного собеседника, взял один из оставленных Бугаём стволов, медленно, наслаждаясь своей властью, снял с предохранителя.

— Не пойдёт, Мама, ты сделал плохое предложение…

— На нет и суда нет, — спокойно отреагировал Мамыкин, поднимая пистолет…

И не выстрелил.

В каюту донёсся гул моторов, потом — удары, торжествующие и панические крики. На берегу сошлись в рукопашной шаховцы и гвардейцы. Санчо, оглушив Бугая, тоже бросился в схватку.

— Держись, братва! На поле боя выходит резерв Македонского — индийский слон! Один раз! Залётом!

Наконец-то, во время подоспели ребята, с неприсущей ему нежностью, подумал Лавр. Еще бы минута и все — прощай Оленька, прощай жизнь! А теперь мы еще поборемся, поглядим на что способен бывший авториттет, не потерял ли коронованный вор в законе навыков бойца?

Уловив удобный момент, он толкнул тяжеловесный стол, прижал им Мамыкина к стене. Пистолет выпал из ослабевшей руки олигарха районного масштаба.

В комнату заглянул со стволом в руке Черницын.

— Давай, Паша, не тяни, — прохрипел Григорий Матвеевич.

Вместо того, чтобы выстрелить в Лавра, верный помощник Мамы дважды выстрелил в своего хозяина.

— Зачем? — удивился спасённый авторитет…

В это время Кирилл привел в действие самодельную адскуюмашинку — замкнул контакты на будильнике. Разбил табуреткой стекло в окне-иллюминаторе, выбрался на палубу. Теперь прыгнуть в воду и поскорей отплыть от обреченного здания.

Неожиданно остановился. Из окна, забранного решеткой на него смотрел… Лавриков. Что делать: спасать себя или будущего родственника? Зряшный вопрос — если спасаться, то только вдвоём. Но как? Возвратиться за табуреткой? Не успеет — взрыв опередит…

Ага, вот то, что нужно! На стене рядом с огнетушителем висит новенький пожарный багор. Стараясь не спешить, Кирилл поддел багром задвижку на двери каморки, резко дёрнул… Удача! Замок упал на пол! Объяснять, уговаривать нет времени. Не отпуская Федечку, он прыгнул за борт.

Во время! Взрыв разметал добрую половину дома-корабля…

Черницын не обратил внимания ни на пораженного его поступком Лавра, ни на взрыв. Он сорвал с пояса мёртвого босса ключи с брелком, вставил один из них в знакомую скважину, повернул. Картина отъехала в сторону, открыв сейф, забитый пачками купюр.

Перегрузить содержимое сейфа в заранее приготовленную сумку не получилось — помешал Шах.

— Нет, сударь, эти дела так не делаются, — сдвинув стволом шляпу на лоб, укоризненно проговорил он. — Только через бухгалтерию. С составлением соответствующих актов и ведомостей…

Ничего не поделаешь, приходится делиться, огорченный Пашка прислонился к стене рядом с сейфом…

Возвращались они домой грязные, оборванные, но довольные и радостные. Еще бы не радоваться! Мамыкина уже нет, битва за консервный завод выиграна… Почти выиграна, суеверно перекрестился Федечка. Все трое живы и здоровы. Синяк под глазом у «индийского слона» — мелочь, его можно заклеить пластырем или просто запудрить. Царапины у Федечки тоже легко поддаются лечению. А Лавр вообще целёхонек…

Санчо добродушно покосился на задумчивого друга. Мечтает о предстоящем бракосочетании, женишок? Ну, что ж, его можно понять, настоящая любовь не терпит разлук, а у Лавра с Ольгой она — настоящая!

Не хватает только приятной музыки, желательно из любимых опер.

Санчо включает радиоприёмник на максимальную громкость, принялся с удовольствием подпевать.

— Меломан хренов, нельзя ли сделать этого твоего Рамзеса потише? — не выдержал Лавр, доставая из кармана трубку телефона. — В ушах звенит!

Приходится понизить звук. После перенесенного в кабинете Мамы стресса нервы напряжены до предела, недолго взорваться. А ведь предстоит главное событие — регистрация брака. И всё же Санчо не удержался от «бодания».

— Это никакой не Рамзес, а боярин Шуйский, пугающий царя Бориса…

— Да? Пугает очень неразборчиво.

— Старенький боярин, — популярно объяснил меломан. — Наверно, еще и матерится… Это самое… Алчный…

Лавр не слушал его — тихо и ласково говорил что-то в трубку. Наверняка, объясняется в любви, обещает ни в коем случае не опаздывать. Дескать, правда, внешний вид у него не для свадебной церемонии, но ведь счастье не в тряпках и не в макияже — женском или мужском.

Санчо соболезнующе вздохнул. Действительно, видок у жениха и сопровождающих его лиц тот еще, для траурной процессии сойдет, а вот для регистрации брака — западло!

— Нет, господа товарищи, в таком обличьи да еще во дворец для новобрачных… это самое… моветон. По русски — западло. Давайте хоть как-то переоденемся в первом попавшемся придорожном универмаге. Почему не слышу… это самое… аплодисментов?

Аплодисментов не последовало, но и возражений тоже не было. Только Федечка пробурчал, что он, мол, вволю накупался в реке, смысл с себя не только грязь, но и все грехи — прошлые, настоящие и будущие.

— Поехали, поехали! — нетерпеливо воскликнул Лавр. — Время не терпит…

И все же пришлось задержаться. Санчо прав — бракосочетание не терпит ни грязи, ни синяков и царапин. Не зря придуманы белоснежная фата, воздушное свадебное платье. Увидит Ольга Сергеевна жениха и сопровождающих его лиц без галстуков, в помятой одежде, небритых — обидится, И будет права!

Троица посетила «салон красоты», потом переоделась в магазине «Одежда»…

Перед Дворцом бракосочетаний царило оживление. Женихи в чёрных костюмах, невесты в длинных белых платьях, взволнованные друзья, торжествующие свидетели, бегающие фотографы, множество разноцветных легковушек, объятия, поцелуи — все это создавало праздничную атмосферу.

Красный «кадет», остановившийся поодаль, ничем не выделялся среди своих собратьев. Дюбин распаковал сумку, окованную белыми полосами маску положил на сидение, достал обрез, затолкал в карманы плаща запасные патроны… Настала пора смертельного трюка акробата под куполом цирка… Или — клоуна?… Или мстителя, посланного Сатаной на Землю для свершения какой-то операции?…

Сейчас он завершит свой путь — от могилы в швейцарскую клинику, потом — В Москву. Поставит точку. Багрово красную, цвета крови.

Сознание ярко вспыхивало и почти угасало, пальцы рук подрагивали.

Когда Дюбин вошел в подъезд, рядом с его машиной остановилась другая. Из нее выскочил Иван, неловко выбрался Женька.

— Я ж говорил — опоздаем!

— Я тебя предупреждал — нельзя ехать по набережной. Тогда бы не попали в пробку… Ладно, беги в зал, я здесь подожду.

Иван увидел знакомую красную машину. Дюбин? Что он здесь делает? Охотится за мамой, дядей Лавром, Санчо? А мама поехала без охраны. В машине лежит зловещая маска…

— Что случилось? — озадачено спросил Женька. Торопился, подгонял и вдруг остановился.

— Он — здесь… Дверцу сможешь открыть?

— Зачем?

— Знаю зачем! Книг прочитал по психиатрии — хренову кучу… Напрасно, что ли? Откроешь?

— Попробую…

В это время сатанинский мститель бегал по лестницам, залам и комнатам дворца. Он не прятал под плащом обреза, не обращал внимания на сотрудников и участников торжества. Найти и покарать, найти и покарать! Его место в могиле должен занять другой. Лавр! Пустая усыпательница — нонсенс, абракадабра, чудовищная нелепость, которую он обязан исправить.

Лавра нигде не было. Испугался и сбежал? От невесты не бегают. Во всем виновна забытая в машине маска. Сейчас он возвратится к «кадету», застегнет маску и всё станет на свои места — появится Лавр, исчезнет боль в затылке. Акробат совершит свой головокружительный последний номер…

В машине маски не оказалось. Дюбин покопался в багажнике, проверил салон, даже под кресла заглянул. Бесполезно — маска исчезла. Придется обойтись без неё…

Из дверей дворца вышли торжественные и немного смущенные новобрачные. За ними — родственники и свидетели: Федечка об руку с Лерой, Клавдия с Санчо, Лиза и нарядно одетый Русик.

— Кажется, дождь начинается, — задумчиво проговорил Федечка.

— Как говаривал Вини Пух, помокреет, — согласилась Лерка, но, судя по лукавому взгляду, она хотела сказать что-то другое, не относящееся к погодным явлениям.

Лавриков-младший понимающе кивнул.

— Дождь — к счастью, Лавруша, — пообещала Клавдия. — Русик твою «вольву» пригнал из Обухова. Вот она, ожидает счастливчиков… Санчик, выполни мою просьбу. Ну, пожалуйста., спой романс об «осенней» любви.

— Без гитары? Западло!

— А капелла. Очень прошу.

— Только… это самое… без капель! Не выношу слёз. Замените их аплодисментами…

Не горюй, не надо, о листве зелённой,

А мгновенья эти с жадностью лови,

Ведь весна и лето — время для влюблённых,

Осень золотая — для большой любви…

По законам жанра новобрачный должен был прослезиться, облобызать исполнителя, но Лавр — не такой человек, он не способен умиляться, растекаться сладкой патокой. Санчо — ему подстать. Друзья ограничились «боданием» — столкнулись лбами. А вот женщины не удержались от слёз, дружно всхлипнули и достали носовые платки.

— А теперь, — приказала Клавдия, промокнув глаза. — Давайте все по машинам скорей и — за праздничный стол обедать. Всей семьёй, как раньше… Вот только не вижу Ивана с Женькой…

— Они звонили из пробки, — не отрывая ласкового взгляда от лица мужа, сообщила Ольга Сергеевна.

Лавру не хотелось участвовать в торжественном застолье. Медовым время после свадьбы именуют не зря — одиночество вдвоём гораздо приятней всех многочисленных тостов, криков «Горько!» и самых добрых пожеланий.

— Езжайте, езжайте, мы догоним. Дождёмся Ваню и вместе с ним…

— Лавр, — приступила Клавдия к нравоучительной беседе по поводу и без повода, — ты должен понимать…

— Стоп! Нажми на… этот самый… стоп-кран, — остановил супругу Санчо. — Хоть сейчас не командуй. Как говорит мой оппонент, поехали, поехали…

Дождавшись, когда последняя машина выкатилась со стоянки, новобрачные медленно пошла по аллее.

— На пальце ощущение странное, — признался Лавр. — Давно я не носил колец… Давай пройдёмся пешком, Оленька? Вниз и обратно. Народу — никого…

— Для пешей прогулки ты избрал самую подходящую погоду, — укоризненно ответила Ольга Сергеевна.

Лавр поглядел на затянутое облаками небо, будто попросил их уйти к горизонту, выпустить из заточения солнце.

— Пойдём, пойдём! В молодости я не только ездил в трамваях и в метро — это как бы по долгу службы… Но и частенько ходил пешком. Вот и сейчас давай. Как в молодости… Нет, просто — в молодость!

— Если тебе так хочется — пойдём…

Из-за дерева на влюблённых смотрел Дюбин. С завистью и злостью. Он уже преодолел растерянность, связанную с исчезновением маски. Палец лёг на спусковой крючок обреза. Сейчас самодельный ствол выплюнет пулю, рассчитанную на медведя, и мститель свалит в Швейцарию.

Лавр обернулся и увидел направленное на него оружие. Убийца! Он загородил жену и вызывающе поглядел на него. Чего ты медлишь, сявка, стреляй и будь проклят!

— Я здесь! — неожиданно раздался за спиной киллера мальчишеский голос.

Дюбин опустил обрез. Оглянулся. На него смотрело собственное «лицо», изготовленное швейцарскими умельцами, страшная маска. Он снова поднял ствол.

— Стрелять в самого себя смешно!

Действительно, смешно. И глупо. Между ними — не меньше двадцати шагов, руки дрожат, в голове — пелена серо зелёного тумана, обязательно промахнётся.

— Не бойся, подойди, побазарим…

Фиг тебе, злорадно подумал мальчишка, пятясь к проезжей части дороги. Один раз заманил в свой «замок», вторично не получится. Научен.

Отдай! — взмолился Дюбин, бросаясь к пацану. — Сейчас же отдай!

Маска представлялась ему символом бессмертия, залогом удач, без нее он, как без одежды, беззащитен. Он был готов опуститься на колени, плакать, молить, унижаться. Все равно дерзкий мальчишка приговорен, получив своё сокровище, Дюбин пристрелит его. Потом уже — счастливого новобрачного..

«Маска» попятилась.

Цып-цып, глупый петушок, подойди, добрый дядя подарит шоколадку! Ближе, еще ближе! Безумец осторожно — не дай Бог, спугнёт, сам сделал шаг па встречу.

Подходить Иван не собирался. Главное достигнуто — маньяк не выстрелил. Наоборот, мальчишка перебежал через дорогу, бросил отработавшую маску на проезжую часть. На, возьми свою игрушку!

Дюбин побежал к валяющейся маске. Схватить ее, закрыть лицо и выстрелить в свинцовые глаза Лавра. Тогда он обязательно попадет, не промахнётся!

Тяжело груженная фура не смогла затормозить или об»ехать неожиданно появившегося пешехода. Лавр не услышал ни предсмертного крика, ни скрипа тормозов — на дороге пусто. Словно оживший мертвец возвратился в ад к своему Хозяину…

— Ты что? — выглянула из-за спины мужа Ольга Сергеевна.

— Ничего. Просто померещился тот, кого уже нет…

— Переутомился, бедный, вот и мерещатся разные нелюди…

— Совсем наоборот! Счастливая расслабуха… А вон и Ванька с Женькой нарисовались! Тоже зачем-то шлёпают под дождём… Идём, идём! Пусть догоняют.

Ольга Сергеевна упрямо стояла на месте. Не потому, что под ногами лужи, просто безумно хотелось, чтобы супруг взял ее на руки. Так в старых фильмах делает новобрачный после венчания..

— Я уже насквозь промокла. А что будет дальше?

Лавр всё понял. Бережно поднял Олю, она обхватила руками его за шею, прижалась.

— Что будет? Скорей всего — неприятности. Но мы их будем разрешать по мере поступления.

Дождь перестал, выглянуло солнце, его лучи посеребрили капли на листьях, заискрились в лужицах. Лавр все еще держал на руках драгоценную ношу.

— Хватит! Опусти. Дальше я — сама!

— Ни за что! Дальше мы — вместе. До конца… Пойдём, пойдём! Нас ожидают…

Их действительно ожидали. Из выстроенных в конце аллеи машин что-то кричали, чему— то радовались Санчо с Клавдией, Федечка с Леркой, Иван и Женька, Лиза, Русик. Большая и дружная семья «Лавриковых»…


Поделиться впечатлениями


Закрыть ... [X]

Таблетки от давления. Лекарства понижающие давление Корпусная мебель своими руками инструменты

Как сделать то чтобы глушить рыбу Как сделать то чтобы глушить рыбу Как сделать то чтобы глушить рыбу Как сделать то чтобы глушить рыбу Как сделать то чтобы глушить рыбу Как сделать то чтобы глушить рыбу Как сделать то чтобы глушить рыбу Как сделать то чтобы глушить рыбу