Есть что фому дома фому встретили торжественно отец подарил мальчику добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!


/ Полные произведения / Горький М. / Фома Гордеев

    Отца он боялся, но любил его. Громадный рост Игната, его трубный голос, бородатое лицо, голова в густой шапке седых волос, сильные длинные руки и сверкающие глаза - всё это придавало Игнату сходство со сказочными разбойниками.
    Однажды, когда ему шел уже восьмой год, Фома спросил отца, только что возвратившегося из продолжительной поездки куда-то:
    - Ты где был?
    - По Волге ездил...
    - Разбойничал? - тихо спросил Фома.
    - Что -о? - протянул Игнат, и брови у него дрогнули.
    - Ведь ты разбойник, тятя? Я знаю уж...- хитро прищуривая глаза, говорил Фома, довольный тем, что так легко вошел в скрытую от него жизнь отца.
    - Я - купец! - строго сказал Игнат, но, подумав, добродушно улыбнулся и добавил: - А ты - дурашка!.. Я хлебом торгую, пароходами работаю, -видал "Ермака"? Ну вот, это мой пароход... И твой...
    - Больно большой он...-со вздохом сказал Фома.
    - Ну, я куплю тебе маленький, докуда ты сам маленький, - ладно?
    - Ладно! - согласился Фома, но, задумчиво помолчав, вновь с сожалением протянул: -А я думал, что ты то- о- же разбойник...
    - Я тебе говорю - торговец я! - внушительно повторил Игнат, и в его взгляде на разочарованное лицо сына было что-то недовольное, почти боязливое...
    - Как дедушка Федор, калачник? - подумав спросил Фома.
    - Ну вот, как он... только богаче я, денег у меня больше, чем у Федора...
    - Много денег?
    - Ну... и еще больше бывает...
    - Сколько у тебя бочек?
    - Чего?
    - Денег-то?
    -- Дурашка! Разве деньги бочками меряют?
    - А как же? - оживленно воскликнул Фома и, обратив к отцу свое лицо, стал торопливо говорить ему: -Вон в один город приехал разбойник Максимка и у одного там, богатого, двенадцать бочек деньгами насыпал... да разного серебра, да церковь ограбил... а одного человека саблей зарубил и с колокольни сбросил... он, человек-то, в набат бить начал...
    - Это тебе тетка, что ли, рассказала? - спросил Игнат, любуясь оживлением сына.
    - Она, а что?
    - Ничего! - смеясь, сказал Игнат. - То-то ты и отца в разбойники произвел...
    - А может, ты был давно когда? - опять возвратился Фома к своей теме, и по лицу его было видно, что он очень хотел бы услышать утвердительный ответ.
    - Не был я... брось это...
    - Не был?
    - Ну, говорю ведь -не был! Экой ты какой... Разве хорошо -разбойником быть? Они... грешники все, разбойники-то. В бога не веруют... церкви грабят... их проклинают вон, в церквах-то... Н- да... А вот что, сынок, - учиться тебе надо! Пора, брат, уж... Начинай-ка с богом. Зиму-то проучишься, а по весне я тебя в путину на Волгу с собой возьму...
    - В училище буду ходить? - робко спросил Фома.
    - Сперва дома с теткой поучишься... И скоро мальчик с утра садился за стол и, водя пальцем по славянской азбуке, повторял за теткой:.,
    -Аз... буки... веди...
    Когда дошли до -бра, вра, гра, дра, мальчик долго не мог без смеха читать эти слоги. Эта мудрость давалась Фоме легко, я вот он уже читает первый псалом первой кафизмы Псалтиря:
    - "Бла -жен му -ж... иже не иде на... со -вет не -че -сти -вых..."
    - Так, миленький, так! Так, Фомушка, верно! - умиленно вторит ему тетка, восхищенная его успехами...
    - Молодец Фома! - серьезно говорил Игнат, осведомляясь об успехе сына...-Едем весной в Acтpaхань, а с осени- в училище тебя!
    Жизнь мальчика катилась вперед, как шар под уклон. Будучи его учителем, тетка была и товарищем его игр. Приходила Люба Маякина, и при них старуха весело превращалась в такое же дитя, как и они. Играли в прятки, в жмурки; детям было смешно и приятно видеть, как Анфиса с завязанными платком глазами, разведя широко руки, осторожно выступала по комнате и "все-таки натыкалась на стулья и столы или как она, ища их, лазала по разным укромным уголкам, приговаривая:
    - Ах, мошенники... Ах, разбойники... где это они тут забились?
    Солнце ласково и радостно светило ветхому, изношенному телу, сохранившему в себе юную душу, старой жизни, украшавшей, по мере сил и уменья, жизненный путь детям...
    Игнат рано утром уезжал на биржу, иногда не являлся вплоть до вечера, вечером он ездил в думу, в гости или еще куда-нибудь. Иногда он являлся домой пьяный, - сначала Фома в таких случаях бегал от него и прятался, потом - привык, находя, что пьяный отец даже лучше, чем трезвый: и ласковее, и проще, и немножко смешной. Если это случалось ночью - мальчик всегда просыпался от его трубного голоса:
    - Анфиса -а! Сестра родная! Допусти ты меня к сыну, - к наследнику - допу -усти!
    А тетка уговаривала его укоризненным, плачущим голосом:
    - Иди, иди, дрыхни, знай, леший ты, окаянный! Ишь назюзился! Седой ведь уж ты...
    - Анфиса! Сына я могу видеть? Одним глазом?..
    - Чтоб у тебя лопнули оба от пьянства твоего... Фома знал, что тетка не пустит отца, и снова засыпал под шум их голосов. Когда ж Игнат являлся пьяный днем - его огромные лапы тотчас хватали сына, и с пьяным, счастливым смехом отец носил Фому по комнатам и спрашивал его:
    - Фомка! Чего хочешь? Говори! Гостинцев? Игрушек? Проси, ну! Потому ты знай, нет тебе ничего на свете, чего я не куплю. У меня - миллён! И еще больше будет! Понял? Всё твое!
    И вдруг восторг его гас, как гаснет свеча от сильного порыва ветра. Пьяное лицо вздрагивало, глаза, краснея, наливались слезами, и губы растягивались в пугливую улыбку.
    - Анфиса! Ежели он помрет - что я тогда сделаю? И вслед за этими словами бешенство овладевало им.
    - Сожгу всё! - ревел он, дико уставившись глазами куда-нибудь в темный угол комнаты. - Истреблю! Порохом взорву!
    - Бу -у -дет, безобразная ты образина! Али ты младенца напугать хочешь? Али, чтобы захворал он, желаешь? - причитала Анфиса, и этого было достаточно, чтоб Игнат поспешно исчезал, бормоча:
    - Ну -ну-ну! Иду, иду... Ты только не кричи! Не пугай его...
    А если Фоме нездоровилось, отец его, бросая все свои дела, не уходил из дома и, надоедая сестре и сыну нелепыми вопросами и советами, хмурый, с боязнью в глазах, ходил по комнатам сам не свой и охал.
    - Ты что бога-то гневишь? - говорила Анфиса. - Смотри, дойдет роптанье твое до господа, и накажет он тебя за жалобы твои на милость его к тебе...
    - Эх, сестра! - вздыхал Игнат. - Ты пойми, - ведь ежели что - вся жизнь моя рушится! Для чего жил?.. Неизвестно...
    Подобные сцены и резкие переходы отца от одного настроения к другому сначала пугали мальчика, но он скоро привык к ним и, видя в окно отца, тяжело вылезавшего из саней, равнодушно говорил:
    - Тетя! Опять пьяный приехал тятька-то.
    Пришла весна - и, исполняя свое обещание, Игнат взял сына с собой на пароход, и вот пред Фомой развернулась новая жизнь.
    Быстро несется вниз по течению красивый и сильный "Ермак", буксирный пароход купца Гордеева, и по оба бока его медленно движутся навстречу ему берега Волги, - левый, весь облитый солнцем, стелется вплоть до края небес, как пышный зеленый ковер, а правый взмахнул к небу кручи свои, поросшие лесом, и замер в суровом покое.
    Между ними величаво простерлась широкогрудая река, бесшумно, торжественно и неторопливо текут ее воды; горный берег отражается в них черной тенью, а с левой стороны ее украшают золотом и зеленым бархатом песчаные каймы отмелей, широкие луга. То тут, то там, по горе и в лугах, являются селенья, солнце сверкает на стеклах окон изб и на парче соломенных крыш, сияют, в зелени деревьев, кресты церквей, лениво кружатся в воздухе серые крылья мельниц, дым из трубы завода вьется в небо. Толпы ребятишек в синих, красных и белых рубашках, стоя на берегу, провожают громкими криками пароход, разбудивший тишину на реке, из-под колес его к ногам детей бегут веселые волны. Вот куча ребят уселась в лодку, они спешно гребут на средину реки, чтоб покачаться на волнах. Из воды смотрят вершины деревьев, иногда целые купы их затоплены разливом и стоят среди волн, как острова. Откуда-то с берега тяжелым вздохом доносится заунывная песня:
    - 0-э-о-о-eщo-o-разок!
    Пароход обгоняет плоты, заплескивая их волной. Бревна ходуном ходят под ударами набежавших волн; плотовщики в синих рубахах, пошатываясь на ногах, смотрят на пароход, смеются и что-то кричат. Дородная красавица-беляна боком идет по реке; желтый тес, нагруженный на ней, блестит золотом и тускло отражается в мутной вешней воде. Пассажирский пароход идет навстречу и свистит -гулкое эхо свиста прячется в лесу, в ущельях горного берега, умирает там. По средине реки сшибаются волны двух судов, бьются о борта их, и суда покачиваются. На пологом склоне горного берега раскинуты зеленые ковры озими, бурые полосы земли под паром и черные - вспаханной под яровое. Птицы, маленькими точками, вьются над ними, ясно видны на голубом пологе неба; стадо пасется невдалеке, - издали оно кажется игрушечным; маленькая фигурка пастуха стоит, опираясь на падог, и смотрит на реку.
    Всюду блеск, простор и свобода, весело зелены луга, ласково ясно голубое небо; в спокойном движении воды чуется сдержанная сила, в небе над нею сияет щедрое солнце мая, воздух напоен сладким запахом хвойных деревьев и свежей листвы. А берега всё идут навстречу, лаская глаза и душу своей красотой, и всё новые картины открываются на них.
    На всем вокруг лежит отпечаток медлительности; всё -и природа и люди -живет неуклюже, лениво, - но кажется, что за ленью притаилась огромная сила, - сила необоримая, но еще лишенная сознания, не создавшая себе ясных желаний и целей... И отсутствие сознания в этой полусонной жизни кладет на весь красивый простор ее тени грусти. Покорное терпение, молчаливое ожидание чего-то более живого слышатся даже в крике кукушки, прилетающем по ветру с берега на реку... Заунывные песни точно просят о помощи... Порой в них звучит удаль отчаяния... Река отвечает песням вздохами. И задумчиво качаются вершины деревьев... Тишина...
    Целые дни Фома проводил на капитанском мостике рядом с отцом. Молча, широко раскрытыми глазами смотрел он на бесконечную панораму берегов, и ему казалось, что он движется по широкой серебряной тропе в те чудесные царства, где живут чародеи и богатыри сказок. Порой он начинал расспрашивать отца о том, что видел. Игнат охотно и подробно отвечал ему, но мальчику не нравились ответы: ничего интересного и понятного ему не было в них, и не слышал он того, что желал бы услышать. Однажды он со вздохом заявил отцу:
    - Тетя Анфиса знает лучше тебя...
    - Что она знает? - спросил Игнат, усмехаясь.
    - Всё, -убежденно ответил мальчик.
    Чудесные царства не являлись пред ним. Но часто на берегах реки являлись города, совершенно такие же. как и тот, в котором жил Фома. Одни из них были побольше, другие - поменьше, но и люди, и дома, и церкви-всё в них было такое же, как в своем городе. Фома осматривал их с отцом, оставался недоволен ими и возвращался на пароход хмурый, усталый.
    - Вот завтра приедем в Астрахань...- сказал однажды Игнат.
    - А она - такая же, как все?
    - Ну, известно!.. А то- какая же?
    - А за ней что?
    - Море... Каспийское море называется.
    - А что в нем есть?
    - Рыба, чудак! Что может в воде быть?
    - Город -от Китеж в воде стоит...
    - То - другое дело! То - Китеж... В нем - одни праведники жили.
    - А в море праведные города не бывают?
    - Не бывают...- сказал Игнат и, помолчав, прибавил: - Вода морская - горькая, пить ее нельзя...
    - А за морем опять земля будет?
    - Известно! Море-то должно же края иметь. Оно - как чашка...
    - И опять города там?
    - И опять города, - а как же? Только там уж не наша земля будет, а персидская... Видал персияшек, которые вот на ярмарке -то - шептала, урюк, фисташка?
    - Видал, - ответил Фома и задумался. Однажды он спросил отца:
    - Много еще земли-то?
    - Земли, брат, - о -очень много!
    - А на ней всё одинаковое?
    - То есть что?
    - Города и всё...
    - Ну, конечно.. Всё одинаково...
    После многих таких разговоров мальчик стал реже, не так упорно смотреть вдаль вопрошающим взглядом черных глаз...
    Команда парохода любила его, и он любил этих славных ребят, коричневых от солнца и ветра, весело шутивших с ним. Они мастерили ему рыболовные снасти, делали лодки из древесной коры, возились с ним, катали его по реке во время стоянок, когда Игнат уходил в город по делам. Мальчик часто слышал, как поругивали его отца, но не обращал на это внимания и никогда не передавал отцу того, что слышал о нем. Но однажды, в Астрахани, когда пароход грузился топливом, Фома услыхал голос Петровича, машиниста:
    - Приказал валить столько дров, - тьфу, несообразный человек! Загрузит пароход по самую палубу, а потом орет - машину, говорит, портишь часто... масло. говорит, зря льешь...
    Голос седого и сурового лоцмана отвечал:
    - А всё жадность его непомерная - дешевле здесь топливо, вот он и старается... Жаден, дьявол!
    - Жаден...
    Повторенное несколько раз кряду слово запало в память Фомы, и вечером, ужиная с отцом, он вдруг спросил его:
    - Тятя!
    - Ась?
    - Ты жадный?
    На вопросы отца он передал ему разговор лоцмана с машинистом. Лицо Игната омрачилось, и глаза гневно сверкнули.
    - Вот оно что!.. -проговорил он, тряхнув головой. - Ну, ты не тово, - не слушай их. Они тебе не компания, - ты около них поменьше вертись. Ты им хозяин, они - твои слуги, так и знай. Захочем мы с тобой, и всех их до одного на берег швырнем, - они дешево стоят, и их везде как собак нерезаных. Понял? Они про меня много могут худого сказать, - это потому они скажут, что я им - полный господин. Тут всё дело в том завязло, что я удачливый и богатый, а богатому все завидуют. Счастливый человек - всем людям враг...
    Дня через два на пароход явились новые и лоцман и машинист.
    - А где Яков? - спросил мальчик.
    - Рассчитал я его... прогнал!
    - За то?
    - За то самое...
    - И Петровича?
    - И его.
    Фоме понравилось то, что отец его может так скоро переменять людей на пароходе. Он улыбнулся отцу и, сойдя вниз на палубу, подошел к одному матросу, который, сидя на полу, раскручивал кусок каната, делая швабру.
    - А лоцман-то новый уж,-- объявил Фома.
    - Знаем... Доброго здоровьица, Фома Игнатьич! Как спал-почивал?
    - И машинист новый...
    - И машинист... Жалко Петровича-то?
    - Нет.
    - Ну? А он до тебя такой ласковый был...
    - А зачем он тятю ругал?
    - О? Али он ругал?
    - Ругал, я ведь слышал...
    - Мм... а отец-то тоже, значит, слышал?
    - Нет, это я ему сказал...
    - Ты... Та -ак...- протянул матрос и замолчал, принявшись за работу.
    - А тятя мне говорит: "Ты, говорит, здесь хозяин... всех, говорит, можешь прогнать, коли хочешь..."
    - Такое дело!.. - сказал матрос, сумрачно поглядывая на мальчика, оживленно хваставшего пред ним своей хозяйской властью. С этого дня Фома заметил, что команда относится к нему как-то иначе, чем относилась раньше: одни стали еще более угодливы и ласковы, другие не хотели говорить с ним, а если и говорили, то сердито и совсем не забавно, как раньше бывало. Фома любил смотреть, когда моют палубу: засучив штаны по колени, матросы, со швабрами и щетками в руках, ловко бегают по палубе, поливают ее водой из ведер, брызгают друг на друга, смеются, кричат, падают, - всюду текут струи воды, и живой шум людей сливается с ее веселым плеском. Раньше мальчик не только не мешал матросам в этой шуточной и легкой работе, но принимал деятельное участие, обливая их водой и со смехом убегая от угроз облить его. Но после расчета Петровича и Якова он чувствовал, что теперь всем мешает, никто не хочет играть с ним и все смотрят на него неласково.
    Удивленный и грустный, он ушел с палубы наверх, к штурвалу, сел там и стал с обидой задумчиво смотреть на синий берег и зубчатую полосу леса. А внизу, на палубе, игриво плескалась вода и матросы весело смеялись... Ему очень хотелось к ним, но что-то не пускало его туда.
    "Держись от них подальше, - вспомнил он слова отца, -ты им хозяин..."
    Тогда ему захотелось что-нибудь крикнуть матросам - что-нибудь грозное и хозяйское, так, как отец кричит на них. Он долго придумывал- что бы? И не придумал ничего... Прошло еще дня два, три, и он ясно понял, что команда не любит его. Скучно ему стало на пароходе, и всё чаще и чаще из разноцветного тумана новых впечатлений выплывал пред Фомой затемненный ими образ ласковой тетки Анфисы с ее сказками, улыбками и мягким смехом, от которого на душу мальчика веяло радостным теплом. Он всё еще жил в мире сказок, но безжалостная рука действительности уже ревностно рвала красивую паутину чудесного, сквозь которую мальчик смотрел на всё вокруг него. Случай с лоцманом и машинистом направил внимание мальчика на окружающее; глаза Фомы стали зорче: в них явилась сознательная пытливость, и в его вопросах отцу зазвучало стремление понять, - какие нити и пружины управляют действиями людей?
    Однажды пред ним разыгралась такая сцена: матросы носили дрова, и один из них, молодой, кудрявый и веселый Ефим, проходя с носилками по палубе парохода, громко и сердито говорил:
    - Нет, уж это без всякой совести! Не было у меня такого уговору, чтобы дрова таскать. Матрос - ну, стало быть, дело твое ясное!.. А чтобы еще и дрова... спасибо! Это значит - драть с меня ту шкуру, которой я не продал... Это уж без совести! Ишь ты, какой мастер соки-то из людей выжимать.
    Мальчик слушал эту воркотню и знал, что дело касается его отца. Он видел, что хотя Ефим ворчит, но на носилках у него дров больше, чем у других, и ходит он быстрее. Никто из матросов не откликался на воркотню Ефима, и даже тот, который работал в паре с ним, молчал, иногда только протестуя против усердия, с каким Ефим накладывал дрова на носилки.
    - Будет! - хмуро говорил он. - Чай, не на лошадь грузишь.
    - А ты, знай, молчи! Впрягли тебя, ну и вези, не брыкайся... И ежели кровь из тебя будут сосать - тоже молчи, что ты можешь сказать?
    Вдруг откуда-то явился Игнат, подошел к матросу и, став против него, сурово спросил:
    - Про что говоришь?
    - Говорю, стало быть, как умею...- запинаясь, ответил Ефим. - Уговора, мол, не было... чтобы молчать мне...
    - А кто это кровь сосать будет? - поглаживая бороду, спросил Игнат.
    Матрос, поняв, что попался и увернуться некуда, бросил из рук полено, вытер ладони о штаны и, глядя прямо в лицо Игната, смело сказал:
    - А разве не правда моя? Не сосешь ты...
    - Я?
    - Ты.
    Фома видел, как отец взмахнул рукой, - раздался какой-то лязг, и матрос тяжело упал на дрова. Он тотчас же поднялся и вновь стал молча работать... На белую кору березовых дров капала кровь из его разбитого лица, он вытирал ее рукавом рубахи, смотрел на рукав и, вздыхая, молчал. А когда он шел с носилками мимо Фомы, на лице его, у переносья, дрожали две большие мутные слезы, и мальчик видел их...
    Обедая с отцом, он был задумчив и посматривал на Игната с боязнью в глазах.
    - Ты что хмуришься? - ласково спросил его отец.
    - Так...
    - Нездоровится, может?
    - Нету...
    - То-то... Ты, коли что, скажи...
    - Сильный ты!.. - вдруг задумчиво проговорил мальчик.
    - Я-то? Ничего... Бог не обидел и силой.
    - Ка -ак ты его давеча треснул! - тихо воскликнул мальчик, опуская голову.
    Игнат нес ко рту кусок хлеба с икрой, но рука его остановилась, удержанная восклицанием сына; он вопросительно взглянул на.его склоненную голову и спросил:
    - Это - Ефимку, что ли?
    - Да... до крови!.. Как шел он потом, так плакал...- вполголоса рассказывал мальчик.
    - Мм...- промычал Игнат, пережевывая кусок. - Жалеешь ты его?
    - Жалко! - со слезами в голосе сказал Фома.
    - Н -да... Вишь ты что!.. - сказал Игнат. Потом, помолчав, он налил рюмку водки, выпил ее и заговорил внушительно:
    - Жалеть его -не за что. Зря орал, ну и получил, сколько следовало... Я его знаю: он- парень хороший, усердный, здоровый и - неглуп. А рассуждать - не его дело: рассуждать я могу, потому что я -хозяин. Это не просто, хозяином-то быть!.. От зуботычины он не помрет, а умнее будет... Так-то... Эх, Фома! Младенец ты... ничего не понимаешь... надо учить тебя жить-то... Может, уж немного осталось веку моего на земле...
    Игнат помолчал, еще выпил водки и снова вразумительно начал:
    - Жалеть людей надо... это ты хорошо делаешь! Только - нужно с разумом жалеть... Сначала посмотри на человека, узнай, какой в нем толк, какая от него может быть польза? И ежели видишь -сильный, способный к делу человек, - пожалей, помоги ему. А ежели который слабый, к делу не склонен - плюнь на него, пройди мимо. Так и знай - который человек много жалуется на всё, да охает, да стонет - грош ему цена, не стоит он жалости, и никакой пользы ты ему не принесешь, ежели и поможешь... Только пуще киснут да балуются такие от жалости к ним... Живучи у крестного, насмотрелся ты там на разную шушеру: странники эти, приживальщики, несчастненькие... и разные гады... Об них забудь... это не люди, а так, скорлупа одна, ни на что они не годны... Это вроде как клопы, блохи и другая нечисть... И не для бога они живут -нету у них никакого бога, имя же его всуе призывают, чтобы дураков разжалобить да от их жалости чем-нибудь пузо себе набить. Для пуза своего живут они и, кроме как - пить, жрать, спать да стонать, - ничего не умеют делать... От них - один развал души. Только запинаешься -за них. И хороший человек среди них - как свежее яблоко среди гнилых - испортиться может... Мал ты, вот что, -не можешь ты понимать моих слов... Ты тому помогай, который в беде стоек... он, может, и не попросит у тебя помощи твоей, так ты сам догадайся да помоги ему без его спроса... Да который гордый и может обидеться на помощь твою - ты виду ему не подавай, что помогаешь... Вот как надо, по разуму-то! Тут - такое дело: упали, скажем, две доски в грязь - одна гнилая, а другая - хорошая, здоровая доска. Что ты должен сделать? В гнилой доске-какой прок? Ты оставь ее, пускай в грязи лежит, по ней пройти можно, чтобы ног не замарать... А здоровую - подними и поставь на солнце, она - не тебе, так другому - на что-нибудь годится. Так-то, сынок! Слушай меня да помни... А Ефимку жалеть не за что, -он парень дельный, цену себе понимает... Из него плюхой душу не вышибешь... Вот я посмотрю недельку время да к штурвалу его поставлю... А там, гляди, лоцманом будет... И ежели капитаном его сделать- ловкий будет капитан! Вот как люди-то растут... Я, брат, сам эту науку проходил, - тоже немало плюх съел в его-то годы... Нам, сынок, всем жизнь-то- не мать родная, - наша строгая хозяйка она... Часа два говорил Игнат сыну о своей молодости, о трудах своих, о людях и страшной силе их слабости, о том, как они любят и умеют притворяться несчастными для того, чтобы жить на счет других, и снова о себе, - о том, как из простого работника он сделался хозяином большого дела. Мальчик слушал его речь, смотрел на него и чувствовал, что отец как будто всё ближе подвигается к нему. И хоть не звучало в рассказе отца того, чем были богаты сказки тетки Анфисы, но зато было в них что-то новое -более ясное и понятное, чем в сказках, и не менее интересное. В маленьком сердце забилось что-то сильное и горячее, и его потянуло к отцу. Игнат, должно быть, по глазам сына отгадал его чувства: он порывисто встал с места, схватил его на руки и крепко прижал к груди. А Фома обнял его за шею и, прижавшись щекой к его щеке, молчал, дыша ускоренно. - Сынишка!.. -глухо шептал Игнат", - Милый. ты мой... радость ты моя!.. Учись, пока, я жив;... Э -эх, трудно жить! Дрогнуло сердце ребенка от этого шёпота, он стиснул зубы, и горячие слезы брызнули из его глаз... Пароход шел назад, вверх по Волге. Душной июльской ночью, когда небо было покрыто густыми черными тучами и всё на реке было зловеще спокойно, - приплыли в Казань и встали около Услона в хвосте огромного каравана судов. Лязг якорных цепей и крики команды разбудили Фому; он посмотрел в окно и увидал: далеко, во тьме, сверкали маленькие огоньки; вода была черна и густа, как масло,--и больше ничего не видать. Сердце мальчика жутко вздрогнуло, и он стал внимательно слушать. Откуда-то долетала еле слышная жалобная песня, унывная, как причитание; на караване перекликались сторожа, сердито шипел пароход, разводя пары... Черная вода реки грустно и тихо плескалась о борта судов. Всматриваясь во тьму пристально, до боли в глазах, мальчик различал в ней черные груды и огоньки, еле горевшие высоко над ними.. Он знал, что это были баржи, но знание не успокаивало его, сердце билось неровно, а в воображении вставали какие-то пугающие темные образы. - О-о... о!.. - донесся издали протяжный крик и закончился похоже на рыдание... Вот кто-то прошел по палубе к борту парохода... - О -о-о...- раздалось опять, но уже где-то ближе... - Яфим! -вполголоса заговорили на палубе. - Чёрт! Вставай! Бери багор... - О -о-о!.. - застонали где-то близко, и Фома, вздрогнув, откачнулся от окна. Странный звук подплывал всё ближе и рос в своей силе, рыдал и таял в черной тьме. А на палубе тревожно шептали: - Яфимка! Да встань - гость плывет! - Де? - раздался торопливый вопрос... По палубе зашлепали босые ноги, послышалась возня, мимо лица мальчика сверху скользнули два багра и почти бесшумно вонзились в густую воду... - Го -о -о -сть! - зарыдали где-то близко, и раздался тихий, странный плеск воды. - Мальчик дрожал от ужаса пред этим грустным криком, но не мог оторвать своих рук от окна и глаз от воды. - Зажги фонарь... не видать ничего!.. И вот на воду упало пятно мутного света... Фома видел, что вода тихо колышется, рябь идет по ней, точно ей больно и она вздрагивает от боли. - Гляди... гляди!.. - испуганно зашептали на палубе. В то же время в пятне света на воде явилось большое, страшное человеческое лицо с белыми оскаленными зубами. Оно плыло и покачивалось На воде, зубы его смотрели прямо на Фому, и точно оно, улыбаясь, говорило: "Эх, мальчик, мальчик... хо -олодно!.." Багры дрогнули, поднялись в воздухе, потом снова опустились в воду. - Пихай его... веди!.. Смотри - подобьет в колесо... Багры скользили по борту и царапались об него со звуком, похожим на скрип зубов. Шлепанье ног о палубу постепенно удалялось на корму... И вот там вновь раздался стонущий заупокойно возглас: - Го -о -ость... - Тятя! - закричал Фома. - Тя -ятя... Отец вскочил на ноги и бросился к нему. - Что там? Что они делают? -кричал Фома. Огромными прыжками Игнат выскочил вон из каюты с диким ревом. Он возвратился скоро, раньше, чем Фома, качаясь на ногах и оглядываясь вокруг себя, добрался от окна до отцовской постели. - Испугали тебя, - ну, ничего! - говорил Игнат, взяв его на руки. - Ложись-ка со мной... - Что это? - тихо спрашивал Фома. - Это, сынок, ничего... Это - утопший... Утонул человек и плывет... Ничего. Ты не бойся, он уже уплыл... - Зачем они толкали его? -допрашивал мальчик, крепко прижавшись к отцу и закрыв глаза от страха... - А - так уж надо... Подобьет его вода в колесо... нам, к примеру... завтра увидит полиция... возня пойдет, допросы... задержат нас. Вот его и провожают дальше... Ему что? Он уж мертвый... ему это не больно, не обидно... а живым из-за него беспокойство было бы... Спи, сынок!.. - Так он и поплывет? - Так и поплывет... Где-нибудь вынут-схоронят... - А рыба его съест? - Рыба не ест человечье тело... Раки едят... Страх Фомы таял, но пред глазами его всё еще покачивалось на черной воде страшное лицо с оскаленными зубами. - А он кто? - Бог его знает! Ты скажи о нем богу: господи, мол, упокой душу его! - Господи, упокой душу его! - шёпотом повторил Фома. - Ну, вот... И спи, не бойся!.. Он уж теперь дале -ко -о! Плывет себе... Вот - не подходи неосторожно к борту -то, - упадешь этак - спаси бог! - в воду и... - А он тоже упал? - Известно, упал... Может, пьян был... А может, сам бросился... Есть и такие, которые сами... Возьмет да и бросится в воду... И утонет... Жизнь-то, брат, так устроена, что иная смерть для самого человека-праздник, а иная - для всех благодать! - Тятя... - Спи, родной... III В первый же день школьной жизни Фома, ошеломленный живым и бодрым шумом задорных шалостей и буйных детских игр, выделил из среды мальчиков двух, которые сразу показались ему интереснее других. Один сидел впереди его. Фома, поглядывая исподлобья, видел широкую спину, полную шею, усеянную веснушками, большие уши и гладко остриженный затылок, покрытый ярко-рыжими волосами. Когда учитель, человек с лысой головой и отвислой нижней губой, позвал: "Смолин, Африкан!" -рыжий мальчик, не торопясь, поднялся на ноги, подошел к учителю, спокойно уставился в лицо ему и, выслушав задачу, стал тщательно выписывать мелом на доске большие круглые цифры. - Хорошо, - довольно! - сказал учитель. - Ежов, Николай, - продолжай! "Один из соседей Фомы по парте, - непоседливый маленький мальчик с черными мышиными глазками, - вскочил с места и пошел между парт, за всё задевая, вертя головой во все стороны. У доски он схватил мел и, привстав на носки сапог, с шумом, скрипя и соря мелом, стал тыкать им в доску, набрасывая на нее мелкие, неясные знаки. - Ти -ше, -сказал учитель, болезненно сморщив желтое лицо с усталыми глазами. А Ежов звонко и быстро говорил: - Теперь мы узнали, что первый разносчик получил барыша семнадцать копеек... - Довольно!.. Гордеев! Что нужно сделать, чтобы узнать, сколько барыша получил второй разносчик? Наблюдая за поведением мальчиков, -так непохожих друг на друга, -Фома был захвачен вопросом врасплох и - молчал. - Не знаешь?.. Объясни ему, Смолин... Смолин, аккуратно вытиравший тряпкой пальцы, испачканные мелом, положил тряпку, не взглянув на Фому, окончил задачу и снова стал вытирать руки, а Ежов, улыбаясь и подпрыгивая на ходу, отправился на свое место. - Эх ты! - зашептал он, усаживаясь рядом с Фомой и уж кстати толкая его кулаком в бок. - Чего не можешь! Всего-то барыша сколько? тридцать копеек... а разносчиков - двое... один получил семнадцать - ну, сколько друг ой? -- Знаю я, - шёпотом ответил Фома, Чувствуя себя сконфуженным и рассматривая лицо Смолина, степенно возвращавшегося на свое место. Ему не понравилось это лицо - круглое, пёстрое от веснушек, с голубыми глазами, заплывшими жиром. А Ежов больно щипал ему ногу и спрашивал: - Ты чей сын - Шалого? - Да... - Ишь... Хочешь, я тебе всегда подсказывать буду? - Хочу... - А что дашь за это? Фома подумал и спросил: - А ты знаешь сам-то? - Я? Я- первый ученик... - Вы, там! Ежов -опять ты разговариваешь? - крикнул учитель. Ежов вскочил на ноги и бойко сказал: - Это не я, Иван Андреич, -это Гордеев! - Оба они шепчутся, - невозмутимо объявил Смолин. Жалобно сморщив лицо и смешно шлепая своей большой губой, учитель пожурил всех их, но его выговор не помешал Ежову тотчас же снова зашептать: - Ладно, Смолин! Я тебе припомню за ябеду... - А ты зачем сваливаешь на новенького? - не поворачивая к ним головы, тихо спрашивал Смолин. - Ладно, ладно! - шипел Ежов. Фома молчал, искоса поглядывая на юркого соседа, который одновременно и нравился ему и возбуждал в нем желание отодвинуться от него подальше. Во время перемены он узнал от Ежова, что Смолин -тоже богатый, сын кожевенного заводчика, а сам Ежов - сын сторожа из казенной палаты, бедняк. Это было ясно по костюму бойкого мальчика, сшитому из серой бумазеи, украшенному заплатами на коленях и локтях, по его бледному, голодному лицу, по всей маленькой, угловатой и костлявой фигуре. Говорил Ежов металлическим альтом, поясняя свою речь гримасами и жестами, и часто употреблял в речи свои слова, значение которых было известно только ему. одному, - Мы с тобой будем товарищи, -объявил он Фоме. - А ты зачем давеча учителю на меня пожаловался? -напомнил ему Гордеев, подозрительно косясь на него. - Вот! Что тебе? Ты новенький и богатый, - с богатых учитель-то не взыскивает... А я - бедный объедон, меня он не любит, потому что я озорничаю и никакого подарка не приносил ему... Кабы я плохо учился - он бы давно уж выключил меня. Ты знаешь - я отсюда в гимназию уйду... Кончу второй класс и уйду... Меня уж тут один студент приготовляет... Там я так буду учиться -только держись! А у.вас лошадей сколько? - Три... Зачем тебе много учиться? -спросил Фома. - Потому что -я бедный... Бедным нужно много учиться, от этого они тоже богатыми станут, - в доктора пойдут, в чиновники, в офицеры... Я тоже буду звякарем... сабля на боку, шпоры на ногах -дрынь, дрынь! А ты чем будешь? - Н -не -знаю!.. - задумчиво сказал Фома, разглядывая товарища. - Тебе ничем не надо быть... А голубей т любишь? - Люблю... - Какой ты фуфлыга! У-у! O-o!-передразнивал Ежов медленную речь Фомы. - Сколько у тебя голубей? - У меня нет... - Эх ты! Богатый, а не завел голубей... У меня и то три есть, - скобарь один, да голубка пегая, да турман... Кабы у меня отец был богатый, - я бы сто голубей завел и всё бы гонял целый день. И у Смолина есть голуби - хорошие! Четырнадцать, - турмана-то он мне подарил. Только -все-таки он жадный... Все богатые -жадные! А ты -тоже жадный? - Н... не знаю, - нерешительно сказал Фома. - Ты приходи к Смолину, вместе все трое и будем гонять... - Ладно... ежели меня пустят... - Разве отец-то не любит тебя? - Любит. - Ну, так пустит... Только ты не говори, что и я тоже пойду, - со мной, пожалуй, и взаправду не пустит... Ты скажи -к Смолину, мол, пустите... Смолин! Подошел толстый мальчик, и Ежов приветствовал его, укоризненно покачивая головой: - Эх ты, рыжий ябедник! Не стоит с тобой и дружиться, -булыжник! - Что ты ругаешься? -спокойно спросил Смолин, разглядывая Фому неподвижными глазами. - Я не ругаюсь, а правду говорю, - пояснил Ежов, весь подергиваясь от оживления. - Слушай! Хотя ты и кисель, да -ладно уж! В воскресенье после обедни я с ним приду к тебе... - Приходите, - кивнул головой Смолин. - Придем... Скоро уж звонок, побегу чижа продавать, - объявил Ежов, вытаскивая из кармана штанишек бумажный пакетик, в котором билось что-то живое. И он исчез со двора училища, как ртуть с ладони. - Ка -акой он! -сказал Фома, пораженный живостью Ежова и вопросительно глядя на Смолина. - Ловкий, - пояснил рыжий мальчик. - И веселый, - добавил Фома. - И веселый, - согласился Смолин. Потом они помолчали, оглядывая друг друга. - Придешь ко мне с ним? -спросил рыжий. - Приду... - Приходи... У меня хорошо... Фома ничего не сказал на это. Тогда Смолин спросил его: - У тебя много товарищей? - Никого нет... - У меня тоже до училища никого не было... только братья двоюродные... Вот теперь у тебя будут сразу двое товарищей... - Да, - сказал Фома. - Когда есть много товарищей -это весело,,. И учиться легче - подсказывают... - А ты хорошо учишься? - Я- всё хорошо делаю, -спокойно сказал Смолин. Задребезжал звонок, точно испуганный и торопливо побежавший куда-то... Сидя в школе, Фома почувствовал себя свободнее и стал сравнивать своих товарищей с другими мальчиками. Вскоре он нашел, что оба они - самые лучшие в школе и первыми бросаются в глаза, так же резко, как эти две цифры 5 и 7, не стертые с черной классной доски. И Фоме стало приятно оттого, что его товарищи лучше всех остальных мальчиков. Из школы они трое пошли вместе, но Ежов скоро :вернул в какой-то узкий переулок, Смолин же шел с Фомой вплоть до его дома и, прощаясь, сказал: - Вот видишь- и ходить нам вместе! Дома Фому встретили торжественно: отец подарил мальчику тяжелую серебряную ложку с затейливым вензелем, а тетка - шарф своего вязанья. Его ждали обедать, приготовили любимые им блюда и тотчас же, как только он разделся, усадили за стол и стали расспрашивать. - Ну что, понравилось в училище? :- спрашивал Игнат, с любовью глядя на румяное и оживленное лицо сына. -Ничего... Славно! -отвечал Фома. - - Милый ты мой! - умиленно вздыхала тетка, - Ты, смотри, товарищам-то не поддавайся... Чуть они чем обидят тебя, ты сейчас учителю и скажи про них... - Ну, слушай ее! -усмехнулся Игнат. -Этого не делай никогда! Сам со всяким обидчиком старайся управиться, своей рукой накажи! Ребятишки-то хорошие? - Да, - Фома улыбнулся, вспоминая об Ежове. - Один такой бойкий - беда! - Чей таков? - Сторожа сын... - Боек, говоришь? - Страсть! - Ну -бог с ним! А другой? - А другой -ры -ижий весь... Смолин... - А! Митрия Иваныча сын, видно... Этого держись, компания хорошая... Митрий -умный мужик... коли сын в него -это ладно! Вот другой-то... Ты, Фома, вот что: ты пригласи -ка их в воскресенье в гости к себе. Я куплю гостинцев, угощать ты их будешь... Поглядим, какие они... - В воскресенье-то Смолин меня к себе зовет, - объявил Фома, вопросительно взглянув на отца. - Ишь ты... Ну, поди! Это ничего, поди... Присматривайся, какие есть люди на земле... Один, без дружбы, не проживешь... Вот я с твоим крестным двадцать лет с лишком дружу - многим от ума его попользовался. Так и ты, - старайся дружить с теми, которые лучше, умнее тебя... Около хорошего человека потрешься - как медная копейка о серебро - и сам за двугривенный сойдешь...-И, смеясь своему сравнению, Игнат добавил: -Это -шучу я. Старайся не поддельным, а настоящим быть... Ум имей хоть маленький, да свой... Что, уроков-то много задали тебе? - Много! - вздохнул мальчик, и вздоху его откликнулась тяжелым вздохом тетка... - Ну - учи! Хуже других в науке не будь. Хоша скажу тебе вот что: в училище, - хоть двадцать пять классов в нем будь, - ничему, кроме как писать, читать да считать, - не научат. Глупостям разным можно еще научиться, -но не дай тебе бог! Запорю, ежели что... Табак курить будешь, губы отрежу... - Бога помни, Фомушка,- сказала тетка. - Господа нашего, смотри, не забудь... - Это верно! Бога и родителя -чти! Но я про то хочу сказать, что книги-то учебные -дело еще малое... Нужны они тебе, как плотнику топор да рубанок; они - инструмент, а тому, как в дело его употребить. - инструмент не научит. Понял?.. Скажем так: дан плотнику в руки топор и должен он им обтесать бревно... Рук да топора тут мало, надо еще уметь ударить по дереву, а не по ноге себе... Выходит, что одних книг мало: надо еще уменье пользоваться ими... Вот это уменье и есть то самое, что будет хитрее всяких книг, а в книгах о нем ничего не написано... Этому, Фома, надо учиться от самой от жизни. Книга -она вещь мертвая, ее как хочешь бери, рви, ломай - она не закричит... А жизнь, чуть ты по ней неверно шагнул, неправильно место в ней себе занял, -тысячью голосов заорет на тебя, да еще и ударит, с ног собьет. Фома, облокотясь на стол, внимательно слушал отца и, под сильные звуки его голоса, представлял себе то плотника, обтесывающего бревно, то себя самого: осторожно, с протянутыми вперед руками, по зыбкой почве он подкрадывается к чему-то огромному и живому и желает схватить это страшное что-то... - Человек должен себя беречь для своего дела и путь к своему делу твердо знать... Человек, брат, тот же лоцман на судне... В молодости, как в половодье, - иди прямо! Везде тебе дорога... Но -знай время, когда и за правеж взяться надо... Вода сбыла, -там, гляди, мель, там карча, там камень; всё это надо усчитать и вовремя обойти, чтобы к пристани доплыть целому... - Я доплыву! - сказал мальчик, уверенно и гордо глядя на отца. -Ну? Храбро говоришь! -Игнат засмеялся. И тетка тоже ласково засмеялась. Со времени поездки с отцом по Волге Фома стал. более бойким и разговорчивым с отцом, теткой, Маякиным. Но на улице или где-нибудь в новом, для него месте, при чужих людях, он хмурился и посматривал вокруг себя подозрительно и недоверчиво, точно всюду чувствовал что-то враждебное ему, скрытое от него и подстерегающее. Ночами иногда он вдруг просыпался и подолгу прислушивался к тишине вокруг, пристально рассматривая тьму широко раскрытыми глазами. Пред ним претворялись в образы и картины рассказы отца. Он незаметно для себя путал их со сказками тетки и создавал хаос событий, в котором яркие краски фантазии причудливо переплетались с суровыми тонами действительности. Получалось что-то огромное, непонятное; мальчик закрывал глаза, гнал от себя всё это и хотел бы остановить игру воображения, пугавшую его. Но он безуспешно пытался уснуть, а комната всё теснее наполнялась темными образами. Тогда он тихо будил тетку: - Тетя... А тетя... - Что? Христос с тобой... - Я приду к тебе, - шептал Фома. - Пошто? Спи-ка, милуша моя... спи... - Я боюсь! - сознавался мальчик, - А ты прочитай про себя "Да воскреснет бог" и перестанешь бояться-то. Фома лежит с закрытыми глазами и читает молитву. Тишина ночи рисуется пред мим в виде бескрайнего пространства темной воды, она совершенно неподвижна, -разлилась всюду и застыла, нет ни ряби на ней, ни тени движения, и в ней тоже нет ничего, хотя она бездонно глубока. Очень страшно смотреть одному откуда-то сверху, из тьмы, на эту мертвую воду... Но вот раздается звук колотушки ночного сторожа, и мальчик видит, что поверхность воды вздрагивает, по ней, покрывая ее рябью, скачут круглые светлые шарики... Удар в колокол на колокольне заставляет всю воду всколыхнуться одним могучим движением, и она долго плавно колышется от этого удара, колышется и большое светлое пятно, освещает ее, расширяется от ее центра куда-то в темную даль и бледнеет, тает. Снова тоскливый и мертвый покой в этой тёмной пустыне... - Тетя...- умоляюще шепчет Фома. - Асиньки? -Я к тебе приду... - Да иди, иди, роднуша моя... Перебравшись на постель к тетке, он жмется к ней и просит: - Расскажи что-нибудь... - Ночью -то? -сонно протестует тетка. - Пожа -алуйста... Ее не приходится долго просить. Позевывая, осипшим от сна голосом, старуха, закрыв глаза, размеренно говорит: - И вот, сударь ты мой, в некотором царстве, в некотором государстве жили-были муж да жена, и были они бедные-пребедные!.. Уж такие-то разнесчастные, что и есть-то им было нечего. Походят это они по миру, дадут им где черствую, завалящую корочку, - тем они день и сыты И вот родилось у них дитё... родилось дитё - крестить надо, а как они бедные, угостить им кумов да гостей нечем, - не идет к ним никто крестить! Они и так, они и сяк, -нет никого!.. И взмолились они тогда ко господу: "Господи! Господи!.." Фома знает эту страшную сказку о крестнике бога, не раз он слышал ее и уже заранее рисует пред собой этого крестника: вот он едет на белом коне к своим крестным отцу и матери, едет во тьме, по пустыне, и видит в ней все нестерпимые муки, коим осуждены грешники... И слышит он тихие стоны и просьбы их: "О -о-о! Человече! Спроси у господа, долго ли еще мучиться нам?" Тогда мальчику кажется, что это он сам едет в ночи на белом коне, к нему обращены стоны и моления. Сердце его сжимается, слезы выступают на глазах, он крепко их закрыл и боится открыть, беспокойно возясь в постели... - Спи, дитятко мое, Христос с тобой! - говорит старуха, прерывая свою повесть о муках людей. Утром после такой ночи Фома вставал, торопливо мылся, наскоро пил чай и бежал в училище, снабженный сдобными и сладкими пирожками, - их там ждал всегда голодный Ежов, питавшийся от щедрот своего богатого товарища. 44 - Припер пожрать? -встречал он Фому, поводя своим острым носом.- Давай, а то я. ушел из дому без ничего... Проспал, чёрт е дери, - до двух часов ночи всё учился... Ты задачи сделал? - Не сделал. - Эх ты, карамара! Ну, я их тебе сейчас раскатаю! Впиваясь в пирог мелкими, острыми зубами, он мурлыкал, как котенок, притопывал в такт левой негой и в то же время решал задачу, бросая Фоме короткие фразы: - Видал? В час вытекло восемь ведер... а сколько часов текло -шесть? Эх, сладко вы едите!.. Шесть, стало быть, надо помножить на восемь... А ты любишь пироги с зеленым луком? Я -страсть как! Ну вот, из первого крана в шесть часов вытекло сорок восемь... а всего налили в чан девяносто... дальше-то понимаешь? Ежов нравился Фоме больше, чем Смолин, но со Смолиным Фома жил дружнее. Он удивлялся способностям и живости маленького человека, видел, что Ежов умнее его, завидовал ему и обижался на него за это и в то же время жалел его снисходительной жалостью сытого к голодному. Может быть, именно эта жалость больше всего другого мешала ему отдать предпочтение живому мальчику перед скучным рыжим Смолиным. Ежов, любя посмеяться над сытыми товарищами, часто говорил им: - Эх вы, чемоданчики с пирожками!.. Фома сердился на него за насмешки и однажды, задетый за- сердце, презрительно и зло сказал: - А ты - попрошайка, нищий! Желтое лицо Ежова покрылось пятнами, и он медленно ответил: - Ладно, пускай!.. А вот я не буду подсказывать тебе - и станешь ты бревном! Дня три они не разговаривали друг с другом, к огорчению учителя, который должен был в эти дни ставить единицы и двойки сыну всеми уважаемого Игната Гордеева. Ежов знал всё: он рассказывал в училище, что у прокурора родила горничная, а прокуророва жена облила за это мужа горячим кофе; он мог сказать, когда и где лучше ловить ершей, умел делать западни и клетки для птиц; подробно сообщал, отчего и как повесился солдат в казарме, на чердаке, от кого из родителей учеников учитель получил сегодня подарок и какой именно подарок. Круг интересов и знаний Смолина ограничивался бытом купеческим, рыжий мальчик любил определять, кто кого богаче, взвешивая и оценивая их дома, суда, лошадей. Всё это он знал подробно, говорил об этом с увлечением. К Ежову он относился так же снисходительно, как и Фома, но более дружески и ровно. Каждый раз, когда Гордеев ссорился с Ежовым, он стремился примирить их, а как-то раз, идя домой из школы, сказал Фоме: - Зачем ты всё ругаешься с Ежовым? - А что он больно зазнается? -сердито ответил Фома. - То и зазнается, что учишься плохо, а он всегда помогает тебе... Он - умный... А что бедный - так разве в этом он виноват? Он может выучиться всему, чему захочет, и тоже будет богат... - Комар он какой -то, - пренебрежительно сказал Фома, - пищит, пищит да вдруг и укусит! - Но в жизни мальчиков было нечто объединявшее всех их, были часы, в течение которых они утрачивали сознание разницы характеров и положения. По воскресеньям они все трое собирались у Смолина и, взлезая на крышу флигеля, где была устроена обширная голубятня, - выпускали голубей. Красивые сытые птицы, встряхивая белоснежными крыльями, одна за другой вылетали из голубятни, в ряд усаживались на коньке крыши и, освещенные Солнцем, воркуя, красовались перед мальчиками. - Шугай! -просил Ежов, вздрагивая от нетерпения. Смолин взмахивал в воздухе длинным шестом с мочалом на конце и свистал. Испуганные голуби бросались в воздух, наполняя его торопливым шумом крыльев. И вот они плавно, описывая широкие круги, вздымаются вверх, в голубую глубину неба, плывут, сверкая серебром и снегом оперения, всё выше. Одни из них стремятся достичь до купола небес плавным полетом сокола, широко распростирая крылья и как бы не двигая ими, другие - играют, кувыркаютея в. воздухе, снежным комом падают вниз и снова, стрелою, летят в высоту. Вот вся стая их кажется неподвижно стоящей в пустыне неба и, всё уменьшаясь, тонет в ней. Закинув головы, мальчики молча любуются птицами, не отрывая глаз от них, - усталых глаз, сияющих тихой радостью, не чуждой завистливого чувства, К этим крылатым существам, так свободно улетевшим от земли в чистую, тихую область, полную солнечного блеска. Маленькая группа едва заметных глазу точек, вкрапленная в синеву неба, влечет за собой воображение детей, и Ежов определяет общее всем чувство, когда тихо и задумчиво говорит: - Нам бы, братцы, так полетать... Объединенные восторгом, молчаливо и внимательно ожидающие возвращения из глубины неба птиц, мальчики, плотно прижавшись друг к другу, далеко, - как их голуби от земли, -ушли от веяния жизни; в этот час они просто -дети, не могут ни завидовать, ни сердиться; чуждые всему, они близки друг к другу, без слов, по блеску глаз, понимают свое чувство, и - хорошо им, как птицам в небе. Но вот голуби опустились на крышу, утомленные полетом, загнаны в голубятню. - Братцы! Айда за яблоками?! -предлагает Ежов, вдохновитель всех игр и похождений. Его зов изгоняет из детских душ навеянное голубями мирное настроение, и вот они осторожно, походкой хищников, с хищной чуткостью ко всякому звуку, крадутся по задворкам в соседний сад. Страх быть пойманным умеряется надеждой безнаказанно украсть. Воровство есть тоже труд и труд опасный, всё же заработанное трудом -так сладко!.. И тем слаще, чем большим количеством усилий взято... Мальчики осторожно перелезают через забор сада и, согнувшись, ползут к яблоням, зорко и пугливо оглядываясь. От каждого шороха сердца их дрожат и замедляют биение. Они с одинаковой силой боятся и того, что их поймают, и того, что, заметив, -узнают, кто они; но если их только заметят и закричат на них -они будут довольны. От крика они разлетятся в стороны и исчезнут, а потом, собравшись вместе, с горящими восторгом и удалью глазами, они со смехом будут рассказывать друг другу о том, что чувствовали, услышав крик и погоню за ними, и что случилось с ними, когда они бежали по саду так быстро, точно земля горела под ногами. В подобные разбойничьи набеги Фома вкладывал сердца больше, чем во все другие похождения и игры, - и вел он себя в набегах с храбростью, которая поражала и сердила его товарищей. В чужих садах он держал себя намеренно неосторожно: говорил во весь голос, с треском ломал сучья яблонь, сорвав червивое яблоко, швырял его куда-нибудь по направлению к дому садовладельца. Опасность быть застигнутым на месте преступления не пугала, а лишь возбуждала его -глаза у него темнели, он стискивал зубы, лицо его становилось гордым и злым. Смолин говорил ему, скашивая свой большой рот: - Очень уж ты форсишь... - Я не трус! - отвечал Фома. - Знаю я, что не трус, а только форсят одни дураки... Можно и без форсу не хуже дело делать... Ежов осуждал его с иной точки зрения: - Если ты будешь сам в руки соваться - поди к чёрту! Я тебе не товарищ... Тебя поймают да к отцу отведут - он тебе ничего не сделает, а меня, брат, так ремнем отхлещут -все мои косточки облупятся... - Трус! - упрямо твердил Фома. И вот однажды Фома был пойман руками штабс-капитана Чумакова, маленького и худенького старика. Неслышно подкравшись к мальчику, укладывавшему сорванные яблоки за пазуху рубахи, старик вцепился ему в плечи и грозно закричал: - Попался разбойник! Ага -а! Фоме в то время было около пятнадцати лет, он ловко вывернулся из рук старика. Но не побежал от него, а, нахмурив брови и сжав кулаки, с угрозой произнес: - Попробуй... тронь!.. - Я тебя не трону -я тебя в полицию сведу! Ты чей? Этого Фома не ожидал, и у него сразу пропала вся храбрость и злоба. Путешествие в полицию показалось чем-то таким, чего отец никогда не простит ему. Он вздрогнул и смущенно объявил: - Гордеев... - И... Игната Матвеича?.. - Да... Теперь смутился штабс-капитан. Он выпрямился, выпятил грудь вперед и зачем-то внушительно крякнул. Потом -плечи его опустились, и отечески вразумительно он сказал мальчику: - Стыдно-с! Наследник такого именитого и уважаемого лица... Недостойно-с вашего положения... Можете идти... Но если еще раз повторится происшедшее... принужден буду сообщить -вашему батюшке... которому, между прочим, имею честь свидетельствовать мое почтение!.. Фома, наблюдая за игрой физиономии старика, понял, что он боится отца. Исподлобья, как волчонок, он смотрел на Чумакова; а тот со смешной важностью крутил седые усы и переминался с ноги на ногу перед мальчиком, который не уходил, несмотря на данное ему разрешение. - Можете идти, - повторил старик и указал рукой дорогу к своему дому. - А в полицию? -угрюмо спросил Фома и тотчас же испугался возможного ответа. - Это я -пошутил! -улыбнулся старик. - Напугать вас хотел... - Вы сами боитесь моего отца...- сказал Фома и, повернувшись спиной к старику, пошел в глубь сада. - Боюсь? А-а! Хорошо-с! - крикнул Чумаков вслед ему, и по звуку голоса Фома понял, что обидел старика. Ему стало стыдно и грустно; до вечера он прогулял один, а придя домой, был встречен суровым вопросом отца: - Фомка! Ты к Чумакову в сад лазил? -Лазил, -спокойно сказал мальчик, глядя в глаза отцу. Игнат, должно быть, не ждал такого ответа и несколько секунд молчал, поглаживая бороду. - Дурак! Зачем ты это? Мало, что ли, тебе своих яблоков? Фома опустил глаза и молчал, стоя против отца. - Вишь - стыдно стало! Поди-ка, Ежишка этот подбил? Я вот его проберу, когда придет... а то и совсем прекращу дружбу-то вашу... - Это я сам, -твердо сказал Фома. - Час от -часу не легче! - воскликнул Игнат. - Да зачем тебе? - Так... - Квак! -передразнил отец. - А ты уж, коли что делаешь, так умей объяснить это и себе и людям... Подь сюда! Фома подошел к отцу, сидевшему на стуле, и стал между колен у него, а Игнат положил ему руки на Плечи и, усмехаясь, заглянул в его глаза. - Стыдно?.. - Стыдно!.. - вздохнув, сказал Фома. - Вот то-то, дурень! Позоришь и себя и меня... Прижав к груди своей голову сына, он погладил его волосы и снова спросил: - На что это нужно -яблоки чужие воровать? - Да - я не знаю! - сказал Фома смущенно. - Играешь, играешь... всё одно и то же... надоест! А это... - За сердце берет? - спросил отец, усмехаясь. - Берет... - Мм... пожалуй, так!.. Но однако ты, Фома, - брось это! Не то я с тобой круто обойдусь... - Никогда я больше никуда не полезу, - уверенно сказал мальчик. - А что ты сам за себя отвечаешь - это хорошо. Там господь знает, что выйдет из тебя, а пока... ничего! Дело не малое, ежели человек за свои поступки сам платить хочет, своей шкурой... Другой бы, на твоем месте, сослался на товарищей, а ты говоришь - я сам... Так и надо, Фома!.. Ты в грехе, ты и в ответе... Что, - Чумаков-то... не того... не ударил тебя? -с расстановкой спросил Игнат сына. - Я бы ему ударил! -спокойно объявил Фома. - Мм...- промычал его отец. - Я сказал ему, что он тебя боится... вот он почему пожаловался... А то он не хотел идти-то к тебе... - Ну? - Ей-богу! Почтение, говорит, отцу передайте... - Это он? -Да... - Ах... пес! Вот, гляди, каковы есть люди: его грабят, а он кланяется -мое вам почтение! Положим, взяли-то у.него,.может,.на копейку, да,ведь эта копейка ему -как мне рубль... И не в копейке дело, а в том, что моя она и никто не смей ее тронуть, ежели я сам не брошу... Эх! Ну их!.Ну-ка говори -где был, что видел? Мальчик сел рядом с отцом и подробно рассказал ему впечатления дня. Игнат слушал, внимательно разглядывая оживленное лицо сына, и брови большого человека задумчиво сдвигались. - А в овраге спугнули мы сову, - рассказывал мальчик. - Вот потеха-то была! Полетела это она да с разлету о дерево -трах! даже запищала, жалобно таково... А мы ее опять спугнули, она опять поднялась и всё так же - полетит, полетит да на что-нибудь и наткнется, -так от нее перья и сыплются!.. Уж она трепалась, трепалась по оврагу-то... -насилу где-то спряталась... Мы и искать не стали, жаль стало, избилась вся... Она, тятя, совсем слепая днем-то? - Слепая, -сказал Игнат. -Иной человек вот так же, как сова днем, мечется в жизни... Ищет, ищет своего места, бьется, бьется, - только перья летят от него, а всё толку нет... Изобьется, изболеет, облиняет весь, да с размаха и ткнется куда попало, лишь бы отдохнуть от маеты своей... Эх, беда таким людям - беда, брат! - А отчего они так? - Отчего?.. Трудно это сказать... Иной -оттого, что отемнен своей гордыней, - хочет многого, а силенку имеет слабую... иной - от глупости своей... да мало ли отчего?.. Так, день за днем, медленно развертывалась жизнь Фомы, в общем - небогатая волнениями, мирная, тихая жизнь. Сильные впечатления, возбуждая на час душу мальчика, иногда очень резко выступали на общем фоне этой однообразной жизни, но скоро изглаживались. Еще тихим озером была душа мальчика, - озером, скрытым от бурных веяний жизни, и всё, что касалось поверхности озера, или падало на дно, ненадолго взволновав сонную воду, или, скользнув по глади ее, расплывалось широкими кругами, исчезало. Просидев в уездном училище пять лет, Фома, с грехом пополам, окончил четыре класса я вышел из него бравым черноволосым парнем, со смуглым лицом, густыми бровями и темным пухом над верхней губой. Большие темные глаза его смотрели задумчиво и наивно, и губы были по-детски полуоткрыты; но, когда он встречал противоречие своему желанию или что-нибудь другое раздражало его, - зрачки расширялись, губы складывались плотно, и всё лицо принимало выражение упрямое, решительное... Крестный, скептически усмехаясь, говорил про него: - Для баб ты, Фома, слаще меда будешь... но пока большого разума в тебе не видать...


[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ]

Смотрите также по произведению "Фома Гордеев":


Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!


Закрыть ... [X]

8-месячный сын Ксении Собчак подарил букет своей Одежда для молодых мам на лето

Дома фому встретили торжественно отец подарил мальчику Дома фому встретили торжественно отец подарил мальчику Дома фому встретили торжественно отец подарил мальчику Дома фому встретили торжественно отец подарил мальчику Дома фому встретили торжественно отец подарил мальчику Дома фому встретили торжественно отец подарил мальчику